Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 80 страниц)
Злые осенние ветры веют с северо-востока, бросают на город степной апшеронский песок, сбивают с ног прохожих, срывают вывески, гудят в проводах.
Дадаш сидит у ворот, закутавшись с головой в бурку. Глаза его защищены от пыли большими очками; очки эти – подарок машиниста Филиппова, роскошь, которой Дадаш непрочь похвастать перед людьми. Юнус в школе. Дома только Баджи.
Приятно в такую погоду сидеть у Филипповых в теплой комнате, наблюдать, как возится по хозяйству тетя Мария, пить горячий чай, жевать вкусную лепешку. Увы, теперь Баджи боится ходить во второй коридор. Вот она и сидит дома одна, самовольно пристроившись на подстилке Таги возле окна, прислушиваясь к дребезжанию стекол. Воет шайтан в этих осенних злых ветрах.
В окно Баджи видит: шатаясь на ветру, как пьяный, с ведрами на коромысле, возвращается домой Таги. Баджи, однако, не спешит покинуть уютное местечко: пока еще Таги обогнет дом, задержится у ворот, чтоб перекинуться словцом с Дадашем, пока пройдет через двор, кухню, коридор, – у нее хватит времени, чтобы шмыгнуть в свой угол.
С рассвета гнул Таги спину над канавами, лужами, исхлестанный ветром, засыпанный пылью, вконец продрог; сдал раньше времени добычу – полтора ведра, шел домой отдыхать. В воротах обменялся словцом с Дадашем. Старику, видно, тоже не сладко в такую погоду с утра до ночи торчать у ворот.
На кухне топилась плита, было тепло. Вопреки обыкновению, Таги остановился: хоть бы немного согреться! Все теперь на работе, вряд ли кто явится сюда. Одеревеневшей рукой Гаги раскрутил вентиль. Струйка мазута взбухла, огонь в форсунке затрещал веселей. Таги опустился на табурет подле плиты. Тело его сладко заныло. Глаза закрылись. Не хотелось думать, что пора уходить в свой угол.
Баджи уже перебралась к себе на подстилку и дожидалась Таги. Где он? За это время он мог бы пройти свои путь дважды и вдоволь наговориться с отцом. Почему нет Таги?
Баджи заглянула в кухню.
Аллах милостивый! Таги спал, сидя на табурете, а горящий мазут, переполнив форсунку, переливался на пол, подбирался к рваным башмакам Таги.
– Огонь! Огонь! – закричала Баджи и, так как Таги не просыпался, кинулась во двор, к кочегарке, к пожарному колоколу.
Поднявшись на цыпочки, Баджи схватила веревку, изо всех сил забила в колокол. Звон разнесся по заводу Со всех сторон бежали рабочие.
– Огонь! – кричала Баджи. – Убежал!.. На кухне!..
С ведрами, наполненными песком, с лопатами, с ломами люди устремились к дверям кухни, из которой шел дымок.
Огню не дали распространиться – выгорел лишь кусок пола, да окна и двери, без того закопченные, стали совсем черными. Но Таги не повезло: промазученные башмаки и штаны вмиг были охвачены пламенем, ноги его обожжены.
Огонь был быстро потушен, люди уже возвращались к работе, а Баджи все так же яростно била в колокол: страшная это штука – бегущий огонь! Едва уговорили Баджи выпустить веревку, зажатую в кулаке.
– Как пономарь! – одобрительно посмеивались над ней русские рабочие.
– Умная девка! Дай бог здоровья отцу! – восторгались рабочие-азербайджанцы.
Кто-то сунул в руку Баджи конфетку.
– Молодец! – впервые в жизни похвалил свою дочь и Дадаш и жесткой рукой погладил ее по щеке.
Глаза Баджи сняли, она широко улыбалась. Ей хотелось кружиться, танцевать. Приятно быть в центре внимания, приятно, когда тебя хвалят!
Проходя домой через кухню, еще полную дыма, Баджи видела, как Таги, сидя на табурете, беспомощно расставив ноги, снимает с них тлеющее тряпье. Кто-то из соседей смазывал ему обожженные места кунжутным маслом. Интересно, конечно, посмотреть, как лечат от ожогов, и в другой раз Баджи не преминула бы протиснуться к Таги ближе всех, но сейчас она даже не замедлила шаги: сейчас она была выше того, чтоб отдавать свое внимание мазутнику Таги…
Заведующий вызвал Теймура.
– Кто это сделал? – спросил он строго.
– Таги, – ответил Теймур.
– Не знаю такого, – сказал заведующий раздраженно.
