Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 46 (всего у книги 80 страниц)
Время от времени Шамси брал из дому какой-нибудь ковер и направлялся к магазину с вывеской «Скупка ковров».
Входя в магазин, он вздыхал: входишь сюда со своим ковром, а уходишь с пустыми руками, хотя и с толикой денег, вырученных от продажи. Это про такие деньги говорят «сало на реке»: вода утечет – унесет с собой сало. Мало радости доставляют такие деньги!
Но странно: стоило Шамси погрузиться в бесшумный полумрак коврового царства, как возвращалось утраченное чувство уверенности и покоя, какое некогда испытывал он, бывший владелец коврового магазина. Правда, некогда он входил в магазин как хозяин, со связкой ключей в руках, а теперь, уподобляясь амбалу Таги, с ковром на плече. Да, многое изменилось…
Прошли времена, когда, раскидывая перед покупателем один ковер за другим, Шамси умел утомить, сбить с толку глаз покупателя и под конец подсунуть ковер, который ему хотелось продать; прошли времена, когда он посылал Таги в ближнюю чайную и покупатель, распив с хозяином пузатый фарфоровый чайник, вновь принимался разглядывать и откладывать в сторону ковры из числа ранее отобранных. Теперь продажа совершалась быстро – никого не уговоришь, ничего не выторгуешь… И все же Шамси не спешил уходить. Он задерживал взор на коврах, присматривался, прислушивался к разговорам, изредка сам вставлял словцо.
В магазине «Скупка» Шамси обретал чувство уверенности и покоя. Но в этот раз ковер, принесенный на продажу, был, по мнению Шамси, оценен столь низко, что нельзя было не выйти из себя.
– Ты что, смеешься надо мной? – вскипел Шамси, вырывая ковер из рук оценщика. – Где ваш заведующий?
Оценщик указал на дверь в глубине магазина. Шамси свернул ковер в трубку и направился туда. За столом, стуча костяшками счетов, сидела женщина.
– Аллах праведный!.. – воскликнул Шамси, недоуменно останавливаясь в дверях. – Ты ли это, Ругя?
– Я самая!
– Каким образом?
– Я здесь уже второй месяц, выдвинули меня на должность заведующей… Входи!
Шамси не мог опомниться: Ругя, его бывшая жена, женщина, – заведующая магазином?
– Всегда ты что-нибудь да выкинешь! – пробормотал он, медленно приближаясь к столу.
Они разговорились – есть о чем потолковать старому ковроторговцу с заведующей ковровым магазином. А беседа, как известно, что мешок проса: прорвется – рассыплется, одно слово тянет за собой другое.
– В Баку скоро будет много ковров! – сообщила Ругя.
– Откуда им взяться? – усмехнулся Шамси. – Границу с Персией, что ли, открыли? – Он в этот день был настроен особенно скептически.
– Здесь строится большая ковровая фабрика, – ответила Ругя.
– Для того позакрывали одни мастерские, чтоб открывать другие?
– На новой фабрике станки будут новой системы.
– Неплохо ткали на старых!
– На новых будут ткать еще лучше!
– Не верится что-то… Фабрика! А где напасетесь ковровой пряжи?
– Пряжу будет выделывать другая фабрика. Уже отпущено сто тысяч рублей на постройку.
– Сто тысяч! – Деньги всегда настраивали Шамси на деловой лад, и он спросил: – А где хорошие краски возьмете? Старухи-то ведь унесли с собой секрет.
– Найдем новый секрет! Есть у нас лаборатория, в которой работает инженер-химик – он секрет любой краски знает! Синюю сделает не хуже, чем из бобов индиго, красную – не хуже, чем из марены или дубового червеца.
Шамси задавал вопрос за вопросом, и на каждый, к его удивлению, у Ругя находился исчерпывающий ответ.
– Вижу, боевая ты стала, Ругя. Как мужчина! – сказал Шамси, и в тоне его сквозь удивление и укор прорвались одобрительные нотки.
