Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 80 страниц)
Вкусно кормит мужа старшая жена, но объелся он вкусной пищей, болеет животом.
Пять дней не ходит Шамси в магазин, лежит в большой комнате, ест клейкий разваренный рис, пьет крепкий чай. Не помогает. Худо ему. Надо позвать муллу Абдул-Фатаха – может быть, хаджи поможет ему доброй молитвой.
Шамси посылает Баджи за муллой.
– Эй ты, черногородская! – кричат мальчишки, едва Баджи выходит со двора.
«Откуда знают? – удивляется Баджи. – От Таги, что ли?»
В том, что она из Черного города, Баджи не видит ничего предосудительного. Но она понимает, что крепостные мальчишки хотят унизить ее и оскорбить, и принимает вызов – показывает им язык.
В ответ несутся свист, улюлюканье – совсем как в Черном городе! Мальчишки делают непристойные жесты. Что ж, она не останется перед ними в долгу! Баджи снова показывает язык. В ответ летят палки, камни. Теперь нужно пуститься наутек. Чадра развевается за спиной Баджи, как парус. Вихрем влетает Баджи во двор дома, где живет мулла хаджи Абдул-Фатах.
– Ты, кажется, родственница Шамси-ковроторговца? – спрашивает Абдул-Фатах, вглядываясь в раскрасневшееся лицо Баджи.
– Я его племянница, сирота, – говорит Баджи, едва переводя дух, но гордая тем, что мулла узнал ее.
Абдул-Фатах вспоминает Черный город, убогую комнату, где он отслужил краткую заупокойную по убитому сторожу, родственнику его друга Шамси.
– А брат твой где? – спрашивает Абдул-Фатах: он помнит также, что в русско-татарской школе учился у него сын покойного сторожа, высокий красивый юноша по имени Юнус.
– Деньги зарабатывает на промыслах, – отвечает Баджи. – Будет скоро богатым.
– Неплохо!
Они проходят мимо мечети.
Баджи задирает голову, скользит взглядом вверх по минарету, разглядывает балкон с барьером из каменных резных плит и ленту древнего куфического шрифта, опоясывающую минарет. Красив минарет, уходящий в голубое небо, быть может красивее, чем заводские трубы!
– Это мечеть Сынык-кала, – говорит Абдул-Фатах, следя за взглядом Баджи.
Мечеть Сынык-кала – древнейшая в Баку, ей около тысячи лет. Два века назад, во время осады города войсками Петра Первого, часть этой мечети была разрушена бомбами. Со временем мечеть отстроили, но название Сынык-кала, то есть разрушенная, сохранилось.
Помедлив подле мечети, Абдул-Фатах скорбно добавляет:
– Все мы сироты среди неверных, разрушителей наших мечетей. Только и норовят неверные обидеть мусульманина.
Зачем беседует мулла хаджи Абдул-Фатах с Баджи, с девчонкой? Он считает, что правильное слово, даже случайно запавшее в душу человека, дает добрый плод. Так мертвая с виду плодовая косточка, небрежно брошенная путником в придорожный песок, с годами становится пышным деревом, плодами и тенью которого наслаждается другой путник. От добра не может про-изойти зло, равно как от зла – добро. Мулла хаджи Абдул-Фатах хочет сеять добро и справедливость.
Разве вся его жизнь не доказательство тому?
Тридцать лет назад юноша Абдул-Фатах с успехом окончил в Баку медресе – духовное училище. Отец его, умный и состоятельный человек, видя, что сын преуспевает в науках, направил его в путешествие по Ближнему Востоку – пусть совершенствуется там в знании слова аллаха; закавказские муллы, считал отец, бедны знанием и благочестием; в мусульманских странах муллы, наверно, иные.
Молодой Абдул-Фатах пожил в Турции, побывал в Египте, в Персии, посетил дорогие для мусульман города Геджаса – священную Мекку, родину пророка, город, куда запрещено ступать христианам и иудеям, и Медину – место последнего упокоения пророка. Благочестивый молодой человек преклонил колена у могил, трогающих мусульманское сердце, у могилы праматери Евы, в Джедде, и у могилы Хадиджи, жены Магомета.
