Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 80 страниц)
Дни и ночи проводит теперь Рамазан в гостях у Теймура. В спальню доносятся шелест карт, стук шашек, «альчиков», возгласы и споры.
Теймур играет азартно и помногу проигрывает. Удача, видимо, покинула его совсем. Случается, он проигрывает сумму большую, чем есть в доме наличными, и в счет погашения идут ценности, мебель, одежда. Рамазан не протестует.
– Эй, Баджи! – зовет Теймур. – Дай-ка сюда твой браслет!
Баджи молча достает из синего мешочка браслет и подаст Теймуру через полуоткрытую дверь. Теймур вырывает браслет у нее из рук.
Вскоре слышится снова:
– Эй, Баджи, дай-ка сюда твое кольцо с бирюзой!
Баджи отдает кольцо.
В четвертый раз за сегодняшний вечер вызывает ее Теймур с подобными требованиями. Ценности одна за другой уходят в руки Рамазана. Впрочем, Баджи не слишком огорчается: неправдой нажитое, говорят, к добру не приводит. Вдобавок ей сейчас не до браслетов и колец: на сердце у нее тревога и тоска.
Теймур протягивает руку за картой и, кивая на кучку денег и ценностей, выигранных Рамазаном, говорит:
– На все!
Рамазан прикрывает колоду ладонью.
– А чем ты ответишь, если проиграешь опять? – спрашивает он.
– Ты что же, мне не доверяешь?
– Дружба дружбой, а игра любит наличные деньги или вещи, – отвечает Рамазан. – Банк, ты сам видишь, собрался большой. Не могу я дать тебе карту, пока не увижу ставки обеспечения.
– Обеспечения?.. – вспыхивает Теймур. В памяти его мелькают деньги и ценности, которые он за последнее время проиграл Рамазану. Почти весь дом! – Может быть, тебе еще мою жену дать в обеспечение? – спрашивает он, злобно прищуриваясь и наконец давая понять Рамазану, что следовало бы тому поменьше расточать любезностей жене друга и проявлять больше уступчивости, играя с другом в карты.
Но Рамазан, к удивлению Теймура, отвечает:
– Что ж, я непрочь!
И непонятно, шутит он или говорит всерьез.
В первый миг Теймур готов схватить Рамазана за горло: совсем обнаглел фаэтонщик! Но тут же он соображает, что возникла возможность вернуть свой проигрыш без особого риска: едва ли фаэтонщик осмелится требовать у него жену, если даже выиграет. Наконец, в крайнем случае, не так уж обидно и распроститься со вздорной девчонкой, с которой целыми днями без толку воюешь. Ну ее!..
Деньги и ценности, лежащие на столе перед Рамазаном, приковывают взгляд Теймура. Не может быть, чтоб ему и в этот раз не повезло!
– Ну что ж, я тоже непрочь! – говорит Теймур вызывающе.
Однако Рамазан колеблется:
– Смотри, Теймур, не будешь ли ты раскаиваться?
Теймур опрокидывает в себя стакан водки.
– Я не мальчик! – восклицает он. – Играть так играть!.. Во что же ты оценишь Баджи, фаэтонщик?
– Товар оценивают глазами, – говорит Рамазан.
– Ты и так на нее глаза пялишь, как Меджнун! Может быть, еще скажешь – руками?
– Нет, этого я не говорю.
– То-то же!.. Эй, Баджи! – зовет Теймур. – Иди-ка сюда!
Накинув чадру, Баджи неохотно входит в комнату.
– Сними чадру! – приказывает Теймур.
Баджи медлит: это еще для чего?
– Сними, говорю тебе! – кричит Теймур.
Что он, напился, пьяница этакий, или с ума сошел?
– Ну!..
Баджи сбрасывает чадру. Ее глаза с дерзким вызовом смотрят на Теймура, на Рамазана: что еще затеяли эти дружки?
– Ну как, стоит она твоего банка? – спрашивает Теймур с кривой усмешкой.
Рамазан восхищенно покачивает головой: ничего не скажешь – красавица!
Красавицей кажется сейчас Баджи и Теймуру. Нет, еще рано ему расставаться с ней, пусть поживет у него – может быть, исправится.
– Я передумал… – говорит он сухо. – Давай-ка лучше играть на деньги!
– На деньги? – жестко переспрашивает Рамазан. – Я что-то их не вижу!