Ругя улыбнулась:
– Недаром, видно, говорится: веретено в руках женщины – все равно что меч в руках мужчины! – Ей было приятно видеть, какое впечатление производят ее слова на Шамси, и она добавила: – И еще у нас будет экспериментальная мастерская!
– Какая?.. – Шамси пытался переспросить, но завяз в слове «экспериментальная». Ишь каким словечкам научилась – не выговоришь с одного духу!
– Это такая мастерская, где делают опыты, пробы, – пояснила Ругя.
– Кто же их будет делать?
– А мы пригласили двадцать лучших мастериц художественного ковротканья – из Шуши, из Кубы, из Казаха – со всех концов Азербайджана!
Ругя говорила с увлечением. И Шамси поймал себя на том, что все, о чем она говорит, интересует также и его. Но ему не хотелось этого выказывать, и он буркнул:
– Мы да у нас!.. Чего только у вас не будет, как послушаешь!.. Ты лучше расскажи о самой себе, что слышно в твоем доме.
– О себе?.. – Только сейчас Ругя вспомнила, что не виделась с Шамси уже много месяцев: он теперь не ездил на промыслы – Бала, став старше, сам ездил в город навещать отца. – Ну что ж, есть у меня что рассказать и о себе: направляют меня на курсы инструкторов по ковроткачеству. Буду учиться там два года, без отрыва от работы.
– Уж не хочешь ли стать ученой, вроде вашего знатока красок? – усмехнулся Шамси, но про себя подумал: «С нее станет!» От баб теперь всего можно ожидать, – еще в самом деле заделается инженером-химиком! Вот ведь стала же дочка сторожа Дадаша актеркой, и о ней даже в газете что-то писали – читал ему недавно Бала.
– У меня свое дело неплохое – ковротканье, – спокойно ответила Ругя. – Не к чему мне быть ученой.
– А сама что-нибудь ткешь? – спросил Шамси: обидно, если такая мастерица перестанет ткать!
– Делаю на конкурс большой ковер, три метра на пять. В центре – портрет, а вокруг – азербайджанский орнамент.
– Опять портрет! – воскликнул Шамси с досадой, – Да ведь ковер не картина, а вещь солидная… Знаешь ли ты, что такое ковер для мусульманина?
– Знаю, Шамси, знаю! – мягко остановила его Ругя: сколько раз распространялся он на эту тему! – Знаю… Но только народ наш, пойми, стал теперь другим!
Шамси вздохнул: пожалуй, есть в словах Ругя правда.
– А чей портрет-то? – спросил он, смирившись.
– Поэта Сабира.
Сабира? Того самого, кто когда-то испортил ему новруз?
– Надо бы кого-нибудь другого!.. – сказал Шамси угрюмо.
– Может быть, назовешь – кого?
Шамси перебрал немногие имена писателей и поэтов, застрявшие у него в памяти… Мирза Фатали Ахундов? Молла Насреддин?.. И безнадежно развел руками: все они безбожники и насмешники! Один не лучше другого!..
Рассказать о самой себе просил Шамси свою бывшую жену, и она рассказывала, а он смотрел на нее и изумлялся: заведующая? инструктор? участница конкурса? Не слишком ли много? Не привирает ли она?
– Дел, Шамси, у меня вот сколько! – сказала Ругя в ответ его мыслям и провела рукой над головой.
Тень озабоченности прошла по ее лицу, и Шамси не преминул хвастливо ввернуть:
– А у меня ты целыми днями слонялась без дела! Разве что изредка, да к тому же но своей воле, садилась за станок.
– Зато и успевала не столько!
Они помолчали: незачем прошлое ворошить!
Ругя кивнула на свернутый в трубку ковер и спросила:
– Принес на продажу?
– Да, – ответил Шамси, и тут же добавил, словно оправдываясь: – Кому теперь нужны ковры? Только моль разводить! А лишний рубль в доме не помешает.
– Лишний ли? – спросила Ругя, глядя Шамси в глаза: она знала, что он без особой нужды ковры продавать не станет.