И так как он был не только магометанин, но и шиит, он посетил также и Кербалу, где был убит Али, зять Магомета, и Мешед, где находится могила убитого и выстроенная в его честь прекраснейшая мечеть. С той поры Абдул-Фатах получил право именовать себя не только «хаджи» – как посетивший Мекку, но также «кербалай» и «мешеди» – как посетивший Кербалу и Мешед.
Звания эти, правда, можно было получить, не только лично посетив священные места, но и пожертвовав известную сумму денег, как и поступали многие состоятельные люди, мирские дела которых не позволяли совершать длительные паломничества ради спасения души. Отец Абдул-Фатаха не пожалел бы для сына средств, но сын в ту пору мечтал заслужить все эти почетные звания не за деньги, а своим благочестием – личным посещением священных прославленных мест.
Путешествуя по святым местам Ближнего Востока, Абдул-Фатах видел не только слезы умиления, но и слезы бедности и унижения, бесправия, несправедливости. И так как сердце у него было от природы чувств тельное, он печалился и предавался горестным, но бес плодным размышлениям.
Однажды он примкнул к группе паломников мусульман и услышал от одного проповедника, что все беды мусульман происходят от иноверцев, главным образом от христиан. Спасение, возглавил тот в экстазе, в единении всех мусульман мира под знаменем ислама против иноверцев. Зеленое знамя развевалось над головой проповедника, и все паломники как один совершили намаз в знак единения. Слова проповедника словно открыли Абдул-Фатаху глаза. И молодой Абдул-Фатах с этого дня решил, что ислам – это не только вера в единого аллаха, исповедание и обрядность, но и сила, которую можно и должно направить против врагов.
Абдул-Фатах прожил на Ближнем Востоке несколько лет. Он окончил высшее духовное заведение в Константинополе, основательно изучил турецкий и персидский языки. Он заглядывал в книги не только духовного содержания – он охотно читал арабских историков, персидских поэтов, так мудро воспевших красоту жизни, и даже переводившиеся в последнее время на турецкий язык французские романы.
Когда Абдул-Фатах вернулся домой, отечественное духовенство показалось ему провинциальным и узким: косные муллы цеплялись за каждую букву ислама, упуская из виду то, в чем убедил Абдул-Фатаха проповедник с зеленым знаменем и что представлялось ему теперь живым духом ислама. Став приходским муллой, Абдул-Фатах ревностно принялся за проповедь, призывая свою паству к единению со всеми мусульманами мира, против иноверцев.
В бакинском губернском жандармском управлении были осведомлены о панисламистской проповеди муллы Абдул-Фатаха и занесли его в список неблагонадежных мулл. Обстоятельство это вскоре стало известно Абдул-Фатаху, и хотя оно не приносило ему никаких бед и даже неприятностей, оно, тем не менее, наполняло его внутренней гордостью, окружало в собственных глазах ореолом мученика за правое дело ислама.
Шамси при появлении своего друга, хотя и больной, встает и почтительно ждет, пока тот усядется на главном ковре.
Баджи остается за дверью и слушает. Подслушивание в доме Шамси – обычное явление: выходить женщине к гостям не полагается, а любопытство, как известно, не дремлет.
– Болею животом, – говорит Шамси после обмена приветствиями. – Очень вкусно кормит меня Ана-ханум, нет сил отказаться.
– Аллах поможет! – говорит в ответ Абдул-Фатах. – Добрые дела помогут.
Добрые дела? Так всегда принято утешать больных, и никакого особого значения Шамси не усматривает в словах своего друга.
– Что слышно в городе? – спрашивает больной. – Пять дней не вижу света божьего.
– Да вот все терзаем свое сердце насчет постройки мечети, – говорит Абдул-Фатах вздыхая.
– Какой мечети?