– Отдам, говорю тебе!.. – злится Теймур и протягивает руку. – Ну, дай же, дай же мне карту – на все!
Но Рамазан и сейчас не торопится.
– Поклянись жизнью Наджафа-Кули, что если я выиграю – уплатишь, – ставит он условие. Подобная клятва в известном кругу имеет вес: горе тому, кто, поклявшись именем Наджафа-Кули, нарушит ее.
– Клянусь жизнью Наджафа-Кули, что уплачу! – в азарте выпаливает Теймур.
– Ну, если так… – снисходит наконец Рамазан и сдает карты.
Баджи понимает, что едва не сделалась ставкой в этой игре. Гнев охватывает ее: что она – браслет, или кольцо, или орех, чтоб на нее играть? Резко повернувшись, Баджи делает шаг к двери.
– Останься! – орет Теймур: ему кажется, что присутствие Баджи принесет ему удачу.
– Нет! – отрезает Баджи.
Теймур весь во власти азарта, ему некогда размышлять.
– Если принесешь мне удачу – отпущу тебя на целый день к брату! – восклицает он.
К брату! Волнение охватывает Баджи.
– А ты не обманешь? – недоверчиво спрашивает она.
– Не обманул же, когда обещал выпустить его из тюрьмы! – отвечает Теймур.
Действительно, не обманул. Может быть, Теймур в самом деле выиграет и отпустит ее на целый день к брату? Что ж, ради этого она готова простоять за спиной Теймура сколько угодно, пока не свалится от усталости!
– Ладно, – отвечает Баджи. – Постою!
Баджи наблюдает, как с хрустом ложатся на стол карты. Карты! Много странного говорят о них люди. Вот десять черных значков в виде трилистника, вот семь значков в виде алого сердца, вот черная женщина под вуалью, не предвещающая добра.
Теймур доволен: он набрал двадцать очков.
– Бери-ка себе! – говорит он самонадеянно.
Рамазан открывает свою карту: туз! С досады Теймур ударяет кулаком но столу: туз, считает он, сулит противнику удачу. Рамазан прикупает карту: шестерка… Брать еще или остановиться? Теймур наслаждается сомнениями Рамазана. Тот, наконец, решается и открывает карту.
– Король! – восклицает Рамазан. – Двадцать одно! Я выиграл!
Теймур, склонившись над картами, проверяет: туз, шестерка, король – двадцать одно; обратно – король, шестерка, туз – тоже двадцать одно. Выходит, что фаэтонщик выиграл. Как же теперь быть?
– Странное у тебя везение… – говорит Теймур с наигранным недоумением, покачивая головой.
Рамазан поднимается с места:
– Ты хочешь сказать, что я передергиваю?
– А хотя бы и так!
– Смотри, Теймур! – говорит в ответ Рамазан угрожающе. – Ты клялся жизнью Наджафа-Кули, подумай, как он поступит с тобой, если пойду к нему и скажу, что ты бросаешься его именем, как собачьей кличкой!
Этот довод действует. Теймур сразу обмякает.
– Слушан, Теймур, – говорит Рамазан, смягчив тон, – если б я выиграл у любого другого человека, я бы сразу взял его за горло. Но ты – мой друг, и я даю тебе отсрочку до завтра!
Фаэтонщик говорит с видом, преисполненным благородства, но в действительности опасаясь нажить в своем друге врага, если потребует немедленной уплаты.
Теймур устало машет рукой: проигрыш весьма велик, и вряд ли удастся раздобыть деньги и завтра. С другой стороны, угрозы фаэтонщика реальны, и нужно использовать малейший шанс, чтоб выпутаться из беды.
– Ты говоришь, что даешь мне отсрочку до полуночи завтрашнего дня? – обнадеженно переспрашивает он.
– Да. А не уплатишь – пеняй на себя…
Теймур ударяет ладонью по столу:
– Ладно! Деньги я завтра непременно раздобуду!
Рамазан, бросив искоса взгляд на Баджи – неплоха девчонка! – уходит.
– Хорошо же ты помогла мне тем, что торчала у меня за спиной! – говорит Теймур со злобой, наливая себе стакан водки. – Наверно, желала удачи своему Меджнуну! Проклятая девка! Чертов глаз! Выгнать надо такую жену из дома!
– Плакать не буду, – спокойно отвечает Баджи.