– Рубль, конечно, никогда не бывает лишним, – ответил он, отводя взгляд. – Я не работаю, Ана-ханум стара, болеет… – Он помедлил и тихо добавил: – А туг еще Фатьму с ее тремя кормить приходится.
Ругя удивилась:
– Это почему же?
Шамси не ответил.
– Не заботится, что ли, о них Хабибулла? – допытывалась Ругя.
Шамси горестно усмехнулся:
– Если бы только это! Теперь таких отцов можно живо образумить – через суд – сама знаешь… Дело с моим зятьком похуже… – Шамси огляделся и, наклонившись к уху Ругя, шепнул: – Хочет уйти от Фатьмы, совсем!
– Плохой он человек, твой зять! – Не обижайся, Шамси, если скажу правду: испортил ты жизнь своей дочери, выдав ее за Хабибуллу.
Шамси вспомнил о бедах, в которые некогда вверг его Хабибулла. Доверился бы тогда он, Шамси, своему собственному уму-разуму – не дал бы спрятать ружья в своем подвале… До сих пор ноет у него плечо, едва подует холодный северный ветер.
– Неважный он человечек, вредный… – печально согласился Шамси.
– А как Фатьма себя чувствует? – спросила Ругя.
– Поначалу, конечно, плакала. А потом вытерла слезы и решила: «Может быть, это к добру? Конец моим мукам с таким мужем!» – Шамси развел руками, словно хотел сказать: «Трудно понять женщин!», и заключил – Вот так и живем… – Он вспомнил о Бале и добавил: – А сын мой еще молодой, чтоб помогать старику отцу…
– Скоро вырастет, будет помогать. А пока… – взгляд Ругя упал на ковер. – А ну, разверни!
Шамси, однако, не торопился: видно, придется ему краснеть, если Ругя узнает, что он принес для продажи ковер, некогда вытканный ее руками. Но Ругя решительно взялась за ковер, развернула его и сразу узнала:
– Моя работа!
Шамси смутился – дьявол привел его именно в этот магазин! Но Ругя, не обращая на него внимания, принялась рассматривать ковер. Она загнула угол ковра, чтоб на изнанке определить густотканность, а затем, проведя ладонью по бархатистому ворсу лицевой стороны, деловито, словно оценивая чужую работу, заключила:
– Хороший ковер!
Шамси обрадовался:
– Я и сам это знаю! А твой оценщик – тряпичник, в коврах ничего не смыслит!
– Неопытный еще, молодой… Хотя иной раз и опытный не сразу верно оценит: с виду ковер будто хороший – и ткань густая, и рисунок красивый, и ворс нежный, а если как следует разобраться – рогожа! А бывает и наоборот. Уж на что я сама ковроткачиха, двадцать лет с шерстью да с утками вожусь, и то, случается, ошибаюсь.
– А я вот никогда не ошибусь! – сказал Шамси, и спокойная уверенность прозвучала в его голосе. – В чем угодно ошибусь – на то мы люди, чтоб ошибаться, – да только не в коврах! Там, где ковер, – я впросак не попаду! И за полвека, что в ковровом деле варюсь – клянусь аллахом! – ни разу не ошибался!
– Верю тебе, – сказала Ругя. – И, не льстя, скажу, что еще не встречала человека, который бы лучше тебя понимал в этом деле.
Прищелкнув языком – так, как не щелкал он добрых полвека, – Шамси задорно воскликнул:
– То-то!..
А на смену задору пришло великодушие.
– Ну и ты, Ругя, зря не скромничай: разбираешься ты в коврах не хуже меня! – Помедлив, он осмотрительно добавил: – Ну, разве что чуть похуже!
– Нет, Шамси, много хуже. Иной раз натолкнешься на такой ковер, что призадумаешься: что за ковер? где такой выткали? какая ему цена? И скажу прямо – не раз придет в голову: был бы тут Шамси – он бы с одного взгляда определил.
Сладостные слова! Почти столь сладостные, как слова любви! Шамси чувствовал, что Ругя говорит искренно, – теперь ей незачем льстить ему и подлаживаться. И за эти слова он готов был простить все ее прегрешения, все нанесенные ему обиды.
