Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 80 страниц)
Время от времени из города приезжает Саша.
Он вернулся в Баку с XI армией, был вскоре демобилизован, откомандирован в университет.
Студенческого в нем пока очень мало – он до сих пор не расстался со своей выцветшей красноармейской гимнастеркой, на ногах у него грубые, стоптанные солдатские ботинки и обмотки.
– Помнишь, Баджи, как я тайком пришел к тебе в Крепость? – спрашивает он, улыбаясь.
– Не утаился! – смеется Баджи в ответ. – Дилявер-хала́ все-таки увидела и наябедничала дяде.
– Попало? – соболезнующе осведомляется Саша.
В глазах Баджи вспыхивает лукавый огонек:
– Дядя – глупый: поверил мне, что старухе померещилось!
– А как мы с тобой читали Пушкина – помнишь?
– «Прими с улыбкою, мой друг…», – бойко начинает Баджи, но тут же осекается. – Забыла, как дальше… – виновато говорит она и, словно оправдываясь, добавляет: – Я теперь хожу в женский клуб, учусь грамоте, азербайджанской.
– Надо бы тебе и русской грамоте учиться.
Баджи разводит руками:
– Кто же будет меня учить?
– Было бы желание – учителя найдутся. Да хотя бы я! Хочешь?
– За добро, как говорится, воздастся добром! – отвечает Баджи, вспыхнув от радости.
В ожидании преподавателя ученица надевает свое лучшее платье, тщательно причесывается, прихорашивается.
Волосы у Баджи черные с синеватым отливом, слегка волнистые. Многие находят их красивыми. Но человек редко ценит то, чем обладает; Баджи, например, нравятся волосы светлые и кудрявые. Однажды перед приездом Саши она нагрела на жаровне шашлычный прут, завила им волосы мелкой кудряшкой. Не обошлось при этом без ожогов.
– Это что за баран? – поморщился Юнус при виде кудряшек. – Сейчас же – под кран!
Пришлось размочить кудри в воде, заплести волосы в тугие косы. Косы еще не успели высохнуть, как появился Саша. Баджи поймала его взгляд, скользнувший но влажным волосам.
– Только что вернулась из бани, – сказала она не моргнув и взялась за учебник.
Слушать, пересказывать сказки, рассказы, заучивать стихотворения – пожалуйста, сколько угодно! Это не составляет для Баджи особого труда; по-русски она говорит довольно свободно, хотя с акцентом и нередко путая падеж и род. Охотно учится она чтению и письму.
Но с грамматикой у Баджи упорные нелады. Подлежащее? Сказуемое? Обстоятельство образа действия? Зачем это нужно, не говоря уж о том, что это малопонятно? Видя, однако, что грамматике Саша придает большое значение, Баджи прикидывается заинтересованной.
Однажды ее все же прорвало:
– Подлежащее, сказуемое? Мужской, женский род? К чему это все?
– Чтоб научиться правильно говорить и писать, – спокойно объяснил Саша.
– А разве я плохо говорю?
– Неплохо, но все же с ошибками.
– Если захочу, не сделаю ни одной.
– Ну, это ты уже перехватила!
– Не сделаю! – упорствует Баджи. – Клянусь сердцей!
– Сердцей? – укоризненно переспрашивает Саша, покачивая головой. – А сердце – какого рода?
– Женского! – отвечает Баджи не задумываясь: все равно не додумаешься – в азербайджанском языке нет родов.
– Неверно.
– Ну, мужского! – легко уступает Баджи,
– Тоже неверно!
Ученица озадаченно разводит руками:
– Неужели среднего?
– А почему это тебя так удивляет? – спрашивает Саша.
Глаза Баджи задумчиво устремляются вдаль:
– По-моему, правильней было бы так: сердце мужчины – мужского рода, женщины – женского.
– Почему?
– Потому что сердце мужчины и сердце женщины совсем разные.
– Разные? Чем?
Он еще спрашивает! Эх ты… подлежащее – сказуемое! Обстоятельство образа действия!.. Видно, только из-за этого и приезжает он сюда из города, студент!
– У мужчин сердце глухое, жесткое, закрытое на замок, – отвечает Баджи.