СвоякиПриток свадебных денег прекратился. В газете появились еще две заметки, направленные против Хабибуллы и подписанные, как и первая, – «Рабочий». Апшеронцы поглядывали на Хабибуллу еще насмешливей и враждебней.
Теперь и мусаватские вожаки не одаряли его прежней приветливостью. Всем своим видом они, казалось, говорили: «Не умеете вы, Хабибулла-бек, делать дела шито-крыто и только компрометируете нас и нашу партию…»
«Жаль, что не убил его тогда у крепостных ворот! – неотступно вертелось в голове Хабибуллы. – И уж, во всяком случае, напрасно выпустили его из тюрьмы на поруки. От таких парней бед не оберешься».
Он обратился к полицмейстеру с жалобой, что его, члена партии «мусават», травят рабочие, и, указав на Юнуса, просил арестовать его как зачинщика травли.
Несколько месяцев назад просьба была бы с легкостью удовлетворена, но теперь, с усилением революционного движения, подобных жалоб и просьб со стороны мусаватистов, орудовавших на промыслах, у полицмейстера было множество, и он ответил Хабибулле с едва сдерживаемым раздражением:
– Не могу же я арестовать всех рабочих, поймите! И без того все враждебные нам газеты вопят о белом терроре, а союзные нам английские войска, на которые мы могли бы опереться, сами знаете, нас покинули, к сожалению.
– Эгоисты! – с досадой вставил Хабибулла.
– Как сказать… Англичанам самим сейчас, знаете, не сладко, – возразил полицмейстер. – Английские солдаты, охранявшие нас, поддавались, к сожалению, большевистской агитации: рабочие их протестуют против помощи, которую правительство Англии нам любезно оказывает; в Индии, в Египте, в Ирландии беспорядки… Это не значит, конечно, что Англия покинет нас перед лицом большевистской опасности, – поспешил он добавить. – Ну и мы сами тоже делаем все, что возможно… Недавно, как вы, наверно, знаете, мы утвердили административные меры против большевистской агитации…
– Эти меры мало к чему приводят! – уныло заметил Хабибулла.
– Есть у нас и другие меры… Члены партии «мусават» сами должны проявлять инициативу, привлекая зачинщиков на нашу сторону. Не забывайте, что в министерстве внутренних дел всегда найдутся средства, чтобы сломить этих коммунистических упрямцев. Пусть только наши люди, ведущие работу на промыслах, возьмут на себя эту деликатную миссию… Что же касается меня, то я, как полицмейстер, имею предписание арестовывать только особо важных, опасных преступников.
– Но ведь он и есть особо важный, опасный преступник! – воскликнул Хабибулла, готовый перечислит, и приумножить все злодеяния Юнуса.
Полицмейстер порылся в папке, вынул оттуда длинный список фамилий.
– Нет у меня такого, – сказал он, просмотрев список.
– Очень жаль… – сказал Хабибулла, обиженно надувшись. – Где же, как не у вас, должен был бы найти защиту старый и верный член партии «мусават»?
Полицмейстер смягчился:
– Согласитесь, Хабибулла-бек, что в такое время, когда большевики на всех углах кричат: «Да здравствует Советский Азербайджан!», когда – и это уже не секрет! – они готовят против нас чуть ли не вооруженное восстание, а Красная Армия, идя им на помощь, готова вторгнуться в пределы Кавказа, – в такое тревожное для нас время погружаться в столь сугубо личные дела, как сбор свадебных денег, не вполне уместно. Вы сами видите, что подобные вещи наши враги истолковывают как поборы и ставят это нам в вину.
– В той же газетке упоминается и об одном вашем приставе, который понуждал покупать пригласительные билеты на свою свадьбу, объявляя, что будет считать недругом всякого, кто не купит билета. А женится этот пристав, как сообщает газета, в пятый раз, – возразил Хабибулла.
– Я знаю об этом, – небрежно сказал полицмейстер. – Пристав есть пристав. Но ведь вы, Хабибулла-бек…
– Что до меня, – прервал Хабибулла, – то я никому не угрожал и женюсь-то всего в первый раз. Впрочем, дело не столько в деньгах, которых я лишился, но просто обидно, как эти нигилисты-большевики могут опошлить старый добрый азербайджанский обычай… – Голос его дрогнул, взгляд выразил глубокую печаль.
Но полицмейстер не склонен был поддерживать сетования Хабибуллы о падении нравов.
