Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 80 страниц)
Быстро прошла короткая апшеронская зима, и прошумели мартовские ветры. Дважды поспел в окрестных садах инжир и подули осенние ветры. Не успела Баджи оглядеться, как снова начались занятия и оказалась она на втором курсе.
Ученье дается Баджи легко. Но все же встречаются трудности, и тогда ее охватывает тревога: справится ли она с ними и сколько их еще впереди? А вслед за тревогой порой приходит уныние: не окончить ей техникума, не стать актрисой.
Неприятно с такими чувствами идти к Виктору Ивановичу, невесть зачем пригласившему ее сегодня к себе домой!
Баджи застает Виктора Ивановича священнодействующим над приготовлением кофе. Семьи у Виктора Ивановича нет – его любимая жена давно умерла, – и теперь все хозяйство ведет властная старушка экономка, оставляющая за хозяином лишь право варить на спиртовке кофе по своему вкусу.
– Рад тебя видеть! – приветливо встречает Виктор Иванович Баджи, на миг отводя глаза от бурлящей коричневой пены в кофейнике. – Проходи в мою комнату!
В ожидании хозяина Баджи рассматривает его жилище.
В свое время Виктор Иванович исколесил страну, собирая попутно всяческие раритеты, и теперь следы его давних странствий видны в его жилище на каждом шагу. Вот древняя потемневшая икона, вот старинная шашка с выщербленным клинком, вот неуклюжая пистоль с двумя курками в виде птичьих клювов. А вот этюды маслом, написанные рукой хозяина: широкая Волга, неведомые зеленые леса, горы Кавказа в туманной дымке облаков.
В этой комнате Баджи не впервые, но всякий раз она испытывает восхищение: какое великое множество чудесных красивых вещей! Стыдно вспомнить, что когда-то они побудили ее назвать Виктора Ивановича бывшим буржуем!
Хозяин входит с кофейником в руке, расстилает на столе свежую накрахмаленную салфетку, достает из горки две фарфоровые чашки. Затем нарезает топкими ломтиками хлеб, сыр, колбасу, наливает в чашки дымящийся кофе.
– Ты что-то невеселая сегодня? – спрашивает он гостью.
На лице Баджи появляется удивленная улыбка:
– Невеселая?
Быть может, кто-либо другой поверил бы этой улыбке – не зря ведь прошла Баджи первый курс актерского мастерства, – но Виктора Ивановича не обмануть: именно потому и пригласил он Баджи к себе, заметив, что у нее возникли какие-то трудности в учебе. Он только не хочет первым заговорить об этом, не торопится огорчить свою ученицу.
Мало-помалу, однако, правда выплывает наружу.
– В этих случаях нужно поступать так… – говорит Виктор Иванович и приводит примеры из сценической жизни прославленных русских актрис – Ермоловой, Савиной, Комиссаржевской.
Баджи вздыхает:
– Им было легко – не то что нам, азербайджанкам или узбечкам, – они были хорошо грамотны, никто в них не кидал камнями, никто не подстерегал их с ножом в руке. Им было легко – счастливицам!
– Напрасно так думаешь, – возражает Виктор Иванович и рассказывает Баджи о суровой жизни, о жестоких испытаниях и разочарованиях, выпадавших порой даже на долю великих актрис прошлого. – Недавно вышла книга воспоминаний Марии Гавриловны Савиной – возьми в нашей библиотеке, прочти…
И вот эта книга в руках Баджи и жизнь русской актрисы прошлых дней проходит перед ее глазами на страницах книги. О, какая это была нелегкая жизнь!
– Я бы, наверно, не выдержала – ушла бы со сцены! – говорит Баджи, делясь с Виктором Ивановичем своими впечатлениями о книге.
– Ну, значит, и не стала бы тем, кем стала Мария Гавриловна! – слышит она суровый ответ.
По совету Виктора Ивановича Баджи смотрит в русском театре «Без вины виноватые» Островского.
Печаль закрадывается в сердце Баджи, когда по ходу пьесы Кручинина произносит: «Лавры-то потом, а сначала горе и слезы!»