Что-то вроде упрека слышится Саше в ее словах,
– А у женщин? – спрашивает он.
Баджи загадочно улыбается:
– Подумай-ка сам!
Теперь разводит руками преподаватель,
– Приезжай-ка к нам в Черный город, там мы еще об этом потолкуем! – говорит он на прощанье.
Однажды, после отъезда Саши, Баджи спросила Юнуса:
– Знает Саша, что я была замужем за Теймуром?
Юнус избегает говорить на эту тему – рана еще слишком свежа.
– Спроси сама, – отвечает он уклончиво.
О, как хотелось бы ей, чтоб Саша не знал!..
Баджи не была в Черном городе с тех пор, как ее взял к себе Шамси. Зачем ей было туда ездить? Бродить по грязным лужам? Томиться печалью о матери и об отце?
Совсем иными показались теперь Баджи трубы, и резервуары, и скамейка подле ворот, которые семнадцать лет сторожил Дадаш, встречая идущих на завод рабочих добрым словом «садам!» или «здравствуй!» Все, что некогда ей представлялось большим, словно уменьшилось, все, что когда-то казалось далеким и недоступным, – приблизилось. Как все изменилось!
Баджи постучалась в комнату, где некогда жила. Дверь открыла девочка лет десяти. У нее были черные, аккуратно заплетенные косички, в руке – карандаш.
– Отец еще на работе, а мать в больнице, родила мне сестренку, – сказала девочка, не спуская глаз с гостьи: красивая, без чадры!
– А где отец работает? – спросила Баджи.
– На нашем заводе.
«На нашем!..»
Баджи погладила девочку по голове и огляделась. Стены комнаты были оклеены новыми обоями, пол выкрашен, электрическая лампочка с бумажным самодельным колпаком спускалась с чисто выбеленного потолка. Видно, и здесь нашелся теперь кто-то вроде Юнуса.
И Баджи вспомнила, как жили здесь ее отец и мать в скудости и в нищете и как умерли, не дождавшись счастья. Сердце ее сжалось, и ей захотелось плакать. Но она постыдилась чужой девочки и отвернулась к окну. Здесь, у окна, коротала она дни после смерти матери, глядя на пустырь и грязные лужи, в которых копошились мазутники. Теперь лужи были засыпаны, выровнена изрезанная рытвинами земля и на желтом» свежем песке играли дети.
Совсем иной показалась Баджи и квартира тети Марии. Книжный шкаф занимал теперь место, где прежде стояла узкая полка, а на стене висели большие портреты бакинских комиссаров.
Баджи принялась рассматривать портреты. Два человека ей знакомы: Степан Шаумян, Мешади Азизбеков. Остальных она видит впервые.
– Этот, в косоворотке, – Ванечка Фиолетов… А этот, рядом с ним, – Алеша Джапаридзе… – поясняет тетя Мария.
Многих из этих людей она хорошо знала и теперь охотно рассказывает гостье об их славных делах.
– Остался кто-нибудь в живых? – спрашивает Баджи с надеждой в голосе.
Губы тети Марии печально и сурово сжимаются:
– Никто…
Рассказала тетя Мария и о своей работе – теперь она заведует новым заводским детским садом. Малышей в нем втрое больше, чем в том, куда Баджи приносила рис, изюм, топленое масло.
– Помнишь, Баджи?
– Еще бы не помнить!..
Стал рассказывать о себе и Саша – о своей учебе в университете.
– А кем ты будешь, когда кончишь учиться? – поинтересовалась Баджи.
– Учителем буду, – ответил Саша.
– Подлежащее, сказуемое, обстоятельство образа действия? – улыбнулась Баджи.
– Не только это. Буду учить литературе, истории. Буду рассказывать, как люди жили когда-то, какие были войны, революции, как люди будут жить в будущем.
Баджи вспоминает, что о чем-то подобном слушала уже, стоя у двери комнаты Ага-Шерифа.
– Что ж, это неплохо! – говорит она одобрительно.
Целый день провела Баджи в Черном городе, рассматривала Сашины книги, обедала, ужинала, вдоволь наговорилась и с тетей Марией, и с Сашей.