– Это мазутник, живет у Дадаша.
– А кто впустил его?
– Дадаш впустил.
«Есть основания опасаться поджогов, будьте бдительны», – вспомнил заведующий слова члена правления, приезжавшего летом из Петрограда. И, как нарочно, только вчера управляющий городской конторой объявил ему выговор за недостаточную охрану завода. «Это базар, а не завод! – звучал в ушах заведующего крик управляющего. – Вы забываете, что сейчас война!» И еще вспомнил заведующий, что комната его дочерей находится над первым коридором и распространись огонь – пострадали бы и они.
– В два счета пусть убирается с завода старый болван! – выкрикнул заведующий. – И ты хорош, старший охранник: не смотришь за порядком, пускаешь кого попало. Курица ты, а не старшин охранник!
«Хватит мне терпеть из-за этого старого осла и его отродья!» – озлился Теймур.
– Я говорил Дадашу: «Не пускай». Говорит. «Заведующий разрешил», – солгал Теймур.
– Твое счастье, что потушили во-время, – сказал заведующий. – Иди!
Теймур пришел к Дадашу.
– В два счета убирайся с завода, старый осел! – сказал Теймур. – Заведующий приказал… А тебя… – он погрозил кулаком Таги, сидевшему на полу, все так же беспомощно раскорячив обожженные ноги. – Если еще раз увижу тебя в Черном городе – убью, как собаку!
Он ушел, хлопнув дверью. Дадаш и Таги переглянулись.
– Пойду в больницу, – сказал Таги, пытаясь подняться. – Может быть, примут, хоть я не служащий и не рабочий.
– Ты не дойдешь, – сказал Дадаш.
Взяв своего друга на руки, он вынес, его во двор и, взвалив на мусорную тачку, повез в больницу. Он жалобно упрашивал доктора оставить Таги в больнице, обещал денег, и доктор наконец согласился.
– Здесь тебе будет еще лучше, чем у меня, – шепнул другу Дадаш на прощанье. – Тепло и кормят. Я бы сам непрочь здесь пожить, если б не дети.
– Дай бог здоровья твоим детям: если бы не Баджи – я был бы уж, наверно, на том свете, – ответил Таги дрожащим голосом.
Дадаш покатил пустую тачку к дому. По дороге он вспомнил о Теймуре.
«Теймур – дурной человек, всякое от него можно ждать», – размышлял он.
Наутро Дадаш остановил заведующего.
– Зачем Теймур врет про тебя? – сказал он, сняв папаху. – Говорит, что ты велел мне уходить с завода.
Заведующий снова вспомнил слова члена правления, и выговор от городского управляющего, и то, что комната его дочерей находится над первым коридором.
– Мало того, что рабочие повсюду бастуют, вы еще хотите поджечь завод! – сказал он возмущенно.
– Нет, – возразил Дадаш спокойно, – зачем рабочему человеку поджигать завод? Где ему без завода работать? И где зарабатывать на хлеб?.. – Он помолчал немного и добавил с уверенностью: – Пока я у ворот, ни один дурной человек на завод не пройдет!
Заведующий взглянул на Дадаша. Он много лет знал этого долговязого, лысого человека, стоящего у ворот, и понимал, что о поджоге не может быть и речи. Раздражение его улеглось.
– Ты хороший сторож, – сказал он. – Но колокол звонил на весь завод, все знают, что пожар возник из-за тебя. Если я не уволю тебя, каждый скажет: Дадаш сделал пожар, а заведующий его не уволил, – не беда, если и я сделаю… Помнишь, приезжал летом хозяин из Петрограда и приказывал: никого из посторонних на завод не пускать. Мы работаем теперь для войны…
Он чувствовал неловкость перед старым сторожем и потому говорил так пространно.
Но Дадаш не понимал: при чем тут война?
– Признайся, Дадаш, ты сам виноват, – сказал заведующий.
– Это вентиль виноват, – ответил Дадаш.
– Сколько раз я говорил, чтоб не раскручивали вентиль! – сказал заведующий с досадой. – Льете мазут как воду, благо бесплатный.
Но Дадаш упрямо покачивал головой:
– Это вентиль виноват, вентиль!
– Не вентиль, а жилец твой. А ты за него отвечаешь. Да еще за то, что пустил жить без разрешения. Понял?
Губы Дадаша задрожали.
– Я служу здесь семнадцать лет… – промолвил он, и трудно было понять, чего больше в его голосе – горечи или гнева.
– Ладно, – сказал заведующий, смягчившись. – Похлопочу о тебе в городской конторе.