– У актрис, видно, всегда сначала горе и слезы? – сокрушенно говорит она Виктору Ивановичу, едва заходит у них разговор о виденной ею пьесе, и морщинки тревоги прорезают ее лоб.
– Нет! – горячо восклицает Виктор Иванович. – Нет! Горе и слезы нашим актрисам, и особенно молодым, сейчас не к лицу: слишком много у них дел, радостей в учебе и в труде!.»
В этом можно убедиться, наблюдая, скажем, за Халимой.
Халиме, правда, многое в учебе дается трудней, чем другим, – мешает недостаточное знание азербайджанского и русского языков.
Бывает, кое-кто решается подтрунить над тем, с какими ошибками и как, искажая произношение, говорит узбечка Халима по-азербайджански. В таких случаях Баджи резко одергивает насмешников:
– Прислушайтесь-ка лучше, как вы говорите по-русски!
Сала Халима, впрочем, ничуть не унывает. Изо дня в день отдает она по часу на изучение русского и азербайджанского языков. В русском ей помогает Виктор Иванович, в азербайджанском – Баджи, и Халима заметно продвигается, совершенствуется. Да, радуют Халиму учеба и труд!
А вот другую подругу Баджи – Телли, – ту учеба и труд что-то не очень привлекают.
Однажды, исполняя сценическое задание, Телли сбилась. Виктор Иванович поправил ее, подсказал. Телли снова сбилась, понесла отсебятину.
– Да ты, мой друг, и текста-то совсем не знаешь – не выучила! – воскликнул он. – А если актриса путает текст еще до спектакля, то что же будет с ней, когда она предстанет перед зрителями?
– А для чего в таком случае суфлер? – буркнула Телли.
– Суфлер? – голос Виктора Ивановича зазвучал строже. – Сколько раз я говорил, что рассчитывают на суфлера плохие актеры, а хорошие рассчитывают только на самих себя! Плохо, Телли, плохо ты приготовила урок, стыдись! – Виктор Иванович с досадой махнул рукой.
Оставшись наедине с Баджи, Телли угрюмо промолвила:
– Слышала ты, как он на меня кричал?
– Он не кричал, Телли, а учил тебя, – ответила Баджи.
Телли обиженно поджала губы:
– Когда ты Виктору нагрубила, я тебя защищала, а теперь, когда он меня обидел, ты за него!
Баджи вспомнила, как бросила Виктору Ивановичу это злосчастное «сами можете не ходить!» и как что-то дрогнуло в ответ в его глазах.
– Быть может, и не следовало защищать меня тогда, – заметила она тихо.
– Не понимаю тебя…
– Да ведь Виктор Иванович… – И Баджи рассказала Телли то, что знала о нем от Ага-Шерифа, и о чем долго умалчивала, стыдясь усугубить свою вину в глазах товарищей.
Но Телли в ответ только небрежно фыркнула:
– Подумаешь, барин какой! Он не смеет говорить со мной в таком тоне!
– Слишком много у тебя самолюбия, Телли! – сказала Баджи с укоризной.
– А у тебя его слишком мало – видать, не привили с детства! – огрызнулась Телли.
Неужели Телли намекала на то, что детство Баджи прошло в бедности, а бедность, как известно, с самолюбием часто не в ладах? О, как хотелось Баджи ответить на эту дерзость еще большей! Но она понимала состояние подруги и сдержалась. Придет время – Телли сама все поймет!
Честное комсомольскоеМысль о вступлении в комсомол не покидает Баджи вот уже несколько месяцев.
Кое-кто пытается отговорить ее – пугает трудностями, нашептывает слова сомнения:
– Азербайджанка – в комсомоле? Как-то непривычно!
Баджи злится: опять это «непривычно!» А кроме того, неверно: в одном только Баку есть уже сотни комсомолок-азербайджанок.
Некоторые предостерегают:
– Смотри, Баджи, не было бы беды! Слишком много у нас врагов.
Вот трусы! Она еще несколько лет назад не побоялась пойти в клуб, а ведь это было тогда для женщины еще труднее и непривычнее, чем теперь комсомол! Что же касается врагов, то еще больше есть у женщины-азербайджанки друзей!