– Помнишь, лет семь назад задумали строить мечеть на углу Станиславской и Балаханской улиц, на месте старого мусульманского кладбища, недалеко от Рождественской церкви? Проект был утвержден давно. Я видел эту мечеть на бумаге – красивейшее здание, не хуже стамбульской Айя-Софии! Сердце мое радовалось. Но вот пришла тогда бумага от градоначальника о том, что запрещается собирать пожертвования на постройку этой мечети. Никак не могли мы понять, почему? Только недавно узнали, что все это дело рук священника, отца Александрийского: написал градоначальнику, что непристойно церкви иметь по соседству мечеть.
– Дал бы ему аллах мою болезнь живота на всю жизнь! – бормочет Шамси: присутствие муллы хаджи Абдул-Фатаха всегда настраивает его на праведный лад.
– Но вот теперь, – радостно говорит Абдул-Фатах, – мы дали кому следует подарок и вновь добились разрешения собирать пожертвования.
«Так вот куда гнет мулла, говоря о добрых делах и заведя весь разговор о постройке мечети!» – соображает Шамси. И, как всегда, когда речь заходит о пожертвованиях, Шамси становится медлителен и хмур. Он готов сообщить Абдул-Фатаху, что сегодня ему уже легче и что завтра с утра он будет в магазине.
– Добрые дела не только спасают от болезни, но и отдаляют от смерти.
Шамси понимает, что приперт к стене.
– Запиши за мной один рубль, – говорит он, вздыхая. Он уж не рад, что пригласил муллу: даже друг норовит вырвать у него деньги!
Выйдя на улицу, Абдул-Фатах чувствует, что кто-то трогает его за рукав абы.
– Вот тебе, хаджи, на постройку мечети, – говорит Баджи, суя ему в руку свой синий мешочек с копейками. – В память отца моего, Дадаша, и матери, Сары…
Лицо ее печально.
– Два ангела сидят на плечах человека и записывают его дела, – изрекает растроганный Абдул-Фатах. – Ангел на правом плече записывает добрые дела, на левом – дурные. – Мулла кладет руку на правое плечо Баджи. – Правый ангел да запишет тебе, дочка, твой добрый поступок!
Теперь Баджи сияет: правый ангел запишет ей добрый поступок. Может быть, она будет святой, как Укейма-хатун, дочь восьмого имама Ризы, к могиле которой она ходила с матерью, и когда она, Баджи, умрет, к ее могиле будут ходить за исцелением больные женщины. Баджи хочется догнать муллу хаджи Абдул-Фатаха, божественного человека, сказать ему спасибо, но тот уже далеко. В узких кривых переулочках Крепости прохожие уступают мулле дорогу, почтительно кланяются ему.
Придя к себе домой и сытно пообедав, Абдул-Фатах вспоминает, как много лет назад, в Тегеране, разговорился он однажды в чайной с одним дервишем и тот сказал: «Чтобы спасти муравья, попавшего в таз с водой, нужна не сила, а способ!»
Умно сказал дервиш! Разве не так же нужно действовать с сердцем мусульманина? Чтобы спасти его, нужна не сила – нужен лишь способ.
Способы эти мулла Абдул-Фатах умел находить и применял с немалым успехом. Но в этот день он превзошел себя: даже глупое сердце девчонки раскрылось от его слов! Да, мертвая с виду плодовая косточка, небрежно брошенная в песок, может стать пышным деревом…
Часто болеет Шамси животом и посылает Баджи за своим другом муллой хаджи Абдул-Фатахом. И всегда Баджи жадно ловит слова муллы, ибо тот умеет заставить слушать, и всегда мулла сетует на горькую судьбу мусульман, и всегда, но сто словам, во всем виноваты неверные, русские.
Иногда Баджи спускается в подвал. Там среди рухляди спрятан заветный подарок Саши. Украдкой прижимает Баджи книгу к груди. Давно лежит эта книга в подвале дома Шамси, в старой Крепости, и в голове Баджи живет воспоминание, как едет она, Баджи, на арбе, и как возле ворот утирает фартуком слезы тетя Мария, и как догоняет арбу Саша со свертком в руке. И не знает Баджи, верить ли ей словам Абдул-Фатаха о русских: стыдно ей дурно думать о том человеке, кого уважал и любил ее отец, как старшего друга; стыдно ей дурно думать о юноше, которого обнимал ее отец, как сына, с кем мирно играл ее брат, кто подарил ей книгу; стыдно ей дурно думать о той, что кормила ее и укрывала своим одеялом, как добрая мать.