И он сказал:
– Ты пошли за мной, если я тебе понадоблюсь. Ведь мы с тобой не конкуренты, как это бывало в прежние времена среди нашего брата, ковроторговца, а просто – люди…
– Как раз завтра у нас день скупки ковров. Может быть, придешь?
Шамси поразмыслил немного и ответил:
– Зайду…
Он взялся за ковер – разговорами плова не сваришь! – но Ругя его остановила:
– Если бы ты работал, не пришлось бы тебе домашние вещи продавать. Неужели не хочется работать?
Глаза Шамси загорелись:
– Хочется, Ругя, очень хочется! Я ведь не лежебока. А нынче бродишь из угла в угол – некуда деться! По соседям ходить, разводить сплетни – не по мне. Читать газеты и книги? Мало я, по правде сказать, в них разбираюсь. Дома – тоска. Фатьма – с детишками у себя. Сын – с тобой… Тебя самой нет… – Лицо Шамси стало печальным. – Работать хочется, очень хочется! Только кому я нужен? – Он с горечью усмехнулся.
– Теперь любой человек нужен, если он хочет честно работать. Только надо понимать, кого на какую работу определить. Кому ты нужен?.. – Неожиданная мысль мелькнула у Ругя. – Да хоть бы в этом магазине!
В этом магазине? Вот это да! Слова Ругя рассмешили Шамси, и ему самому захотелось пошутить:
– На должность хозяина, что ли?
– Хозяева уже есть – советская власть. А вот эксперт-специалист нам нужен, ищем.
– Что еще за должность?
– Знаток в ковровом деле, оценщик товара, – пояснила Ругя.
Знаток ковров? Шамси приосанился: да кто же в городе лучший знаток, чем он?
И предложение Ругя вдруг показалось Шамси заманчивым: в самом деле, доколе он будет сидеть сложа руки, вдали от коврового дела, которым занят был всю свою жизнь? Неужели он конченый человек, подобно тем, кто не желает смириться перед попон властью? Работают же некоторые бывшие торговцы у советской власти, – почему бы и ему не заняться любимым делом? Ковры – слава аллаху! – советская власть не уничтожает и даже строит, как сказала Ругя, новую, большую ковровую фабрику.
Боясь, однако, что ему помешает его прошлое, Шамси озабоченно спросил:
– А примут ли меня?
– Я поговорю о тебе в правлении, быть может возьмут внештатным, – ответила Ругя.
Но тут Шамси вновь обеспокоился и спросил с опаской:
– Что еще такое – внештатный?
Ругя объяснила и добавила:
– Справишься, надо только хорошо и честно работать.
– А где же я буду работать?
– В наших магазинах.
– И у тебя, значит?
– И у меня.
Голова у Шамси пошла кругом. Все в этом мире перевернулось вверх дном! Женщина готова помочь своему бывшему мужу, и он вроде как бы пойдет под ее начало?.. В сказках подобного не придумать!
– Так, значит, договорились? – спросила Ругя.
– Ладно уж… – Шамси протянул ей руку с таким видом, словно его с трудом уговорили. И на лице у него появилась слабая, странная улыбка, соединявшая, казалось, несоединимое: смущение и веру, бессилие и надежду. – А ты все же прикажи своему тряпичнику, чтоб он правильно оценил ковер, – сказал он, поднимаясь.
– Скажу…
Шамси принялся сворачивать ковер. Ругя следила, как скрывается вытканный ее рукой рисунок.
– Это – первый ковер, который я для тебя выткала, выйдя замуж, – произнесла она задумчиво.
Что-то подступило к горлу Шамси, глаза его увлажнились.
– Только тебя одну любил я в своей жизни… – сказал он глухо.
Ругя опустила глаза.
– Поздно нам, Шамси, говорить о любви. О любви, наверно, скоро будет говорить какой-нибудь девушке наш сын Бала.
– А я и сейчас тебя люблю – клянусь Балой! – хотя мне пошел шестьдесят четвертый, – упрямо произнес Шамси. – Люблю… И если я в чем виноват перед тобой, прости меня, старика!..