Нашлось о чем поговорить и Чингизу:
– Ничего дурного, пожалуй, про комсомол не скажешь, но только стыдно, Баджи, вступать туда в твои годы – не девочка!
Стыдно? Нет, это не то слово! Правда, немного неловко, ибо для каждого возраста есть свой удел. Но что поделаешь, если жизнь так сложилась, что все идет наоборот: сначала ее выдали замуж, затем она стала учиться в клубе и только сейчас, уже взрослой, собирается иступить в комсомол.
Решающими все же были слова Газанфара о том, что комсомольцы – младшие братья, а комсомолки – младшие сестры партии. Ну кому же не лестно войти в такую славную семью?
Халима горячо поздравила Баджи: с год назад она сама вступила в комсомол, и теперь подруги и впрямь стали словно сестры.
Телли, напротив, представилось, что комсомол воздвиг между ней и Баджи стену.
– Дался тебе этот комсомол! – проворчала она ревниво. – Что ты в нем находишь?
– Комсомол, во-первых, против чадры… – Баджи загнула палец.
– Я чадру и так не ношу! Это только старые дуры носят.
«Напомнила бы я тебе про твою мать, да только, как говорится: кто любит свою мать – не станет обижать чужую», – подумала Баджи и, загнув второй палец, продолжала:
– Во-вторых, комсомол – за культуру, за женское образование.
– Я и так грамотна! Меня еще до революции отец отдал в закрытую школу для мусульманок, и не в какую-нибудь, а в русско-мусульманскую Александрийскую школу, куда отдавали девочек из богатых домов. Правда, там нас не столько обучали наукам, сколько мучили молитвами – до и после еды, в начале и в конце занятий, – заставляли, когда полагается, держать пост и траур, но нас все же научили читать и писать по-азербайджански и по-русски.
– Посидела бы ты в наказание за русскую книжку в той закрытой школе, в какой сидела я, в подвале, иное насчет комсомола запела бы. Ты хвалишься: закрытая женская школа для мусульманок. А пот в театральный техникум родные тебя не пускали!
– Они – старые люди и по-своему были правы. Что ни говори, а актрисы все же легкомысленные женщины.
– Может быть, скажешь, что и мы станем такими? Халима, например? Или я?
– Не очень-то Халиме с ее рябинами придется опасаться этого, если б и захотелось!
Баджи горделиво подбоченилась:
– А мне?
– Ты – другое дело, – признала Телли. – Тебя не сравнить с Халимой… Но все же…
– Хватит! – оборвала ее Баджи. – Знала бы я, что ты такого мнения об актрисах, не унизилась бы из-за тебя перед одним человеком в Наркомпросе!
Телли надулась:
– Не думала я, что станешь меня попрекать за помощь. А еще считаешься подругой.
Баджи спохватилась: всегда ее подводит язык!
– Быть может, если бы ты в свое время обратилась в комсомол, не пришлось бы тебе слышать то, что услышала сейчас от меня, – сказала она.
– Это почему же?
– Комсомол обязан помогать нам, молодым женщинам.
– Помогать нам должны отец, муж, брат.
– Сегодня отец жив, завтра мертв. Так и с моим отцом было в один дурной день. Мужья? Ах, Телли! Многие из них не столько женщинам помогали, сколько их обижали. Братья? Не думай, что всем так повезло с братом, как мне. Что же до комсомола, то он не умрет, не обидит и для каждой из нас всегда как добрый брат.
Телли упорствует:
– Как-нибудь сама себе помогу!
– Так же, как с учебником по анатомии?
– Каждая действует как умеет!
– Нет, Телли, нет! Это прежде женщины боролись за свои права хитростью и обманом. Я сама на этот счет была не промах!.. – Глаза Баджи искрятся озорством: есть о чем вспомнить! – Но теперь… – Баджи снова становится серьезной, – теперь обманом и хитростью далеко не уйдешь, многого не возьмешь. Теперь надо бороться открыто, правдой, а учат нас этой правде партия большевиков и комсомол. Поверь мне, Телли, честное комсомольское!