Каждое утро подходил Дадаш к заведующему, снимал папаху, стоял перед ним с вопрошающим видом. Но заведующий не мог дать ответа: в городской конторе о пожаре не знали – разве это пожар? – и не хотелось самому напоминать о том, за что его не похвалят и что может кануть в неизвестность, если смолчать. Однако оставить сторожа на работе, скрыв его проступок, тоже было небезопасно, – найдутся враги, донесут в городскую контору, как следит заведующий за охраной завода: даже поджог сходит людям с рук. И заведующий понял, что лучше уволить сторожа, чем самому нажить из-за него неприятности.
Он снова вызвал Теймура.
– Пусть старик остается жить на заводе до конца месяца, а к воротам его не ставь, – сказал он Теймуру.
Вечером заведующий рассказал об этом жене он всегда перед сном рассказывал ей о событиях дня, – и она одобрила его за поблажку, оказанную старому сторожу: до конца месяца Дадаш подыщет себе новую работу и кров.
Теймур пошел к Дадашу.
– Будешь жить здесь до новолуния, а к воротам не становись, – сказал он Дадашу. – Заведующий приказал.
– Все врешь ты, – ответил Дадаш хмуро. – Я служу здесь семнадцать лет. Меня знает хозяин из Петрограда.
К полуночи Дадаш пошел на вахту. Было начало лунного месяца, ночь была темная. Не дойдя до ворот, Дадаш столкнулся со сменным.
– Ты что ж не дождался меня? – спросил он сменного.
Тот быстро прошел мимо Дадаша, словно не замечая его.
«Больной, что ли? – подумал Дадаш и вышел за ворота.
На скамейке сидел закутанный в бурку человек.
«Из Теймуровой шайки», – узнал Дадаш.
И вдруг ноги у него задрожали и подкосились: он понял, что у ворот, на скамейке, где просидел он семнадцать лет, сидит вместо него новый сторож. Чувство тоски и одиночества пронзило его, словно отняли у него что-то родное и дорогое, как в тот день, когда навеки закрыла глаза Сара…
Каждый вечер глядел Дадаш на небо. Месяц все увеличивался.
Много свободного времени было теперь у Дадаша. Он навещал в больнице Таги и всякий раз спрашивал:
– Куда ж ты пойдешь, Таги, когда выздоровеешь?
Таги отшучивался:
– Поеду в Петроград, в гости к члену правления!
– Далеко туда ехать, денег не хватит!
Таги переставал шутить.
– Я еще не внес тебе плату за угол, – смущенно говорил он Дадашу.
– Придет время – внесешь, – успокаивал его Дадаш. Странно: он чувствовал себя виноватым перед Таги.
Однажды, пересекая больничный двор, Дадаш увидел, как несут в мертвецкую какого-то покойника. Труп был покрыт бязевой окровавленной простыней, как туша в мясной лавке.
«Мне еще не скоро умирать, – подумал Дадаш, хотя я худой и плешивый…»
В один из этих дней к Дадашу пришел Саша.
– Тебя, я слышал, гонят с завода, выселяют из комнаты? – спросил он.
– Нет, – не признавался Дадаш. – Я живу здесь семнадцать лет. Меня знает хозяин из Петрограда. Меня не могут выселить.
– Нет, могут, – сказал Саша.
– Могут! – подтвердил Юнус.
Дадаш с изумлением взглянул на сына: впервые в жизни перечил ему сын.
– Я за тебя напишу письмо в Петроград, к хозяину, который тебя знает, – предложил Саша.
Дадаш в раздумье пожал плечами:
– Пиши, если хочешь.
Саша присел к ящику Юнуса и написал письмо в Петроград, к члену правления, который летом приезжал на завод. Перед тем как заклеить конверт, Саша перевел Дадашу письмо.
В письме говорилось, что если сторож Дадаш в чем-либо и виноват, то лишь в том, что без разрешения впустил углового жильца; в пожаре же виновата администрация, не следящая за ремонтом рабочих жилищ, за вентилями.
– Это вентиль виноват, вентиль! – горячо подхватил Дадаш.
В письме подчеркивалось, что пожар не наделал беды, что сторож Дадаш безупречно прослужил семнадцать лет, что это его первое упущение.
Дадаш одобрительно закивал головой.
– Пиши еще, что я вдов, что у меня двое детей, – сказал он.
– Не смей писать этого, Сашка, не смей! – закричал вдруг Юнус, а Дадаш снова с изумлением взглянул на сына: второй раз перечил ему сын. Что с ним такое? Чего он так сердится? На кого? Разве не правда, что он, Дадаш, вдов, что у него двое детей? Злое, злое время пришло для Дадаша: первенец поднимает на отца голос.