Перед отъездом Баджи заглянула к старым соседям по первому коридору и уехала, когда уже стемнело, а Саша так и не сказал ни слова о том, о чем обещал поговорить. Может быть, в самом деле сердце кое у кого среднего рода?..
И все чаще Баджи задумывается: женщины и мужчины говорят, что она хороша собой, – почему же не видит, не замечает этого Саша, почему не нравится она ему? Может быть, потому, что он знает про ее замужество, в душе осуждает ее, и обучает грамоте лишь из жалости или по дружбе? А может, скучно ему с ней, потому что она темна и невежественна, а он ученый, студент и так много, много знает, что не о чем ему говорить с ней?
Скорее всего – поэтому!
И Баджи овладевает страстное желание учиться. Она читает все, что попадается ей на глаза: вывески, афиши, обрывки газет, надписи на папиросных и спичечных коробках – все. Она исписывает тетрадь за тетрадью, и с пальцев ее не сходят чернильные пятна. Она даже берется за ненавистную ей грамматику.
Саша не нарадуется на ученицу.
«Правильно!», «Умница!» – все чаще слышит Баджи от Саши и все чаще улавливает в его тоне теплоту.
Однажды Баджи услышала, с какой похвалой он говорил о ней Юнусу. Радость и гордость захлестнули ее.
Вот, оказывается, какой дорогой надо идти к сердцу Саши. А она, глупая, грела на жаровне шашлычный прут, завивала волосы в мелкие кудряшки!
Бесплатные билетыИз всех комнат клуба больше всего Баджи привлекает та, в которой происходят занятия кружка художественной самодеятельности.
Каких только песен не услышишь здесь! Звучат старинные печальные песни о доле людской – «шикеста́», нежные любовные – «гезеллемэ́», веселые шуточные – «мейхане́».
Нередко Баджи вспоминает свою мать Сару. Высоким прерывистым голосом напевала Сара печальные песни без слов. О чем она пела? У кого научилась и для кого пела, сидя на ветхой подстилке, одинокая, смертельно больная? Как не похожи были те напевы на новые песни, какие впервые услышала здесь ее дочь и какие теперь распевает в полный голос!
В доме Шамси и в доме мужа Баджи не раз бралась за тар, за кеманчу, но струны плохо слушались ее пальцев, а о том, чтоб учиться музыке, нельзя было и мечтать. Теперь в клубе музыкант-профессионал обучает участниц кружка, и Баджи быстро совершенствуется в игре. Посмотреть только, как она поднимает и раскачивает над головой свой тар, ни дать ни взять – настоящий тарист!
Баджи любит и потанцевать. Особенно она отличается в женском хороводном танце «гыд галады́». Забавный танец! Танцующие, собравшись в круг, жестами и мимикой изображают кумушек, ведущих между собой шуточную беседу.
– Сейчас вы увидите богатую купчиху! – объявляет Баджи и мигом преображается: лицо ее становится надменным, в движениях сочетаются спесивая самонадеянность и суетливость.
Ругя, заглянувшая в комнату, где происходят занятия кружка, всматривается в танцующую Баджи. Что-то знакомое чудится ей в этой живой карикатуре. Внезапно Ругя осеняет: да ведь это Ана-ханум! Портрет, нарисованный танцем, меток и зол. Младшая жена испытывает подлинное удовлетворение.
– А теперь посмотрите на старуху сплетницу!
Ругя смотрит. Ну, это, конечно, не кто иной, как Дилявер-хала!
– А вот так танцуют ганджинские сельские девушки! – снова объявляет Баджи и снова преображается.
Расставаясь с Ругя, Баджи, как обычно, говорит:
– Приходи почаще!
Но Ругя на этот раз в ответ на приглашение обиженно отворачивается:
– Приходить для того, чтоб смотреть, как ты меня передразниваешь и на смех выставляешь перед людьми?
– Я – тебя? На смех? – восклицает Баджи удивленно. – Когда?
– Да, да! Когда ты ганджинских сельских девушек изображала.
– Да я вовсе и не думала тогда о тебе!
Тон у Баджи искренний, но он не рассеивает подозрений Ругя.
– Брось прикидываться, на это ты мастерица! – говорит она.
Баджи прижимает руку к сердцу:
– Клянусь братом – говорю правду!
Ругя смягчается.