Честное комсомольское!
В свое время, девчонкой, Баджи божилась: «Пусть сдохну, если я вру!» Врала она часто – невозможно было не врать – и удивлялась, что остается жить. Став старше, она, если ей не хотели верить, поднимала глаза к небу и восклицала: «Клянусь аллахом!» Случалось, она нарушала клятву, но и тогда аллах ее не убивал – видно, много, у него было дел поважнее! Да, не всегда легко было сказать правду или сдержать слово, но вот теперь ей уже незачем лгать, и если все же в ее словах усомнятся, она будет говорить: «Честное комсомольское!» И ей поверят, потому что слова эти означают: если я говорю неправду, значит я недостойна быть членом ленинского комсомола!
В стрелковом кружкеНет кружка, к которому Баджи оставалась бы равнодушной.
Вот, скажем, кружок кройки и шитья. Очень полезный кружок! Можно самой скроить и сшить платье по своему вкусу, сэкономив при этом деньги на что-нибудь другое. На книги, скажем. Книги-то ведь самой не написать.
Или, к примеру, фотокружок. Не бежать же за фотографом всякий раз, когда увидишь что-либо красивое или интересное, что захочется запечатлеть. А так – щелкнешь, и готово!
Нет кружка, членом которого Баджи не хотела бы состоять. Но больше всего ее привлекает кружок стрелковый.
Глаз у Баджи зоркий, рука твердая, спокойная. Выстрел! Влево, чуть выше центра мишени, появляется след от пули. Еще раз! След ложится вправо, чуть ниже центра. И– в третий раз! Пуля пронзает самый центр.
Баджи кладет винтовку на прилавок и торжествующе оглядывается: ловко?
Чингиз говорит:
– Такой красавице, как ты, к лицу роза, а не ружье!
Баджи страдальчески морщится:
– Надоел ты со своими любезностями!
Телли, напротив, склонна поддержать Чингиза:
– Фехтование для женщины – это я еще понимаю: красиво и может пригодиться на сцене. Но, Баджи, скажи на милость, к чему женщине ружье?
– А если будет война?
– Не будет!
– В газетах пишут, что враг не спит.
– Если даже на нас нападут – разве смогут женщины воевать?
– А почему же нет? Мало, что ли, женщин воевало в гражданскую войну?
– Это воевали русские женщины, а не наши.
– Азербайджанки тоже в свое время воевали.
– Где? Когда? Что-то я не слыхала!
– А Хеджер, жена Качаха-Наби? Она помогала своему мужу бороться против царских чиновников, громить усадьбы беков и караваны купцов.
– Вот чудачка! Так ведь это сказка!
– Во-первых, не сказка, а героический эпос, – плохо ты слушала Ага-Шерифа. А во-вторых, если даже сказка, – немало из того, что было когда-то сказкой, стало затем былью. – Взгляд Баджи затуманивается. – Ах, Телли! Если б ты знала, как я люблю сказки, легенды!..
Телли пожимает плечами:
– Я уже вышла из того возраста, чтоб увлекаться байками для детей!
– Дело не в возрасте. Ты не обижайся, Телли, если скажу, что равнодушны к сказкам, по-моему, только дурные люди.
– Это еще почему?
– Потому что сказки, как я понимаю, – это мечты хороших людей о счастливом будущем человека. Они непременно сбываются, эти мечты, раньше, позже. Но кто же, как не дурные люди, равнодушны к мечтам о счастье человека?
До Телли не доходит философия сказки, развиваемая Баджи.
– Скажи лучше прямо: неужели ты, женщина, пошла бы воевать? – спрашивает она с вызовом.
– Пошла бы! Нашим женщинам теперь есть что защищать!
– А для чего в таком случае у нас солдаты, красноармейцы, если будут воевать женщины, актрисы?
Для чего? Ах, Телли, неправильно ты понимаешь жизнь! Ведь если сыновья защищают свою мать-родину, неужели дочерям будет стыдно стать плечом к плечу с братьями?