– Не будем спорить, Хабибулла-бек! – сказал он миролюбиво. – Мой долг – разъяснить вам положение дел, а вы поймите, что я хочу добра вам же. Для кого, если не для таких людей, как вы, ведется вся моя многотрудная и ответственная деятельность? И, самое главное, поймите: министерство внутренних дел не пожалеет сумм для деликатных миссий, о которых я вам говорил. Искать выхода из ваших затруднений надо именно в этом направлении! – подчеркнул он многозначительно и встал, давая понять, что разговор окончен.
Хабибулла вышел.
«Черта с два мальчишку привлечешь деньгами! – с досадой думал он, возвращаясь домой. – Мальчишка разыгрывает из себя святого – видимо, метит в вожаки, на место того седого армянина…»
Людей, правда, можно привлечь на свою сторону не только деньгами, но также потворствуя их слабостям и страстям к вину, к картам, к женщинам… Хабибулла пренебрежительно усмехнулся: не вязались все эти страсти с обликом его врага. Но все-таки должны же быть у человека слабости, воздействуя на которые можно его сломить!..
Весь вечер просидел Хабибулла у себя в комнате, курил одну папиросу за другой и размышлял, как бы привлечь Юнуса на свою сторону или хотя бы обуздать его, и злился на себя и на весь мир, что не может найти такого способа.
Под руку ему попал лежащий на столе номер «Таймса» – один из тех номеров, которые время от времени присылал ему Лиддель, прося взамен прислать те или иные сведения о жизни в Азербайджане. Одна из статеек самого Лидделя была отчеркнута синим карандашом.
«В Баку такой порядок и спокойствие, какого не было уже несколько лет, – прочел Хабибулла. – Гавань полна судов. Нефтяные промыслы дают все возрастающее количество нефти. Забастовки становятся редким явлением. Жители, будь то азербайджанцы, армяне или русские, сохраняют спокойствие и живут мирно. Тифлисско-Бакинская железнодорожная линия вполне безопасна, точно путь из Итона в Бирмингам…»
Хабибулла в ярости отшвырнул газету – будь он проклят, этот брехун! – и лег на диван.
Было уже поздно, когда Фатьма приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Хабибулла увидел ее. Опять этот нос!
– Чего тебе? – раздраженно крикнул Хабибулла. – Разве не знаешь, что никто не смеет ко мне входить, когда я думаю!
– К тебе пришел Теймур, – пробормотала Фатьма виновато.
– Никого не принимать!
– Говорит, по важному делу.
Хабибулла гнушался Теймура, но судьба, как нарочно, уже не впервые сталкивала его с ним. А после того как оба они породнились с Шамси, встречи в доме тестя стали неизбежны. Хабибулла, правда, никогда не удостаивал Теймура разговором, а Теймур, по молчаливому соглашению, никогда не являлся в дом к Хабибулле. Надо думать, что если Теймур решился прийти, то уж действительно по важному делу.
– Ладно, впусти его, – буркнул Хабибулла.
Теймур, войдя, почтительно поздоровался с Хабибуллой и долго переминался с ноги на ногу, пока, наконец, не рассказал начистоту о своих затруднениях.
– Очень нуждаюсь в тебе, Хабибулла-бек, помоги – больше мне не к кому обратиться, всюду я уже должен. Ко всему, мы теперь с тобой свояки и обязаны друг другу помогать, – жалобно закончил он свой рассказ.
Хабибулла поморщился: нечего сказать, приятный свояк для человека, род которого восходит к древнейшим властительным фамилиям Азербайджана!
– А много ль тебе нужно? – спросил он.
Теймур назвал сумму.
– Да ты в своем уме ли? – отмахнулся Хабибулла. – Откуда мне столько взять?
– Ты теперь большой человек, стоишь на горе, тебе виднее, где взять… – ответил Теймур подобострастной многозначительно. – Знай, что я в долгу у тебя не останусь, пригожусь…
– Пригодишься?
И тут Хабибуллу осенило: Теймуру нужны деньги; ему, Хабибулле, нужно заткнуть горло Юнусу; Юнусу нужна его сестра Баджи – она-то и есть его слабость! Чего же проще? Он, Хабибулла, достанет в министерстве деньги и даст их Теймуру с тем, чтобы тот расплатился с фаэтонщиком, а за это отпустил бы девчонку к ее братцу – благо сам Теймур говорит, что она ему надоела. В свою очередь, нужно поставить перед Юнусом условие: вернув к себе сестру, пусть прекратит травлю против него, Хабибуллы. Вот ключ к решению!