– Кого же, в таком случае, ты изображала?
– Ганджинских сельских девушек… вообще…
Ругя вспоминает далекую мастерскую, где она коротала свой день, сидя на полу за ковровым станком рядом с подругами-ковроткачихами, и как вечером, окончив работу, принимались они за танцы – размять затекшие ноги… Да, пожалуй, Баджи имела в виду не только ее, а их всех, и, значит, незачем зря обижаться. Одно лишь странно: каким образом удалось Баджи, ни разу не видевшей тех девушек-ковроткачих, так верно их изобразить? Неужели только по ее, Ругя, рассказам?..
Время от времени посетительницам клуба, в особенности членам кружка самодеятельности, раздают бесплатные билеты в театр.
Некоторые отказываются от билетов: охотно посещая женский клуб, они, однако, считают, что театр, где женщина может оказаться сидящей рядом с чужим мужчиной – рассадник порока.
«Не скоро, видать, поумнеют наши женщины!» – досадует Баджи.
Сама она охотно взяла бы целый десяток билетов, если б ей дали столько и если б можно было одновременно сидеть в десяти местах и смотреть за десятерых. Во время раздачи билетов она тем не менее делает безучастное лицо: если покажешь, что сильно чего-нибудь хочешь, – не получишь; так нередко бывало в ее жизни. Впрочем, сейчас Баджи напрасно гневит судьбу – в бесплатных билетах ей еще ни разу не отказали…
В ожидании, когда зажгутся огни рампы, заиграет музыка и взовьется занавес азербайджанского сатир-агиттеатра, Баджи разглядывает зрительный зал.
Нет больше женских задрапированных лож, женщины сидят в открытых ложах и в партере рядом с мужчинами; во всем зале – две-три чадры. Кое с кем из женщин Баджи весело перемигивается – на один билет она ухитрилась провести с собой в театр трех подруг. А на тех местах, где некогда покоились неприкосновенные папахи кочи, сейчас сидит она с братом.
– Народу сегодня в театре много, несмотря на траур махаррам! – одобрительно замечает Юнус, оглядывая зрителей.
– Еще бы! – отвечает Баджи. – Тем более, что билеты бесплатные!
– Да, любит наш народ зрелища! – Юнус усмехается и добавляет: – Даже наш дядюшка Шамси, и тот не прочь в эти дни потоптаться во дворе мечети, поглазеть на шебихи, на божественные представления.
Баджи вспоминает, как однажды ей удалось увидеть шебих через забор мечети. Что ни говори, а зрелище это было интересное! Признаться, всплакнула она тогда у забора вместе с другими женщинами, глядя на муки святого имама Хуссейна.
Но вот вспыхивают цветные огни рампы, веселые звуки музыки наполняют зал, взвивается яркий занавес. Перед зрителями – антирелигиозное обозрение. Миниатюры, сатирические и бытовые лубки, частушки, музыкальные интермедии, эстрадные номера! Сцена наполнена пением, музыкой, танцами.
Баджи в восторге. До чего же верно на сцене изображаются муллы с их плутнями! Посмотреть хотя бы на этого: не то мулла Ибрагим с его ленточками и глупыми заклинаниями – бильбили, вильвили, сильвили! – не то мулла хаджи Абдул-Фатах в его красивой абе, сего вечными ссылками на коран и хитрыми проповедями.
Зрители весело и шумно реагируют на обозрение: никогда еще и нигде о плутнях мулл так прямо не говорилось! Аплодисменты и реплики с мест то и дело прерывают спектакль.
Правда, стоят траурные дни махаррама, и верующие созерцают сейчас шебихи во дворах мечетей и томят себя зрелищем мук. Ну и пусть поступают как им нравится! Что же до тех, кто сидит сейчас здесь, в зале сатир-агиттеатра, то скорби в их жизни и без того хватало!
Много удивительного можно увидеть в публике и на сцене первого азербайджанского сатир-агиттеатра, но самым удивительным представляется Баджи то, что женские роли исполняют теперь только женщины – с недавних пор особым декретом Советского правительства запрещено исполнение мужчинами женских ролей. Актрисы азербайджанки! Вдуматься только в эти два слова! Да, сильно, сильно изменились времена!