Телли безнадежно машет рукой:
– Ты, Баджи, фантазерка!..
Фантазерка, чудачка… Как только не называют Баджи кое-кто из ее товарищей и подруг! Баджи, однако, не обижается: пусть Телли и Чингиз острят сколько угодно, ома от своего мнения не отступит!
«Ромео и Джульетта»Гамид прочел Баджи переведенные им на азербайджанский язык сцены из «Ромео и Джульетты» Шекспира.
– Скоро мы будем работать над отрывками из пьес, – сказал Гамид, закончив чтение. – Я задумал поставить «Сцену у балкона» и получил от Виктора Ивановича согласие на учебную постановку. Какого ты мнения об этой сцене?
Слова любовных признаний Ромео и Джульетты еще звучат в ушах Баджи.
– Прекрасная сцена! – взволнованно восклицает Баджи. – Пожалуй, лучшая из тех, что ты прочел.
– А в роли Джульетты ты была бы лучше любой из наших девушек! – подхватывает Гамид.
– Так полагалось бы говорить Чингизу!
– В данном случае он был бы прав. Впрочем, я говорю тебе не комплимент, а делаю серьезное предложение: прошу, прими участие в моей зачетной постановке «Сцена у балкона» из «Ромео и Джульетты».
– Неужели в роли…
– Джульетты, разумеется!
Баджи едва переводит дух: она будет играть шекспировскую Джульетту! Лицо Баджи озаряется радостью, она поспешно восклицает:
– Ловлю тебя на слове – я согласна!
– А мне остается тебя поблагодарить! – удовлетворенно говорит Гамид.
Баджи озабоченно спрашивает:
– А кому ты предложишь роль Ромео?
– Ясно кому: Чингизу! Он ведь у нас красавец, покоритель сердец, – чем не Ромео?
В тоне Гамида сквозит насмешка. Уж не ревнует ли он ее?..
И вот Баджи и Чингиз под руководством Гамида репетируют «Сцену у балкона».
Когда Чингиз-Ромео доходит до слов:
Любовь не останавливают стены,
Она в нужде решается на все!..
он, пользуясь возможностью, совсем не по-сценически обнимает и крепко целует Баджи в губы.
Трах-х!..
Звонкой пощечиной Баджи нарушает пафос мизансцены.
– Ты, видно, в самом деле воображаешь, что ты Ромео! Осел!.. – Баджи брезгливо вытирает ладонью губы, лицо ее пылает гневом.
– Русские, видать, ей нравятся больше! – бросает Чингиз, с кривой усмешкой, потирая покрасневшую щеку.
Баджи немедля награждает его второй пощечиной.
– Получай, националист, и не суй свой нос куда не следует!
Рука у Баджи тяжелая. Чингиз вскипает. Он готов броситься на Баджи, но Гамид успевает заслонить ее собой.
Чингиз много сильней болезненного Гамида – ему ничего не стоит оттолкнуть его и расправиться с Баджи, – но он, прочтя в глазах Гамида решимость не дать Баджи в обиду, сдерживает себя. Шайтан с ней, с этой недотрогой! Придет время – узнает, что значит оскорблять Чингиза!
Присутствующие удовлетворены: крепко, но справедливо! Телли, однако, испытывает двойственное чувство: конечно, это полезный урок Чингизу, чтоб не заигрывал с другими, но вместе с тем Баджи слишком много берет на себя – не ей учить Чингиза оплеухами. А Баджи все еще в гневе: она охотно влепила б Чингизу третью пощечину– ведь из-за этого наглеца сорвалась так удачно начатая репетиция…
О происшедшем поставлен вопрос на комсомольском собрании.
Кое-кто поддерживает Баджи: женщина должна отстаивать свое достоинство и честь!
Но многие осуждают ее.
– Есть другие способы отстаивать честь и учить таких, как Чингиз, – считает Гамид.
– Руки свои женщинам нужно беречь для других, более полезных дел! – поддерживает его Халима.
С Халимой и Гамидом соглашается большинство, и в результате Баджи получает выговор.