Хабибулла изложил свой план Теймуру.
Теймур поразмыслил, и план пришелся ему по вкусу: он получит деньги, расплатится с Рамазаном. То, что Баджи перейдет жить к брату, для него, Теймура, беды не составит – с каждым днем все хуже становится девчонка; на крайний случай, если захочется взять ее назад, можно сделать это без особых хлопот – закон на стороне мужа.
Па том Хабибулла и Теймур и порешили.
– Приятно иметь умного свояка! – восхищенно сказал Теймур на прощание. – Очень приятно!
Хабибулла в ответ самодовольно осклабился.
ВолкиТеймур направил посыльного за Юнусом.
– Приезжай нынче вечером – есть важное дело насчет сестры, – передал посыльный, но на расспросы Юнуса не стал отвечать.
Юнус работал в вечернюю смену. Не хотелось ему обращаться к Министрацу с просьбой освободить его на вечер, но тревога за Баджи заставила преодолеть неохоту.
И он был удивлен, когда Министрац, вместо того чтобы отказать, как обычно отказывал рабочим в их просьбах, или потребовать за услугу деньги, как нередко требовал, или хотя бы напомнить, что рабочие в свое время выкатили его на тачке, а он, несмотря на это, делает им добро, с понимающим видом дружелюбно заулыбался и тотчас же дал освобождение на целые сутки.
Юнус удивился бы еще больше, если б узнал, что способствовал этому не кто иной, как Хабибулла, ходатайствовавший за него перед администрацией промысла от имени районного комитета партии «мусават». К содействию комитета Хабибулла прибегнул не столько для большей убедительности своей просьбы, сколько с тайной мыслью скомпрометировать Юнуса: пусть дойдет до рабочих, что их прославленный стихоплет за их же спиной ведет дела с мусаватистами, – доверия к парню в глазах рабочих это не прибавит!..
В городе, по дороге с вокзала к дому Теймура, Юнус встретил Таги. Они обнялись, расцеловались: сколько лет, сколько зим!..
– Как твоя жизнь? – спросил Юнус.
– Старая баня – старый таз! – горько усмехнулся Таги, указывая на свой палан за плечами, добавил: – Вот моя жизнь!
Они пошли рядом, обмениваясь торопливыми и беспорядочными вопросами, как это обычно бывает при встрече давно не видавшихся друзей. Но постепенно беседа их вошла в определенное русло.
– Скоро у рабочих и крестьян будет иная жизнь, – сказал Юнус.
– У рабочих и крестьян… – повторил Таги задумчиво. – А что будет с нами, с амбалами?
Юнус улыбнулся.
– Было время, ты шутил, называя себя нефтепромышленником, а теперь, сменив ведро на палан, видно, стал считать себя беком?
Таги рассмеялся, а лицо Юнуса вдруг стало серьезным.
– Слушай, Таги, что я тебе расскажу… – проговорил Юнус, понизив голос.
И Юнус рассказал амбалу Таги, другу покойного Дадаша, о том, что недавно съехались в Баку большевики со всех концов Азербайджана – из Ганджи и Шамхора, из Кубы и Кедабека, из Шемахи и Карабаха; что состоялся в подполье первый съезд коммунистической партии Азербайджана и что съезд призвал всех рабочих и крестьян Азербайджана свергнуть ненавистную власть нефтепромышленников и беков, власть мусаватистов.
– Мы, амбалы, ничего об этом не знаем, – развел руками Таги. – Таскаем с утра до ночи тяжести на своей спине, как ослы. – Внезапно он оживился: – Я бы к такому делу, чтоб свергнуть власть нефтепромышленников и беков, власть мусаватистов, сам приложил руку!.. – Но тут же он снова сник: – А хватит ли у рабочих и крестьян сил для этого?
И тогда Юнус рассказал амбалу Таги о том, что на помощь рабочим и крестьянам Азербайджана идет Красная Армия со Сталиным во главе; что она уже освободила Ростов и Царицын и движется дальше на юг, на Кавказ; что есть такой большевик, Сергей Миронович Киров, который посылает в Баку оружие и людей и дает указания, как действовать; что скоро вновь будет свободен Азербайджан, и жизнь иная наступит для всех людей труда, для всех, кто беден и обездолен.