Шамси печально покачал головой: быть может, и впрямь справедливо говорят: любовь старика – все равно что зима для цветка? Слеза скатилась по его щеке.
Ругя пронзила жалость:
– Ах, Шамси!.. Не злой ты человек, да только жизнь у нас была тогда злая, неправильная… Многого ты не понимал, да и сейчас еще плохо понимаешь. Вот у нас с тобой ничего хорошего и не получилось…
Лицо Ругя стало печальным. И Шамси захотелось сделать ей что-то доброе, приятное.
– Возьми-ка ты этот ковер себе! – вырвалось вдруг у него.
– Да что ты, Шамси? Не для того я тебе его дарила, чтоб отнимать.
– Возьми, прошу тебя, не обижай меня!
– Деньги-то ведь тебе нужны?
Шамси небрежно махнул рукой:
– Деньги да деньги!.. Всю жизнь только о них и слышишь! Будто нет в нашей Жизни ничего иного, что стоило бы ценить дороже.
О деньгах в таком тоне Шамси говорил впервые…
Ругя улыбнулась сквозь набежавшие на глаза слезы. Она долго отказывалась, но Шамси был упорен и настоял на своем. Словно кто-то другой действовал за него в этот день. И только уже на полпути к дому Шамси осознал, что возвращается без ковра и без денег.
Расчувствовался он, видно! В прежнее время с ним бы такого не приключилось. Подумать: еще с час назад хвастал он, что там, где дело касается ковров, он, Шамси, впросак не попадет. Ан и попался! Без ковра, да без денег, да без жирного плова, каким мечтал побаловать себя сегодня!
Но странно – огорчения Шамси не чувствовал. Напротив, ясный осенний день казался ему на редкость приятным. Проходя через сквер, Шамси сел на скамейку, нагретую солнцем, заложил ногу на ногу, как молодой человек, и стал любоваться листвой деревьев, вслушиваться в пение птиц. В их щебете ему чудилось: «Экс-перт!.. Специа-лист!..»
Клеенчатая тетрадьНе так-то просто разобраться во многих сложных вопросах театра, хотя с некоторых пор Баджи не беспомощна, как прежде. Спасибо «Тетке Чарлея»!
Порой хочется поделиться своими мыслями. Увы, не всегда бывает рядом понимающий, чуткий слушатель. А вот толстая клеенчатая тетрадь, которую Баджи недавно приобрела, та готова предоставить для этого свои страницы в любую минуту.
Записи в тетради Баджи ведет вперемежку по-азербайджански и по-русски: излагать свои мысли на родном языке ей легче, но она считает, что ей необходимо совершенствоваться и в русском. Для этого есть много, очень много причин!
«Клянусь сердцей?..»
Так, правда, говорила она давно, и с тех пор она сильно продвинулась в русском языке, но, по совести говоря, она и сейчас еще далеко не великий грамотей, несмотря на «весьма успешно» по русскому языку в свидетельстве об окончании техникума. В отсутствии снисходительности экзаменаторов не обвинишь!
А стоит только взглянуть на любое ее писание, прошедшее через руки Саши, который интересуется ее успехами… Как и в тетрадях своих учеников в школе, Саша решительно действует красным карандашом и неумолимо подводит итог; ошибок – столько-то, исправить, переписать. Увы, следов от его красного карандаша больше чем достаточно!
Однако толстая клеенчатая тетрадь от всего этого избавлена, и не потому, что Баджи наконец стала писать без ошибок, а потому, что тетрадь эту она осмотрительно прячет в ящик стола, запирает на ключ, а ключ кладет на платяной шкаф. Пусть лучше таятся в этой тетради сотни грамматических и всяких других ошибок, чем заглянет в нее чужой нескромный глаз..
Страницу за страницей исписывает Баджи в своей толстой клеенчатой тетради. И кое-кому было б любопытно заглянуть в нее хотя бы одним глазком!