Брачный возрастЦарский закон, разрешавший женщинам Закавказья вступать в брак с четырнадцати лет, отменен. Издан в Советском Азербайджане декрет, запрещающий женщинам вступать в брак ранее шестнадцати лет.
В городе усиленно обсуждают этот вопрос.
Мулла хаджи Абдул-Фатах, критикуя декрет, говорит:
– На то аллах создал женщину, чтоб ей рожать детей ему на славу. И, значит, чем раньше девушку выдадут замуж – тем лучше. Незачем красть у нее два года!
– Справедливые слова! – охотно соглашается Шамси. – Недаром издавна говорят: девушка в пятнадцать лет должна быть замужем или в могиле… Поэтому-то и брал я себе в жены девушек помоложе: Ана-ханум было едва четырнадцать, Ругя – пятнадцать. И племянницу мою, Баджи – хотя, сам знаешь, она у меня непутевая, – выдал в пятнадцать. Вот только с дочерью моей Фатьмой чуток опоздал – выдал ее в шестнадцать…
Толкуют о брачном возрасте и Ана-ханум с дочкой.
– Меня выдали в четырнадцать, – говорит Ана-ханум, – и что же, разве я плохо жила? А тебя вот выдали в шестнадцать. Разве ты живешь лучше?
Фатьма вспоминает о неприветливости Хабибуллы, его придирчивости, изменах и отвечает, вздыхая:
– Нет, не лучше.
– То-то и есть! – подхватывает Ана-ханум. – Да если аллах захочет, он даст счастье той, что выйдет замуж в девять лет, а не захочет – лишит счастья ту, что просидела в девках до девяноста девяти…
Разумеется, имеет свою точку зрения и Хабибулла.
Он считает, что азербайджанка но самой своей природе, по своему раннему созреванию, резко отличается от женщины северной, русской. По его мнению, царский закон, учитывавший это, был разумен и справедлив. Вывод: не следовало старый закон отменять и издавать декрет.
Своей точки зрения Хабибулла, конечно, не излагает во всеуслышание. Напротив, он всюду и везде ратует за новый декрет. Однако подлинные его мысли беспокойно бродят в нем и ищут выхода.
Вскоре на дискуссионной странице газеты Хабибулле удается поместить заметку, посланную им от имени рядового читателя и подписанную «Хабиб». Осмотрительней было бы, конечно, подписать такую статью полным псевдонимом, но тогда ничто не напоминало бы об ее подлинном авторе, а это тоже не отвечает интересам Хабибуллы: в глубине души он лелеет надежду, что кто-нибудь из бывших друзей угадает за подписью «Хабиб» его, Хабибуллу, и удивится его смелости. С другой стороны, скромное «Хабиб» – мало, что ли, есть на свете Хабибов! – не бросается в глаза и в то же время щекочет самолюбие автора, вызывая в памяти времена, когда он подписывал свои статьи более внушительно и пышно – «Хабибулла-бек Ганджинский».
Написать статью о брачном возрасте – даже для дискуссионной страницы и даже анонимно – Хабибулле, однако, нелегко.
Не потому, конечно, что ему нечего сказать – мыслей у него хоть отбавляй! И не потому, что он плохо владеет пером – перо у него бойкое. Трудность заключается в том, что хочется выразить свои подлинные мысли возможно ясней, а приходится – чтоб не выдать себя с головой – выражать их туманно, завуалированно. Нужно хитрить, изворачиваться.
И вот рядовой читатель Хабиб пишет в статье, что довелось ему недавно побывать в одном из районов Азербайджана – называет даже для убедительности город Муху – и присутствовать там на суде, где слушалось дело пастуха, обвинявшегося в женитьбе на четырнадцатилетней. Когда суд приговорил виновного к лишению свободы, жена осужденного зарыдала: «Куда я теперь пойду? Я сирота. Кто меня будет кормить?»
Пишет он и о том, что довелось ему в другой раз – и теперь упоминает город Закаталы – разговориться с одним арестованным деревенским парнем. «Взяли меня за то, что жена моложе, чем разрешает декрет, – сказал ему парень. – Я единственный мужчина в семье. Хлеб в поле гибнет, хозяйство развалилось. Мать, жена, сестра голодают».