– Подпиши, – спокойно сказал Саша, протягивая Дадашу письмо. – А про то, что ты вдов и что у тебя двое детей, может быть, в самом деле писать не стоит.
Дадаш поставил в конце страницы маленькую закорючку, которой научил его сельский мулла. Так было всю жизнь – полвека, что прожил Дадаш на земле: другие люди что-то писали за него, а он, слушаясь их, покорно ставил куда ему указывали маленькую закорючку, означавшую его имя – Дадаш…
Проходя мимо номеров, Дадаш теперь испытывал стыд: ему казалось, что жильцы номеров всё про него знают и уже не он, а они смотрят на него свысока. Люди там жили, правда, неважные, в жалких квартирах, но ведь он скоро останется вовсе без крова. Уж лучше бы он жил здесь, в номерах, не пришлось бы, по крайней мере, покидать насиженное место.
А ветры с северо-востока дули, как на беду, особенно сильно, колючие, злые ветры. Нужно было позаботиться о крове. Ведь не мог же Дадаш, даже по крайности, искать ежевечерне ночлег или скитаться по углам, как Таги: кто впустит к себе безработного старика, вдовца с двумя детьми? В городе, правда, есть квартиры получше черногородских, но плата за них дорогая – не долго проживешь там на свои сбережения, которых едва хватит даже на жалкую комнатку в номерах.
Ах, фирменная квартира! Какой неожиданной бедой обернулась она для Дадаша, она – предмет его первой гордости после сына!
Дадаш стал ходить по заводам, искать место сторожа. Места были заняты. Порой Дадаш наталкивался на странное явление: сторожа у заводских ворот были хорошо, по-городскому одеты и не походили на обычных черногородских сторожей. Это были богатые люди, стремившиеся избежать мобилизации в армию, поступавшие с этой целью на заводы и промыслы в качестве сторожей и для отвода глаз время от времени отбывавшие вахту. Один раз, впрочем, оказалось свободное место, но Дадашу предложили представить отзыв с места старой службы. А какой мог он представить отзыв? Сторож, незаконно впустивший на завод постороннего человека, едва не спалившего завод!»
Дадаш пошел к Шамси просить о помощи – разве не был Шамси его родственником? Но сидя в большой комнате с зеркалами на стенах, с гуриями на потолке, с дорогими коврами на полу, Дадаш не стал просить. Смутился он, что ли, при виде богатств Шамси? Гордость, что ли, сковала его и без того тугой язык? Или, может быть, в тайниках души он упрямо надеялся, что его не уволят с завода? Сам того не предполагая, Дадаш стал просить за Таги, который вышел в этот день из больницы.
Просьба его увенчалась успехом.
Шамси, правда, не взял Таги к себе на службу и не дал ему крова, но он разрешил Таги сидеть у порога своего магазина, и это было немалой милостью: когда покупатель, приобретя ковер, подходил к выходу и звал «амбал!» – что означает «носильщик», – Таги не приходилось, подобно другим амбалам, бежать со всех ног на зов, толкая конкурентов и вырывая у них ковер, чтоб снести его к дому покупателя и заработать на кусок хлеба; Таги оставалось переступить порог магазина и, взвалив на плечи тяжелый ковер, тащить его, согнувшись в три погибели, к дому покупателя. Неокрепшие ноги Таги при этом дрожали и подгибались.
Как-то вечером вышел Дадаш к воротам, взглянул на небо. Месяц шел на убыль.
«Теперь уже скоро», – подумал Дадаш, и ему стало страшно. Он поспешил домой.
– Это она во всем виновата! – хмуро сказал он Юнусу, кивнув на Баджи. – В первый раз, что ли, переполняется форсунка? К чему было звонить на весь Черный город? Будь ты на месте девчонки, ты бы не стал звонить, а сам бы засыпал огонь песком из ящика. Никто б не узнал о пожаре, и все бы шло по-старому. Потому что ты – умный мужчина, а она – девчонка, дура.
Юнус молчал.
Конечно, Юнус не боялся огня, он с малых лет привык к нему в кочегарке. Но он также знал коварство огня, знал, что следует бить тревогу, едва огонь вырвался из назначенного ему предела. Засыпал бы он сам? Или, подобно Баджи, звал бы на помощь? Юнус не знал, что ответить. Но ему льстило, что отец в него верит, и он представил себе, как боролся бы с огнем один на один, как засыпал бы пламя песком из ящика.
– Я не стал бы звонить, – сказал он.