Не мало строк уделено здесь новым друзьям Баджи, особенно – Натэлле Георгиевне и Кюбре-хале, Али-Сатару и Юлии-ханум. Славные люди! Как хорошо, что она сошлась с ними, подружилась!
Не изменяет ли она этим своим старым друзьям, – ведь говорится же, что старый друг лучше новых двух? А как быть тому, чье сердце широко открыто для многих новых хороших людей? Но, может быть, эта пословица справедлива лишь для тех, чье сердце столь скупо и тесно, что не в силах вместить новых друзей без того, чтоб не изгнать старых?
Почему уже не впервые тянулась Баджи к пожилым хорошим людям? Разве не было достойных ее дружбы сверстников? Потому ли так происходило, что, с ранних лет осиротев, видела она от тех людей нечто, напоминавшее ей ласку матери и отца, которой она была лишена? Потому ли, что она уважала пройденный ими большой жизненный путь, нх седины? А может быть, просто потому, что стремилась узнать от них многое, чего еще не знала, многому научиться?
Разве не был, скажем, достоин ее дружбы Гамид, и разве не готова была она еще в годы, когда училась в техникуме, дружить с ним? Тогда Гамид помогал ей в учебе, теперь помогает в работе, дает умный, полезный совет, никогда не отказывает ей в любой ее просьбе.
Однако с Гамидом все было далеко не просто: Баджи чувствовала, что, внешне ведя себя только дружески, он в душе отвергал эту дружбу, молчаливо ища в ее сердце чего-то иного, чего он не мог найти и чего она не могла ему отдать.
Гамид не был назойлив, он не твердил ей о своих чувствах, о своей любви. Напротив, будто стремясь заменить слова нежности, а может быть, страсти, которые готовы были вот-вот сорваться с его губ и которые лишь гордость мужчины держала в плену из страха, что они останутся без ответа, он никогда не упускал случая подтрунить над Баджи, метко, а порой и зло высмеять ее недостатки, заблуждения.
Острое словцо, сказанное к месту, – оно, как говорится, словно гранатовый сок к плову! Нет ничего обидного в том, чтоб обменяться друг с другом смелым и даже дерзким словцом. Но с Гамидом и тут оказывалось не просто: Баджи не решалась отвечать ему в том тоне, каким он говорил с ней, опасаясь причинить его гордости боль, и, обычно находчивая, бойкая на слово, она подчас чувствовала себя скованной, неуклюжей, глупой.
Вот с Аликом – совсем иное дело!
С ним было легко и весело. Правда, он был много моложе Баджи и в иные минуты чем-то напоминал ей Балу. Но стоило заглянуть в его темные глубокие глаза Нед четкими дугами бровей, как разница в годах куда-то исчезала…
А с Сашей?
Баджи вспоминала книгу «Кавказский пленник», уроки русского языка, совместные прогулки, кино, беседы. Дружба? Да, в дружбе Саши, верной и бескорыстной, сомневаться не приходилось.
Но было, конечно, и в его отношении к Баджи нечто такое, чего она тоже никак не могла считать только дружбой. Разве не странным было смущение Саши, когда на уроке грамматики она заговорила о сердце женщины и мужчины? А как вспыхнул его взгляд на выпускном вечере, когда они стояли друг против друга с бокалами в руках? И что означают его частые посещения с тех пор, как она переехала в город? Да, и с Сашей, оказывается, не так просто! А вот как легко складывались у других женщин их отношения с мужчинами – у Сато с Юнусом, скажем, или у Ругя с Газанфаром, или у Телли с Чингизом…
Страницу за страницей исписывает Баджи в своей клеенчатой тетради.
Кто знает, быть может, из этих записок получится когда-нибудь целая книга воспоминаний, вроде тех, какие она недавно приобрела и какие теперь украшают ее книжную полку над тахтой?
М. Г. Савина. «Горести и скитания»… К. С. Станиславский. «Моя жизнь в искусстве»… А как она, Баджи, назовет свою книгу? «Записки актрисы азербайджанки»? «Моя жизнь на азербайджанской сцене»? «Полвека в театрах Азербайджана»?