Еще о многом подобном пишет тот, под личиной которого скрывается Хабибулла, рассказывает, как трагично подчас оборачивается для людей новый декрет о брачном возрасте. Не забывает автор и намекнуть, что следовало бы этот декрет пересмотреть и снова снизить брачный возраст, и завершает свою статью красивыми словами: «Пусть возьмет верх принцип гуманности!..»
Дискуссионную страницу обсуждают также Юнус и Саша.
– Далось же некоторым это «раннее созревание»! – возмущенно восклицает Саша. – Хотят под свои мракобесные взгляды подвести «научную» основу. Демагоги! Умственно-то ведь как южанка, так и северянка в четырнадцать лет еще девочка, почти ребенок. Как она может решать, за кого ей выходить замуж? Как она может воспитывать детей, когда еще сама нуждается в воспитании? Пусть сначала окончит школу второй ступени, духовно разовьется, а потом уже сознательно выбирает себе мужа.
– И сестра никогда бы не вышла замуж за Теймура, если б была постарше, – вставляет Юнус угрюмо.
– Ни за что бы не вышла! – убежденно подхватывает Саша. – Уверен, что она теперь без ужаса не может вспомнить тот шаг.
– Она все спрашивает, знаешь ли ты про ее замужество, – стыдится тебя.
– В том была не вина ее, а беда.
– Да, – соглашается Юнус и задумчиво добавляет: – Сестра достойна не такого человека, как тот негодяй.
– А помнишь, ты говорил: «Такую сестру я знать не хочу!»
– Не будем, Саша, об этом вспоминать… – Юнус берет в руки газету. – Интересно, кто этот писака: Хабиб?.. Уж не наш ли милый друг Хабибулла?
– Похоже на него. Во всяком случае, из той братии!..
Хабибулла оказался легким на помине. Спустя несколько дней Юнус, будучи в городе, увидел на улице знакомую тщедушную фигурку, движущуюся ему навстречу.
Юнус хотел уклониться от встречи – не стоит марать руки об эту дрянь, поскольку негодяй уже посидел там, где следует!
Но Хабибулла первый учтиво ему поклонился и, преградив дорогу, почти силой сунул ему свою руку.
– Можешь меня поздравить, Юнус, я уже работаю в наркомпросе! – сказал он тоном исправляющегося грешника, одновременно заискивающе и самодовольно.
– Что же ты там делаешь? – насмешливо спросил Юнус.
– Читаю лекции на темы о литературе и культуре.
Юнус покачал головой:
– Скажу откровенно, я бы на твои лекции не ходил и другим не посоветовал бы ходить!
– Почему?
– Потому, что недавно ты читал совсем другие лекции, помнишь?
Хабибулла обиженно поджал губы.
– Ты все о старом, Юнус! Но, если позволишь и мне быть откровенным, то я скажу: старое ты хулишь, а сам, извини меня, отстаешь от жизни.
– Уж не потому ли, что не хожу слушать твои лекции? – спросил Юнус с усмешкой.
Хабибулла, казалось, только и ждал этого вопроса.
– Именно потому, Юнус, именно потому! – воскликнул он. – Не веришь ты, видно, что я понял свои ошибки и могу быть полезным нашей советской власти… – Он сделал ударение на слове «нашей»… – И вот послушай-ка… – Хабибулла извлек из туго набитого портфеля газету и, уставившись в нее темными стеклами своих очков, прочел: – «Наши национальные республики настолько бедны пока местными интеллигентными работниками, что каждого из них следует привлекать на сторону советской власти всеми силами…» – Он многозначительно подчеркнул: – Каждого из них!.. Всеми силами!.. – Затем он быстро сложил газету и, сунув ее в карман потертой толстовки, которую носил теперь вместо пиджака, с укоризной взглянул на Юнуса.
Юнус не нашел, что ответить.
– Надо, товарищ Юнус, внимательнее читать газеты! – сказал Хабибулла неожиданно покровительственным топом, хлопнул себя по карману, куда спрятал газету, и распрощался с видом победителя.
Юнус с изумлением поглядел ему вслед.
Вечером он рассказал об этой встрече Кафару.