Баджи прислушивалась к словам отца и брата. Она понимала, что ее осуждают за то, что она била в колокол, но не могла понять – почему? Она помнила, как, переполнив форсунку, подбирался жаркий огонь но полу к башмакам Таги, грозил поджечь дом. Разве могла она погасить этот страшный огонь своими руками? И разве не погасили его люди сообща? Слова кочегара снова пришли ей на память: «А убежит – вот кто поймает!» Нет, не обманул ее кочегар!
«Не бойся, сестра!»Месяц был на исходе.
Ответа из Петрограда не поступало – член правления был занят в особом совещании, устанавливавшем цены на нефть. Теймур кружил вокруг квартиры Дадаша, как ворон.
Дадаш решил пойти на северный берег: быть может, добрые родственники дадут ему кров и пищу, а он отплатит им работой в садах или на пашне; он знает эту работу – тридцать шесть лет копался он в песке и в траве и только семнадцать просидел на скамье возле заводских ворот.
Дадаш представил себе утреннюю росу на виноградниках, свежий ветер и чистое море – северный берег, каким он покинул его семнадцать лет назад. Ему стало легко от этих мыслей. Хватит ему коптеть в Черном городе! Сколько лет прошло с той поры, как он покинул родное селение! Неужели этого срока недостаточно, чтоб остыла самая мстительная кровь? В конце концов он скопит немного денег и откупится, аллах защитит его.
Дадаш собрался на северный берег.
Проходя мимо колодца, обсаженного деревьями, он вспомнил, как семнадцать лет назад шел мимо этого места. Совсем не изменился колодец, но деревья сильно выросли. Дадаш шагал и думал о том, как шел он когда-то в город по этой самой дороге полный сил и, чуть поотстав от него, по закону, шла любимая Сара, неся под сердцем первенца. Они уходили тогда от смерти – к жизни и счастью; а вот теперь он брел одиноко назад по этой самой дороге, усталый пожилой вдовец, с обидой в сердце, бездомный, как ветер…
Дадаш пробыл в селении целый день.
«Есть все же добрые люди, – думал он, возвращаясь домой, – спасибо, дали работу и кров».
Он возьмет детей на северный берег, будет работать на родной земле. Песок, зелень. Дети будут сыты, одеты. Юнус не бросит учения, станет ученым человеком, может быть выше муллы. Дадаш чувствовал себя обновленным, молодым. Он снова шел к жизни и счастью.
Было уже темно, когда Дадаш проходил мимо колодца, обсаженного деревьями, – он шел быстро, спеша поделиться радостью с сыном.
Вдруг он почувствовал сильный удар в спину. Боль пронзила его.
– Аллах!.. – прохрипел он, падая на дорогу…
Затем он лежал на скамье в мертвецкой, покрытый окровавленной простыней, как туша в мясной лавке. Юнус и Баджи стояли подле него. Служитель приоткрыл лицо мертвеца, и дети в один голос прошептали:
– Отец!..
Лицо Дадаша было желтей лица мертвой Сары, и только редкие иглы усов и бороды чернели на нем. Казалось, какой-то укор застыл на мертвом лице.
Баджи стало страшно. Ей хотелось бежать, упасть лицом на землю, спрятать глаза, чтоб не видеть того непонятного, страшного, что уже второй раз врывалось в ее жизнь и называлось – смерть.
Юнус стоял неподвижно, смотрел не отрываясь на отца. Семнадцать лет не видел отец родной земли и вот, едва ступив на нее, убит! Не спасли его долгие годы у заводских ворот, покорность, молитвы.
Юнус взглянул на Баджи. Сердце его сжалось.
55
«Сестра, – подумал он, – моя сестра!..»
Он взял Баджи за руку – впервые в жизни, как равную. Рука ее дрожала.
– Не бойся, сестра, – сказал он, – мы не расстанемся, я буду тебя защищать.
И он дал себе клятву, что будет ее защищать, и когда станет взрослым, она будет жить у него в тепле и сытости, и будет спать на мягкой постели, и он не расстанется с ней до самой смерти.
Они стояли перед мертвым отцом рядом, взявшись за руки, – высокий юноша и худенькая девочка, брат и сестра. И хотя ужас наполнял сердце Баджи, какая-то тайная надежда коснулась ее: она не одна, ее рука в руке брата.
Потом мертвецкую заперли на замок – как будто мог Дадаш уйти вслед за живыми и встретить по дороге верблюдов, которых встретили его дети, и слышать звон оловянных колокольцев на длинных верблюжьих шеях, и видеть над собой апшеронское синее небо и перелетных птиц с севера, которые реяли над головами его детей.