«Пять хромых»Ана-ханум в добром расположении духа.
– А ну, Баджи, повесели нас! – приказывает она.
Повеселить? На это Баджи всегда готова: веселя других, можно и самой повеселиться. Шамси нет дома. Ох, и рассмешит же она всех, угодит матери-госпоже!
Женщины садятся на ковер полукругом, требуют наперебой:
– Внутри ковра!
– Верблюда!
– Пять хромых!
Баджи устраивает низенькую ширму из старого «намазлыха» – молитвенного коврика, ложится на ширмой на спину и с помощью рук и колен, обмотанных разноцветными тряпками, разыгрывает забавные сцепки с четырьмя персонажами. Этой забаве, носящей на тайне «внутри ковра» – своего рода «петрушке», научила дочку Сара незадолго до своей болезни.
Женщины одобрительно кивают головой, восхищенно хлопают в ладоши…
Баджи уходит в соседнюю комнату, с лихорадочной поспешностью мастерит верблюжью голову из сковородки и привязанных к ней ложек. Затем она становится на четвереньки, прикрывается платком и образует нечто похожее по фигуре на верблюда. В таком виде Баджи вползает в комнату, где с нетерпением ждут ее женщины, и величественно выступает, подражая движениям верблюда. Пожалуйста, вот вам верблюд!
Восторг охватывает зрителей. Они кричат, визжат, смеются.
Однако самый любимый номер программы – «пять хромых». Баджи оставляет его напоследок.
Пять видов хромоты изображает Баджи. Смотрите, как переваливается с ноги на ногу малыш-толстяк, вроде шалуна Балы. Глядите, как волочит ногу разбитый параличом старик сосед. Обратите внимание, как ковыляет, стуча костылем, калека-нищий. Смотрите, смотрите, как, поджав подбитую лапу и визжа, подпрыгивая, бежит собака!
Зрители хохочут до слез. Чего только не придумает эта шайтан-девчонка!
– Ой, шут базарный! – хохочет Ана-ханум, следя, как трепыхают крылья, как судорожно дергаются лапки изображаемого Баджи подбитого воробья.
Лавры Баджи не дают покоя Фатьме. Она хочет, чтобы аплодировали и ей, она сама готова дать представление.
– Ты что, с ума сошла? – накидывается Ана-ханум на дочь. – Так только в деревне глупые мужики забавляются.
– А почему Баджи можно? – хнычет Фатьма.
– Она дочь сторожа – это все равно что мужичка, – разъясняет Ана-ханум. – А ты – дочь ковроторговца. Незачем тебе кривляться, как шут базарный. Вот куплю тебе серебряное кольцо и браслеты – ты скоро невеста, – забавляйся ими сколько хочешь.
«Вот ты, оказывается, какая! – размышляет Баджи. – Ну, ладно же!..»
Спустя несколько дней Ана-ханум снова в добром расположении духа.
– А ну, Баджи, повесели нас! – приказывает она.
Баджи делает вид, что у пес болит нога. Наколола, говорит она, во дворе. Не сможет она сегодня веселить, не сможет показать пять хромых.
– Куда же ты годишься? – говорит Ана-ханум разочарованно, но вслед за тем добавляет заискивающе: – Попробуй, Баджи, может быть сумеешь.
Баджи делает вид, что пробует. Нет, ничего у нее не получается.
– Никакого от тебя толку, даже повеселить не умеешь, – говорит Ана-ханум сердито. – Ты и в самом деле дура хромая!
Баджи пожимает плечами.
«Сами вы дураки хромые, да еще вдобавок слепые!» – мысленно говорит она в ответ.
Пленные туркиВ начале 1916 года русская армия повела наступление на Эрзерум.