Одно за другим придумывает Баджи названия для своей будущей книги воспоминаний, пока наконец не спохватывается: в двадцать три года, едва переступив порог театра, в первый сезон работы на сцене, рано, пожалуй, думать о таких вещах!
Не успевает Баджи закрыть тетрадь, как в комнату вваливается Телли.
– Специально тащилась к тебе – цени! – передать приглашение на вечеринку! – запыхавшись, возбужденно расхаживая по комнате, говорит она. – Там будут интересные люди, цвет искусства… Обещал прийти наш старик Сейфулла… Может быть, заглянет Хабибулла-бек из театрального управления, – ты ведь с ним близко знакома?
– О да!
– Там будет музыка, танцы… – Телли переходит на опасливый шепот: – и вино!
– А по какому поводу такое торжество?
– Просто так, решили повеселиться!
– Хорошее дело!
– В таком случае, одевайся и – пошли!
Телли подходит к платяному шкафу, бесцеремонно раскрывает его, разглядывает, ощупывает висящие там платья, кофточки. Небогатый, однако, у Баджи гардероб. Видать, не сумела она подладиться к Натэлле!
– Ну что же ты? – спрашивает Телли, видя, что Баджи медлит.
– Право, не знаю, смогу ли я пойти… – нерешительно говорит Баджи, кивая на тетрадь.
– Неужели предпочтешь тетрадь веселой вечеринке? – удивленно восклицает Телли.
– Сегодня, пожалуй, предпочту.
– А что так?
– Собираюсь записать кое-какие мысли.
– Запишешь завтра!
– Да и Саша, возможно, заглянет.
– Можешь оставить ему записку – пусть тоже придет на вечеринку, – великодушно предлагает Телли, – С тех пор как ты перебралась в город, вы, я вижу, неразлучны. Ни дать ни взять – Ромео и Джульетта!
Встречаемся мы не так уж часто и не подолгу – оба заняты, сама знаешь… – Баджи скрещивает руки над тетрадью, опускает на них подбородок, задумчиво устремляет взгляд в пространство. – Вот ты, Телли, смеешься: Ромео и Джульетта! Может быть, это в самом деле смешно, если речь идет о Саше и обо мне. Но я… Я, как ты знаешь, давно не девочка, была уже замужем и многое в моем проклятом замужестве повидала, пережила, а вот – стыдно признаться! – мне и сейчас хочется любить и быть любимой, как Джульетта!
– Такая любовь бывает только в книжках или на сцене.
– А мне верится, что и в жизни!
– Советую тебе поговорить на эту тему с моим Чингизом.
– Не все же так думают, как он.
– А по-моему, все мужчины любят на один лад!.. Не обижайся, если напомню тебе о твоем бывшем муженьке: он ведь тоже, как я поняла из твоих рассказов, любил тебя. Ну и как – был он похож на Ромео?
Баджи брезгливо отмахивается:
– Не о таких мужчинах идет речь!.. – Но, видно, вера в любовь сильней горечи опыта, если Баджи упрямо добавляет: – Есть, есть, Телли, в жизни настоящая любовь, настоящие Джульетты и Ромео!
– А я, признаться, ни в одном из них не встретила Ромео!.. – Внезапно спохватившись, что явилась она к подруге не для споров о Ромео и Джульетте, Телли восклицает: – Шайтан с ней, с этой вечной любовью, ты лучше скажи прямо: пойдешь на вечеринку или нет?
Баджи встает.
– Нет, Телли, не составлю я тебе сегодня компании! – уже решительным тоном говорит она. – Как-нибудь в другой раз – охотно. А сегодня – ты уж не сердись на меня, не обижайся!
Телли пожимает плечами: чего ей обижаться? Но, конечно, досадно: хотелось пойти вместе на вечеринку, развлечь подругу, а та… Да и вообще, неужели азербайджанка сбросила чадру лишь для того, чтобы снова сиднем сидеть в четырех стенах, как эта Джульетта со своей клеенчатой тетрадью?