Таги слушал не прерывая и, когда Юнус кончил, сказал:
– Наверно, ты, Юнус, прав: тебе на промысле виднее, чем мне, амбалу, у порога чужой лавки!
– Ну и пора оставить этот порог и идти к нам!
Неподалеку от дома Теймура Юнус остановился и стал прощаться с Таги, но почувствовав, что Таги не хочет с ним расставаться, добавил:
– Надо думать, мы еще встретимся – на промыслах…
Перед домом Теймура стоял фаэтон: это Рамазан поджидал уплаты выигрыша.
Хозяин встретил Юнуса любезно, с заискивающей улыбкой – осуществление задуманного Хабибуллой плана зависело, в конечном счете, от согласия Юнуса.
– Как сестра? – спросил Юнус с тревогой в голосе и различил в темном углу галереи Кару и Калантара.
– Эй, Баджи! – позвал в ответ Теймур таким тоном, который должен был рассеять тревоги и сомнения Юнуса.
Баджи показалась Юнусу в этот раз бледной, осунувшейся, но видя, что она здорова и невредима, он облегченно вздохнул. Он хотел остаться с Баджи наедине, расспросить о ее жизни, и Баджи, в свою очередь, готова была поведать ему все, что накопилось у нее на душе, но присутствие Теймура сковывало их.
Они постояли недолго у двери, обменявшись несколькими незначительными словами, и вслед за тем, оставив Баджи в спальне, Теймур ввел Юнуса в комнату для гостей. Здесь Юнус, к своему удивлению, увидел сидящих за столом Шамси, Абдул-Фатаха и Хабибуллу. Он сухо поздоровался, и все сдержанно, но достаточно учтиво ответили ему.
Поданы были чай и угощение. Теймур изображал из себя радушного хозяина и развлекал гостей, но Юнус сразу почувствовал, что у присутствующих есть что-то на уме и что собрались все сюда не просто в гости и не ради чая и угощения.
Часы приближались к десяти.
«Привлекать зачинщиков на нашу сторону..» – повторял про себя Хабибулла совет полицмейстера, но чувствуя настороженность Юнуса, не знал, с чего начать. Легко было полицмейстеру, сидя у себя в кабинете, давать советы, гораздо труднее осуществлять их, столкнувшись лицом к лицу с этими самыми зачинщиками. Так, или иначе, Хабибулла понимал, что настала пора действовать.
– Завтра состоится большой туранский вечер, – промолвил он, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Будут исполнены песни и танцы тюркских племен – анатолийских турок, арнаутов, азербайджанцев, бухарцев, туркмен, башкир, киргизов и многих других. Будет представлен весь наш великий Туран… – Хабибулла порылся в портфеле, где рядом с деньгами, полученными утром от полицмейстера, лежали пригласительные билеты на вечер, и положил по билету перед Шамси, Абдул-Фатахом и Теймуром. – Побывать там было бы особенно интересно тебе, молодому человеку, – добавил он вкрадчиво, кладя билет и перед Юнусом.
Оскаленная волчья морда глядела на Юнуса с обложки билета.
– Что это значит? – спросил Юнус, указывая на волчью голову.
Хабибулла оживился:
– О волке у нас, тюрков, есть прекраснейшее предание! – сказал он. – Хотите, расскажу?
Все, кроме Юнуса, выразили желание слушать.
– Так вот… – начал Хабибулла, подражая манере рассказчика-профессионала, – заблудилось некогда тюркское племя в глубоком тесном овраге и прожило там сотни лет. Люди и стада множились, и не стало места для жилья и пастбищ, истощилась земля, иссякла вода. Наступил голод, мор. Старейшины тщетно ломали головы, как спасти племя. Однажды пастух, пасший стадо, увидел, как волк схватил барана. Презрев опасность, с палкой в руке пастух погнался за волком, но волк вдруг исчез в узкой, едва заметной щели в скале. Пастух прильнул глазами к щели и, изумленный, увидел перед собой неведомый луг, покрытый сочной травой. Он стал сзывать людей, и вскоре все племя огласило воздух криками радости. Но вслед за тем людям стало ясно, что сквозь узкую, едва заметную щель человеку никак не пробраться и что, видимо, волк был волшебный. Тогда выступил кузнец и большим молотом ударил по скале, и раздался протяжный звон; люди поняли, что скала из металла, и впали в уныние. Но кузнец предложил собрать возле скалы все, что может гореть, и вскоре громадное пламя растопило металл и открыло путь к широкому миру. Так, после долгих веков заключения в тесном глубоком овраге, который едва не стал кладбищем, тюркское племя спаслось, и причиной тому был волшебный волк-спаситель, указавший тюркам путь к жизни… Вот почему мы, тюрки, считаем волка нашим покровителем, вот почему изображена голова волка на пригласительном билете на туранский вечер…
Хабибулла оглядел присутствующих и остановил свой взгляд на Юнусе:
– Ну, как тебе нравится это предание?