Высокогорная зима турецкой Армении была в том году особенно сурова. Морозы стояли в двадцать пять градусов, бушевали горные вьюги. Крутые скалы обледенели. Лошади падали, не в силах тащить орудия.
Казалось, сам аллах выступил на защиту турок. Но русские солдаты, пробив кирками ступени в отвесных, одетых в ледяную броню скалах, втащили орудия на неприступные кручи и начали штурм крепости. Пять дней длился штурм главных фортов – битва с упорным врагом и с природой. На шестой день Эрзерум пал.
Отвернулся, видно, аллах от своих сыновей.
Когда весть о взятии Эрзерума долетела до Баку, в соборной Джума-мечети губернский казий выразил свои верноподданнические чувства и произнес речь о том, что бакинские мусульмане восхищены доблестью его императорского высочества великого князя Николая Николаевича, командующего русской кавказской армией, сокрушившего твердыню Турции, ключ Анатолии – Эрзерум.
Люди понимали, что за этими словами восхищения кроется печаль. Но правоверные прощали ему невольную ложь и втихомолку сами сокрушенно вздыхали о падении Эрзерума…
Город был полон беженцев из районов военных действий. Они лежали на тротуарах с детьми, со скарбом. Азербайджанские благотворительные общества, сосредоточенные в одном из красивейших домов города, так называемом «Исмаилие», взывали к сердцам мусульман, предлагая воздерживаться от празднования новруза, а средства, расходуемые обычно на сладости и праздничную стрельбу, на все, что так красит новруз, жертвовать в пользу беженцев-мусульман. Филантропы из Исмаилие устраивали благотворительные вечера, балы. Меры эти давали не много – богатые люди неохотно раскрывают кошелек для бедняков.
Все в ту пору казалось безрадостным, даже приближающийся новруз, новый год, не предвещал веселья.
Ана-ханум, однако, не пожелала нарушить обычай. Известно: чем слаще новруз, тем слаще грядущий год. Посулив Шамси побаловать его на славу всевозможными яствами, она выпросила у него немало денег. Одну десятую, правда, она отдала в пользу беженцев: ничего не дать – неудобно перед соседями. Но чтобы избежать двойных расходов, сделала она это в четверг, в день, когда по закону нельзя отказывать в милостыне.
Три дня с утра до вечера Ана-ханум гоняла Баджи но лавкам. Продукты, которые Ана-ханум не находила достаточно хорошими, она швыряла Баджи в лицо, заставляла ее по нескольку раз менять их. Лавочники с проклятиями прогоняли назойливую девчонку. Баджи месила, раскатывала тесто, толкла в ступке пряности, взбивала белки, терла до белизны желтки, подбрасывала в печь дрова.
Когда наконец яства были готовы и красиво разложены на блюдах и на дощечках, Ана-ханум оглядела плоды своих трудов с чувством, с каким полководец оглядывает свои войска перед боем: разве не должны были все эти яства идти в бой, чтоб утвердить величие кулинарии и принести Ана-ханум славу?
Чего только не было здесь, на этих блюдах и дощечках!
Но особенно Ана-ханум порадовали сладкие пирожки. Они лежали по три в ряд, блестя своими румяными спинками, благоухая. Начинены они были оре-хами с медом, приправлены корицей и имбирем. Как ни старалась Ана-ханум уберечь свои изделия от Баджи, той удалось все же стянуть два пирожка. Аллах великий, что это были за пирожки! Они рассыпались, едва попадая в рот, нежили нёбо, и нужно было, желая продлить наслаждение, сдерживать себя, чтоб не проглотить их сразу.
Ана-ханум спешила похвастать ими перед мужем.
– Снеси в магазин, к дяде, – приказала она Баджи, наполнив пирожками большую миску. – Скажешь: да будет новый год так же сладок, как эти пирожки!
Спускаясь но крепостной лестнице, Баджи увидела проходящую мимо толпу. В середине толпы вооруженные солдаты сопровождали странного вида людей: оборванных, обросших, в каких-то странных шапках; таких людей Баджи видела впервые. Зеваки и уличные мальчишки следовали за цепью солдат.
– Пленные турки, – произнес кто-то за спиной Баджи.