Баджи мрачна: досадно, еще ничем хорошим не проявив себя в комсомоле, успеть заработать выговор!
Чингиз, узнав о решении собрания, с довольным видом пощипывает усики: теперь эта недотрога станет покладистей. Правда, и его, говорят, пробрали на собрании, но ему от этого горя мало – он в комсомоле не состоит!
Телли подходит к Баджи и, участливо обнимая ее, шепчет:
– Вот как тебе помогает твой комсомол, вот каковы твои лучшие друзья! Не хотела бы я быть на твоем месте!
Неприятно, конечно, получить выговор, неприятно, когда тебя пробирают на собрании твои лучшие друзья. С этим никто не спорит. Но еще неприятней, когда тебя жалеют, когда тебе сочувствуют в таком топе.
И Баджи, нахмурясь, отвечает:
– Знаешь, Телли, есть такая пословица в нашем народе: враг моих недостатков – мой лучший друг. И еще у нас, извини, говорят: лучше шлепок друга, чем ласка чужака!..
Вот какие неприятности бывают из-за мужчин! Ну их всех, этих мужчин! Ей надо учиться, работать, двигаться вперед. Ей сейчас не до них.
Но к одному из них Баджи все нее тянется непреодолимо.
– Читал ли ты «Ромео и Джульетту» Шекспира? – спрашивает она Сашу.
– Не пришлось… – отвечает он смущенно.
Брови Баджи приподнимаются:
– Не читал?
Она с трудом скрывает радость: не только ей всегда оказываться невеждой!
Такое чувство охватывает Баджи всякий раз, когда обнаруживается, что Саша незнаком с какой-нибудь пьесой, или не знает значения иностранного слова, или затрудняется объяснить какое-нибудь явление. А Баджи намеренно задает Саше вопросы трудные, сложные, стремясь поставить его в тупик. Пусть и он помучается, как подчас мучается она сама от его вопросов! Для этого Баджи предварительно копается и словаре иностранных слов. Каких только слов там не выищешь – даже прочесть трудно! Можно побиться об заклад, что не только Саша, но и Виктор Иванович таких слов отроду не слыхивал!
– Надо бы тебе познакомиться с этой трагедией Шекспира! – чуть покровительственно замечает Баджи.
– Я люблю Шекспира, – как бы оправдываясь, говорит Саша, – спрашивал «Ромео и Джульетту» в нашей библиотеке – к сожалению, там нет, зачитали.
Спустя несколько дней Баджи является на квартиру к тете Марии с увесистым пакетом. Неторопливо развязывает она бечевку, развертывает бумагу и один за другим выкладывает на стол пять толстых томов брокгаузовского Шекспира.
– Не могла найти «Ромео и Джульетту» отдельной книжкой, купила всего Шекспира, – говорит она в ответ на удивленный взгляд Саши. – Прими, Саша, в подарок!
Саша смущенно разводит руками:
– Я очень тронут, Баджи… Спасибо… Но такое дорогое издание – зачем?
– Это мой долг!
– Долг?
– За «Кавказского пленника» – помнишь?
– Но ведь то была маленькая книжка!
– А процентов сколько набежало с тех пор? Подумай!..
И Баджи весело смеется, довольная своей остротой.
Проходит еще несколько дней.
– Ну как – понравилась «Ромео и Джульетта»? – с опаской осведомляется Баджи.
– Прекрасная вещь! – восклицает Саша в ответ. – Только очень, очень печальная.
– Да, – соглашается Баджи. – «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте…»
И Баджи задумывается.
Почему так много говорят поэты о любви печальной? Черкешенка, Ленли, Джульетта… Одну разлучила с любимым вражда между народами, другую – жестокая власть родителей, третью – родовая вражда. Как искренне и преданно эти девушки любили и как печален был их конец!
– В будущем обществе будет иначе, – говорит Саша, словно в ответ ее мыслям.
– И любящие не будут страдать?
– Не будут!
Баджи не верится.
– И близко то время? – спрашивает она.
– Не за горами!
Баджи смотрит на Сашу затуманенным взором и вздыхает: вот бы ей дожить до той поры!..