– Мне оно но душе, – ответил Юнус. – Но кажется, ты неверно его толкуешь…
– Неверно? – удивился Хабибулла. – Почему?
– Волк в нем, по-моему, играет последнюю роль.
– Не согласен с тобой! Разве не волк, убегая, привел пастуха к скале? Разве не он причина спасения племени?
– С таким же успехом можно считать непогоду причиной создания кровли, а воров и разбойников – причиной постройки высокого забора. Но нужно ли из-за этого славословить непогоду, воров и разбойников, как это делаешь ты, восхищаясь волком? Можно с не меньшим успехом считать причиной спасения племени и молот, определивший, что скала из металла, или пламя, растопившее этот металл. Однако подлинные освободители племени, думается мне, не волк, и не молот, и даже не пламя…
– А кто же, по-твоему? – спросил Хабибулла, насторожившись.
– Кузнец и пастух, конечно!
Хабибулла понял смысл сказанного.
– Слишком ты строгий критик, Юнус. Все тебе, у нас не нравится! Но я все же советую тебе прийти завтра на вечер, повеселиться.
– Завтра вечером я работаю.
– Насчет работы не беспокойся – я устрою, чтоб тебя освободили.
– И одежды у меня нет подходящей.
– Одежду я тебе раздобуду.
«Вот пристал, проклятый!.. В чем тут дело?..» – недоумевал Юнус.
– Да стоит ли обо мне так беспокоиться? – сказал он, присматриваясь к присутствующим и теряясь в догадках. – На таком вечере будет народ богатый и важный, а я – простой рабочий.
– Для нас, устроителей вечера, мусаватистов, – все азербайджанцы равны! Недаром наша партия называется «мусават» – равенство.
«Равенство!..» Он, Юнус, уже почувствовал это «равенство» на своей шкуре.
– Нет, не пойду я! – сказал Юнус твердо.
Теймур беспокойно поглядывал на часы. К чему это Хабибулла так обхаживает мальчишку, будто какого-то важного человека? Этак, чего доброго, не успеть до полуночи получить от Хабибуллы деньги и передать их фаэтонщику, будь он проклят! А не успеешь – фаэтонщик доложит Наджафу-Кули, и тогда несдобровать… Теймур решил перейти прямо к делу.
– Твоя сестра, Юнус, хорошая была девушка, поэтому я и взял ее в жены, – начал он. – Но сейчас она испортилась и не слушает меня, своего мужа… Так вот, но закону я могу отпустить Баджи на все четыре стороны, сказав только одно слово: развод!.. Верно я говорю, хаджи? – обратился он к Абдул-Фатаху.
– Муж может разойтись с женой по своему желанию и усмотрению, без объяснения причин, – монотонным речитативом ответил мулла Абдул-Фатах.
– Но я твою сестру уважаю, – продолжал Теймур, – и тебя я тоже уважаю, так как мы – бывшие соседи, а сейчас к тому же и свояки, и я не хочу выгонять Баджи на улицу. Не возьмешь ли ее к себе ты, ее брат? Ведь ты, я знаю, давно хочешь, чтобы сестра жила у тебя… И наш отец, Шамси, тоже не против этого. Верно я говорю, отец?
– Верно! – ответил Шамси с важностью. – Хотя Юнус и Баджи меня всегда оскорбляли, я зла не помню и люблю их, как родных детей. Пусть живут вместе, если хотят, ничего в этом дурного нет.
Шамси теперь было безразлично, где и как будет жить Баджи; вдобавок он знал, что теперь уж не он, а муж является ее господином, и что испрашивают его, Шамси, согласия лишь из приличия.
– Ну как, возьмешь ты к себе свою сестру? – переспросил Теймур Юнуса.