Вдруг кто-то выбил миску из рук Баджи. Она обернулась – мальчишки! Видно, заметили, что в миске у нее пирожки, и решили сами полакомиться. Произведения кулинарного искусства Ана-ханум валялись в ныли мостовой, а мальчишки поспешно подбирали их, совали в рот, прятали в карманы.
Подняв миску, Баджи тоже бросилась подбирать пирожки. Увы! Почти все уже исчезли. Кое-как удалось собрать несколько смятых, вывалянных в пыли пирожков. Мальчишки были уже далеко. Они оборачивались, чтоб подразнить Баджи, показывали на свои рты и набитые карманы. Будет знать, черногородская, как показывать крепостным мальчикам язык.
У порога магазина сидит на «палане» – заплечной подушке – Таги. Давно не слышала Баджи его загадок и шуток – хотелось бы поговорить с ним, но Баджи сдерживает себя: она – племянница ковроторговца, а он амбал у этого ковроторговца. Баджи проходит мимо, едва удостаивая Таги кивком головы.
Входя в магазин, Баджи всегда испытываю нечто вроде блаженного трепета: как здесь много ковров, очень много, больше, чем в большой комнате для гостей! Шамси не видно, но Баджи знает: его можно найти там, в глуби тесного магазина, за большим ковром, свисающим с потолка.
Баджи отгибает край большого ковра. Так и есть: в душном закутке за низеньким столиком сидит Шамси. Против пего – незнакомый человек, лет тридцати, худой, щуплый, с закрученными вверх усиками. Баджи разглядывает незнакомца с интересом – как всегда, впрочем, когда перед нею новый человек. Особенно привлекают Баджи очки незнакомца, темные очки на длинном горбатом носу.
– Куда лезешь? – недовольно спрашивает Шамси, увидя Баджи.
Баджи проскальзывает за ковер.
– Ана-ханум сказала: да будет новый год так же сладок, как эти пирожки! – выпаливает она одним духом, ставя миску на стол.
Лицо Шамси преображается.
– Райской нищей кормит меня Ана-ханум! – говорит он восхищенно.
– Многие в этом году не празднуют новруза, жертвуют вместо этого в пользу беженцев, – говорит в ответ человек в черных очках.
Шамси хмурится: видно, все сговорились отравлять ему жизнь, то и дело твердя о пожертвованиях.
– Мусульмане привыкли в новруз веселиться, – говорит он, поглядывая на миску. – Еще в детстве, помню, я слышал от дедушки: новруз – самый светлый праздник после курбан-байрама. Зачем же, скажи, лишать себя радостей? Мало, что ли, нам, мусульманам, рамазана – целого месяца печали и плача? Или дня поминания гибели имама Хуссейна – поста и тяжких само-истязаний «шахсей-вахсей»? Ведь один только раз в году празднуем мы новый год.
Человек в очках усмехается.
– Если хочешь знать – новруз вовсе не новый год!
– То есть как так не новый год! – удивляется Шамси.
– Очень просто! Новруз – это праздник язычников-огнепоклонников в честь первого дня весны. А настоящий мусульманский новый год – это первое число месяца махаррам, именно, печальный день.
– Мы привыкли праздновать новый год весной – незачем нам менять обычай! – возражает Шамси. – Кроме того, как говорится, яйца уже разбиты – надо есть яичницу! – Шамси поднимает крышку миски. – Почему так мало? – спрашивает он подозрительно, оглядывая лежащие на дне пирожки. – Сама, что ли, слопала?
Баджи застигнута врасплох. О мальчишках она не решается даже упомянуть: сколько раз попадало ей от Шамси за то, что она с ними связывается.
Шамси испытующе смотрит на Баджи:
– Ну?!.
Надо как-нибудь выпутываться.
– Я видела на улице много турок… – начинает Баджи, стараясь отвлечь внимание Шамси от пирожков.
– Каких турок? Чего ты врешь? – обрывает ее Шамси.
В разговор вмешивается человек в темных очках:
– Может быть, она говорит про турецких пленных, которых сегодня вели по улицам? Много пленных – я сам видел. Оборванные, голодные.