– Неладно, если такие люди будут работать рядом с нами… – закончил он хмуро. – Я ведь Хабибуллу-бека знаю хорошо!
– Что-то он не то говорит, твой Хабибулла-бек… – пробормотал Кафар, задумчиво покачивая головой. – В каком это номере газеты было – не помнишь?
Они прошли в красный уголок, разыскали газету, внимательно прочли вслух всю статью, на которую сослался Хабибулла. Вслед за словами, процитированными Хабибуллой, стояла фраза:
«Меры эти ни в коем случае не должны осуществляться путем каких бы то ни было уступок в принципах марксизма и, напротив, предполагают систематическую борьбу за эти принципы… Привлекать людей к ответственной работе нужно с серьезнейшим отбором…»
Юнус и Кафар переглянулись.
«Надо, товарищ Юнус, внимательнее читать газеты…» Конечно, надо! И при этом гораздо внимательнее, чем их читает Хабибулла!
– Плохо кончит он, этот негодяй, – сказал Юнус.
Кафар решительно поддержал:
– Несомненно!..
Вопрос о брачном возрасте обсуждался и в женском клубе, на собрании. По поручению городского комитета партии докладчиком здесь выступает Газанфар.
– Это член нашего райкома, Газанфар, он живет с нами в одном доме! – с гордостью сообщает Баджи сидящей рядом Ругя, указывая на Газанфара, поднявшегося на трибуну. – Мы с ним друзья! – шепчет она. – Хороший, умный человек!
Взор Ругя устремляется к трибуне. Хороший, умный он, этот Газанфар, или нет – об этом можно будет судить после того, как он выскажется, а что мужчина он статный и приятный – так это видно с первого взгляда!..
Докладчик говорит:
– Чаще всего девушек выдавали замуж в раннем возрасте, чтоб сбыть из дому лишний рот.
Ругя подталкивает Баджи:
– Правильно он говорит, твой сосед! Помнишь: Семьдесят два?
Баджи снисходительно кивает: еще бы неправильно говорить такому человеку!
– Иногда же, – продолжает докладчик, – девушку торопились выдать замуж чтоб получить от жениха подарки, деньги.
Баджи кажется, что теперь Газанфар имеет в виду именно ее. Она, в свою очередь, подталкивает Ругя и шепчет с недоброй усмешкой:
– А так – благодарение твоему уважаемому супругу! – было со мной!
Следовало бы, конечно, жене вступиться за своего мужа, когда о нем говорят в таком тоне, но что скажешь против правды?
Вслед за докладчиком одна за другой выступают женщины. Много обид накопилось у них в душе – хочется высказаться! Они говорят об унижениях, оскорблениях, побоях, которые им пришлось претерпеть в свое время и которые – нечего греха таить – приходится кое-кому терпеть и по сей день. Непривычные к публичным выступлениям, женщины говорят волнуясь и сбивчиво, но в их словах явственно звучит протест против прежних порядков и вера в новую, лучшую жизнь.
– Я бы тоже кое о чем рассказала, – горячо шепчет Баджи, нетерпеливо ерзая на стуле.
– А ты расскажи! – подбадривает ее Ругя. – Бояться теперь некого: Теймур твой, слава аллаху, за решеткой!
Эх, была не была!..
Впервые в жизни стоит Баджи на трибуне. Смело и откровенно рассказывает она о днях своего замужества – о том, как муж заставлял ее, девчонку, пить водку, запирал на ключ, не давал учиться, готов был проиграть в карты. Пусть люди знают обо всем: может быть, ее горький пример послужит предупреждением для других! Впрочем, теперь иные времена, и, надо думать, подобное ни с кем больше не случится.
Сидящие в зале женщины сочувственно кивают: у многих жизнь не слаще! Но, в самом деле, теперь иные времена, и нужно надеяться на лучшую жизнь.
Под одобрительные возгласы зала, провожаемая ласковым взглядом Газанфара, Баджи возвращается на место. К ней подходит Софиат с девочкой на руках, вторая цепляется за юбку матери.
– Чего тебе? – неприветливо спрашивает Баджи: нелегко забыть брошенный в лицо грязный мешок.
– Хорошо ты говорила… – начинает Софиат.