Юнус не верил своим ушам. Возьмет ли он к себе свою сестру? Не верилось, что после столь долгой и тщетной борьбы удача шла к нему в руки сама.
– Я не против… – сказал он, трепеща от ликования, но внешне сдержанно: удача была для него залетной птицей, и он, как птицу, боялся ее спугнуть.
«Сейчас или никогда», – решил Хабибулла и вслед за Теймуром заявил напрямик:
– Ты получишь, Юнус, свою сестру, однако лишь при условии, если перестанешь натравливать против меня рабочих, – сказал он, нагло глядя в глаза Юнусу.
«Так вот оно что!..» – понял Юнус и от неожиданности не сразу нашелся, что ответить.
– Неужели родная сестра тебе менее дорога, чем эта писанина в вашей газетке? – продолжал Хабибулла, ободренный молчанием Юнуса. – Неужели я предлагаю тебе что-то невыгодное или дурное? Ты получишь сестру только за то, что перестанешь против меня выступать! Наконец, разве свет клином сошелся на мне? Мало, что ли, есть других мусаватистов, которыми ваши рабочие недовольны? Про них и пиши!.. Подумай, Юнус, хорошенько!
Юнус вспомнил бледное, осунувшееся лицо Баджи, ее взгляд, лишенный обычной живости, ее горькую и унизительную жизнь с Теймуром, и цена эта в первый миг не показалась ему дорогой… Прекратить выступать против Хабибуллы? Так ли уж это много? Такая ли уж важная персона этот Хабибулла? Иное дело, если б от него, от Юнуса, потребовали, чтобы он вообще не участвовал в борьбе против мусаватистов – он бы такого обещания, разумеется, ни за что не дал! Но сейчас речь идет о том, чтоб не выступать против Хабибуллы, не больше. Он, Юнус, возместит это маленькое отступление – в самом деле, мало, что ли, есть других негодяев мусаватистов, против которых он будет бороться вдвое злее? Рабочее дело от этого, в сущности, не пострадает. Наконец, недалек тот день, когда и вовсе придется сменить перо на револьвер, лежащий под половицей. Тут-то можно будет себя проявить во всю силу! А пока… Черт с ним, в конце концов, с этим Хабибуллой!
Все ждали ответа.
– Еще сегодня ты успел бы последним поездом уехать вместе с сестрой на промыслы, – промолвил Хабибулла вкрадчиво, кивнув на часы: они показывали одиннадцать.
Все ждали ответа, ждала его с замиранием сердца и Баджи, сидя в спальне и прислушиваясь к голосам, долетавшим из комнаты для гостей. Неужели и сейчас не увезет ее брат к себе?..
Все ждали ответа, но ответом было только мерное тиканье часов. Какой-то внутренний голос мешал Юнусу согласиться, несмотря на все, казалось, убедительные доводы. И вдруг Юнус вспомнил слова Кафара:
«В борьбе против этих разбойников-мусаватистов пустяков нет! Мусаватистов надо бить всюду, и всегда, и чем попало!..» Как посмотрит он, Юнус, после такой сделки в глаза Кафару? Что скажет, придя в редакцию газеты? И как посмотрят на него Арам и Газанфар, когда вырвутся из тюрьмы?
– Ты, видно, хочешь, чтобы я взял от тебя взятку, подобно тому, как ты сам берешь от рабочих? – нахмурившись, произнес наконец Юнус.
– На ваш большевистский взгляд, я беру взятки, а на наш мусаватский я получаю пешкеш, подарки, – ответил Хабибулла. – Пешкеш – знак уважения со стороны рабочих ко мне лично и к партии «мусават», к которой я имею честь принадлежать! – добавил он высокопарно.
– Это тебя-то лично и партию «мусават» уважают рабочие? – усмехнувшись, переспросил Юнус. – Уж не тогда ли было тебе выказано уважение, когда ты едва унес ноги во время споров о присоединении промыслов к городу? Помнишь? Или тогда, когда рабочие едва не сбросили тебя с поезда? Или, может быть, ты почувствовал их уважение, когда бил фонтан, и ты, как хвост, вертелся позади Нури, и в твой фаэтон влепили ком грязи? Или, может быть, в нашей казарме, когда ты хотел сорвать стачку? Или, может быть, уважение слышится тебе в песенке, которую рабочие распевают на твой счет?