Баджи утвердительно кивает головой.
Шамси тянется рукой к миске. Съев пирожок, он становится благодушней. На Баджи он больше не обращает внимания. Шайтан с ней, с этой девчонкой!
– Жаль их, этих пленных турок, – говорит Шамси. – Не правда ли, Хабибулла?
Тот, кого Шамси именует Хабибуллой, молчит.
– Разве ты не согласен со мной? – спрашивает Шамси.
Хабибулла поправляет очки.
– Умный и опытный человек ты, Шамси, – говорит он мягко. – Но многого не хочешь понять…
Шамси настораживается. Странный человек пот Хабибулла, всегда у него что-то свое на уме! Подумать только: новруз – не новый год мусульман! А теперь еще что-то надумал о турках.
– Тебя я, видно, тоже не понимаю! – говорит Шамси с досадой и упрямо повторяет: – Жаль их, этих пленных турок!
– Мы не должны выказывать эту жалость, даже если бы сердце наше разрывалось на части, возражает Хабибулла.
– Но разве коран не предписывает мусульманам милость к побежденным? – восклицает Шамси.
Хабибулла отмахивается – коран да коран! Шага не могут ступить без корана – как малые дети без няньки.
– Нашу жалость недруги используют нам же во вред, – говорит он. – Они пишут в газетах, что азербайджанцы сочувствуют турецким пленным. Сам понимаешь, это наше сочувствие в глазах русского царя и правительства одобрения не найдет. Я слышал, что все это может кончиться плохо для всех нас, особенно для торговцев: не станут верноподданные царя покупать товары у таких азербайджанцев.
Хабибулла знает, куда направить острие своей речи.
– Угощайся, – говорит в ответ Шамси, придвигая Хабибулле миску. Испытывая затруднения, он всегда переводит разговор на другую тему.
Они молча жуют. Баджи наблюдает за ними.
Шамси роется в миске, выбирая пирожки покрасивее, тщательно подбирая крошки. Хабибулла, напротив, рассеянно берет первый попавшийся под руку пирожок. Баджи видит, как один за другим пирожки исчезают. Ей досадно, что она сама не успела полакомиться.
Вдруг Баджи видит гримасу на лице Шамси, он брезгливо выплевывает разжеванный пирожок.
– Змея! – говорит он отплевываясь. – Самая лучшая жена все равно змея: в самые лучшие куски вливает она каплю яда. Нарочно подсыпала песок в пирожки, чтоб отравить праздник. И все из-за того, что я благоволю к младшей. – Он швыряет недоеденный пирожок обратно в миску.
Баджи знает, что Ана-ханум здесь ни при чем. Но она не хочет ничего объяснять. Не смеет она, во-первых, сама заговорить с дядей. Во-вторых, пусть лучше пострадает Ана-ханум, чем она, Баджи. Наконец, приятно послушать, когда бранят ни в чем не повинную Ана-ханум – разве ее, Баджи, мало бранили за проделки Фатьмы?
Мало-помалу Шамси успокаивается, друзья возвращаются к прерванной беседе. Баджи стоит в уголке, забытая ими, ожидая приказаний Шамси.
Многое после этой беседы предстает глазам Шамси в ином свете: горячая молитва губернского казия в соборной Джума-мечети – за победу над турками; поздравительная телеграмма, посланная знатными мусульманами наместнику Кавказа, великому князю Николаю Николаевичу; ответная телеграмма наместника, напечатанная на видном месте в бакинских газетах и распространяемая из уст в уста среди почтеннейших мусульман.
Хабибулла торжествующе смотрит на собеседника.
– Теперь, Шамси, ты понимаешь, что я вовсе не такой плохой мусульманин, хотя и советую сейчас не высказывать жалости к туркам. – Он придвигается к Шамси, и голос его становится глуше. – Я сам, Шамси, лелею мечту о том времени, когда мы, тюрки, вырвемся из русского плена, отделимся от России и создадим свое, тюркское государство. Турция будет нашим старшим братом. Это будет счастливый день! Мы прогоним тогда отсюда всех чужаков, не тюрков… Но сейчас, Шамси, не время об этом говорить, не время ссориться с русским царем и правительством, ибо Россия, видимо, одолевает Турцию. Ты сам слышал про Эрзерум; говорят, там взяли в плен восемьдесят тысяч турок.