– В похвалах твоих не нуждаюсь! – обрывает ее Баджи.
Софиат шепчет виновато:
– Ты на меня не сердись…
Баджи хмурится: пусть скажет спасибо, что оставила ее тогда в живых! Но из глаз Софиат выкатываются слезы, медленно ползут по впалым щекам, и Баджи сразу смягчается:
– Ну ладно, ладно…
Пошарив за пазухой, Софиат вытаскивает маковую лепешку.
– Возьми, Баджи…
– Я сыта, дай ребенку!
– Прошу тебя, возьми!
Баджи берет лепешку, сует ее в рот старшей девочке Софиат.
«Нелегко ей с детьми, дома еще – третий, – думает Баджи. – Надо будет давать ей работу полегче…»
Громкий женский голос прерывает размышления Баджи:
– Хорошо, если б закон не разрешал выходить замуж моложе восемнадцати!
– А то и двадцати! – раздается другой женский голос.
– А я бы за этих собак-мужчин и вовсе запретила бы выходить! – взвизгивает вдруг какая-то подслеповатая старуха: видно, несладко прошла ее жизнь в замужестве.
– Ну нет, бабушка, это ты уже хватила через край! – добродушно восклицает Газанфар.
– Хотела, как говорится, подправить бровь, а выколола глаз! – подхватывает чей-то молодой веселый голос.
– Без мужчины женщина – все равно что печь без дров! – вторит ей другой задорный голос.
В зале смех, вольные шутки. Газанфар, сдерживая улыбку, с трудом водворяет порядок…
Разговор о брачном возрасте возникает и в доме Арама.
– Ты, Газанфар, я слышала, хорошо выступал на собрании, в женском клубе? – говорит Розанна разливая чай.
Похвалы обычно смущают Газанфара, и он старается уклониться от ответа.
– Женщины там хорошие, – говорит он. – Все как одна одобрили декрет. Молодцы!
– Хорошие, ты говоришь, те женщины? – лукаво переспрашивает Розанна. – Что же ты там не приискал себе невесты? Выбор большой!
Газанфар чувствует, что приперт к стенке: ох, уж эта Розанна! – не упустит случая, чтоб не поддеть его.
На помощь Газанфару спешит Арам:
– Да что ты жена, пристаешь к человеку с женитьбой? Пусть живет как нравится!
Розанна бросает на мужа строгий взгляд:
– Может быть, скажешь, холостым жить лучше?
Нет, этого Арам не говорит.
– То-то же, – смягчается Розанна. – А Газанфар твои других учит, кому когда выходить замуж, а сам сидит в бобылях! – Она поворачивается к Газанфару. – Ну, в самом деле, скажи, когда же ты наконец женишься?..
Когда же он, Газанфар, женится?
Да почему, скажите на милость, это так беспокоит Розанну? Почему и многие другие нередко обращаются к нему с подобным вопросом, шутя или всерьез? Неужели у него такой одинокий, заброшенный вид?
А он сам, Газанфар, – разве он чувствует себя одиноким, заброшенным? Нет, конечно нет! Разве можно чувствовать себя таким, когда вокруг тебя хорошие люди и кипит работа? Стоит побыть пять минут у него в райкоме, чтоб убедиться, что только глупые и злые люди выдумали такое слово: одиночество!
И все же… Возвращаясь по вечерам домой, Газанфар нередко думал: как было бы приятно, если б окно его дома было освещено и дверь открыла бы любящая жена. Он сидел бы рядом с ней, рассказывал о проведенном дне, о своих делах. Они вместе радовались бы всему, что удалось сделать за день, посетовали бы на неудачи. Может быть, она дала бы ему разумный совет?
Кто это – она?
Она еще не встречалась Газанфару, несмотря на его уже не юные годы, и все же нередко он обращал к ней свои мысли и чувства, как если б она уже существовала. Кто знает, быть может, Розанна права, и в самом деле настало время жениться?..
Много дум вызвал вопрос о брачном возрасте и у Баджи. Прежде ей не раз доводилось слышать, как говорили о ком-нибудь из женщин:
– Ей уже восемнадцать – прошла ее молодость!
А теперь она часто слышит:
– Тебе всего восемнадцать – все у тебя, сестра, впереди!