Шамси не сразу решается ответить.
– Ученый ты человек, Хабибулла – много знаешь и понимаешь, о чем мы, торговые люди, даже не задумываемся, – смущенно произносит он наконец.
Да, много, казалось Шамси, знал и понимал Хабибулла. Знал, как жили люди в старину и какие были войны между народами. Знал, как живут люди в других странах теперь. Знал законы мусульманские и русские, умел хорошо писать прошения в городскую управу и суд.
Много, казалось Шамси, знал и понимал Хабибулла, не меньше, пожалуй, чем Абдул-Фатах, хотя совсем по-иному. Попробовал было раз Шамси щегольнуть перед Хабибуллой знаниями, почерпнутыми из древней книги, подаренной ему Абдул-Фатахом, но Хабибулла в ответ только усмехнулся: так думали сотни лет назад!
И Шамси готов был уважать Хабибуллу за знания и ум, если бы не потертый пиджак, засаленная шляпа, обтрепанный европейский воротничок. Именно они красноречиво свидетельствовали, что обладатель их, зная столь много, не знал самого главного – как добывать деньги, не знал того, в чем так силен был он, Шамси.
Шамси думал, что, обладай он знаниями и умом Хабибуллы, он устлал бы своими коврами весь мир и, конечно, не был бы тем, кем был в действительности Хабибулла – маклером на побегушках у богачей, мелким частным ходатаем, составителем бумаг, переводчиком, внештатным репортером одной из местных газет, сплетником-неудачником, знавшим многое про многих о городе, – человек с добрым десятком жалких и недоходных профессий и с пустотой в карманах.
Хабибулле льстят слова Шамси. Он находит нужным сказать в ответ что-нибудь приятное.
– Хороший ковер! – говорит он, проводя ладонью по шелковистому ворсу коврика, висящего на стене.
– Это редкий ковер! – отвечает Шамси. – Привез я его издалека, из Закаспия, из Ашхабадского уезда; говорили мне, там можно найти хороший товар. Немало поездил я по аулам, был в Эрри-кала, Ясман-салых, все искал ценные ковры, нашел наконец. Ты смотри, как он дивно играет! – Шамси восхищенно поглаживает ковер, точно это живое существо, расплывается в умильной улыбке. – Я готов продать его недорого – за две тысячи, деньги нужны.
– Две тысячи рублей? – горько усмехается Хабибулла. – У меня нет и двух тысяч копеек!
– Да я не тебе предлагаю! – грубо обрывает его Шамси, и выражения уважения, с каким он минуту назад смотрел на собеседника, нет и в помине. – Не тебе!.. Но ты можешь присмотреть покупателя – ведь ты трешься среди богатых людей, в конторах, в Исмаилие, в клубе. Я дам тебе один рубль со ста, как в прошлый раз, когда дал тебе заработать в один день девять рублей пятьдесят копеек. И ты перестанешь плакаться, что в кармане у тебя нет денег. Как раз две тысячи копеек у тебя и будут, если ты продашь ковер! Дело это легкое, надо только уметь хорошо говорить. Ну, а говорить-то хорошо ты умеешь! – не то одобрительно, не то насмешливо заключает Шамси.
Выражение лица Хабибуллы тоже меняется: из снисходительного, каким оно было во время беседы о турках, оно теперь становится покорным, подобострастным.
– Сделаю, Шамси, как ты приказываешь, – говорит Хабибулла,
– Ладно!..
Только сейчас замечает Шамси стоящую в уголке Баджи.
– А ты чего здесь торчишь? – спрашивает он строго.
– Ана-ханум велела, чтоб я забрала миску, – отвечает Баджи.
– Скажи, что я сам принесу! – говорит Шамси, и в словах его звучит угроза.
