Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 80 страниц)
В один из осенних вечеров в казарму для бессемейных вбежал запыхавшись тарталыцик-ардебилец с газетой в руке.
– Что дадите, друзья, за добрую весть? – воскликнул он, потрясая свежей газетой.
– Уж не ты ли ее в газете вычитал? – спросил Рагим с добродушной усмешкой, намекая на то, что ардебилец неграмотен.
– Я еще слепой, это верно, – ответил ардебилец, не обидевшись, – но только есть у меня поводыри хорошие… Да поглядите вы, друзья, сами!..
Юнус заглянул в газету и вслух прочел:
– «Новые переброски сил, произведенные турками и немцами на фронтах, не могли изменить создавшейся обстановки… Турция окончательно разбита и капитулировала… Турки заключили перемирие с Антантой в Мудросе… Капитуляция обязывает Турцию вывести свои войска из Закавказья, из Азербайджана…»
Он не успел дочитать – его прервали радостные крики:
– Долой турецких пашей!..
– И их прислужников мусаватистов!..
– Нури-пашу и Сидхи-бея – долой!..
А ардебилец, потрясая кулаком, сурово добавил:
– И хозяев, грабящих народ!
В казарму вошел Газанфар – он в этот день отсутствовал с раннего утра. Бросив взгляд на газету, Газанфар сразу понял, о чем здесь идет речь, но лицо его, к общему удивлению, не выразило той радости, которую можно было, казалось, в такие минуты ожидать.
– Ты что же, Газанфар, не радуешься добрым вестям? – удивленно спросил Арам, кивнув на газету, и одним духом повторил то, что только что прочел в газете Юнус.
– Вести, разумеется, неплохие – мне они уже известны… – спокойно ответил Газанфар. – Но кое-что очень важное вы, товарищи, видно, на радостях проглядели…
Все снова потянулись к газете.
– Не дочитали, видно, вы следующих слов: «…и предусматривает оккупацию страны войсками Антанты».
Наступила тишина.
Старик кирмакинец спросил:
– Войсками Антанты?.. Англичанами, что ли?
Газанфар кивнул:
– Вот именно. А это значит, что вместо одних наших врагов, германо-турок, явятся к нам не меньшие наши враги – англичане, и этого, друзья, никак не нужно забывать! Разве не англичане способствовали падению нашей Коммуны и тем самым, по сути дела, ввергли город во власть германо-турок? Разве не они уже однажды, с помощью вероломства и гнусного обмана, вползли в город? Разве не они виновники исчезновения, а может быть, и гибели наших товарищей Шаумяна, Азизбекова, Джапаридзе, Фиолетова и других, отправленных за море на пароходе «Туркмен»? Мы должны помнить об этом постоянно!
Рабочие переглянулись.
О да! О врагах-англичанах на промыслах и на заводах не забывали, они оставили но себе черную память, их нельзя было забыть!..
И все же сердца бакинцев наполнялись радостью при вести, что ненавистные турецкие войска уходят. Много, слишком много крови пролили они, слишком много бед натворили все эти паши, беи, эфенди и аскеры!..
Вскоре начался поспешный уход турецких войск.
Потянулись из города эшелоны с нефтью, керосином, нефтепродуктами, хлебом, оружием, мебелью, мануфактурой – все, что только могли, увозили с собой турки. Даже соль, припасенную на рыбных промыслах для засола рыбы, увезли с собой обанкротившиеся турецкие вояки!
Презрением и ненавистью провожали их рабочие люди, люди труда. Что оставили здесь эти турки после двухмесячного хозяйничанья? Разрушенные дома, следы пожарищ, выбитые окна, нечистоты. Пусть убираются поскорее откуда пришли!..
Не успели уйти последние турецкие эшелоны по железной дороге, как с моря, на пароходах, стали прибывать из Северного Ирана англичане.
Снова застучали по бакинским мостовым подкованные железом английские башмаки. И на этот раз они стучали уверенней и громче, чем два месяца назад.
– Настойчивые они, наши гости! – с недоброй усмешкой говорит Юнус. – Ушли не солоно хлебавши в сентябре, приперлись снова в ноябре.
– Распоряжаются эти наглецы в чужом доме, как хозяева, – замечает Рагим. – Заняли, говорят, женскую Мариинскую гимназию, пятое начальное и много других училищ, выбрасывают школьное оборудование во двор. Шатаются по улицам пьяные, орут, ругаются, задевают женщин – за людей нас не считают!
– Зато на обещания они не скупятся! – добавляет Газанфар, уткнувшись в газету, где напечатано обращение британского командования к населению. – Чего только они нам не обещают, эти короткоштанники!.. «Все, чем бедна сейчас Россия и город Баку…» – язвительно цитирует он слова главы британского командования в Азербайджане генерала Томсона. – Они обещают нам английскую мануфактуру, итальянские ботинки, голландское какао, аргентинское мясо, модные французские шляпы!..
– Тоже своего рода интернационал! – усмехается Арам.
Не остается безразличным к генеральским посулам и Юнус.
– Модной французской шляпы мне как раз-то и не хватает! – с подчеркнутой серьезностью говорит он, указывая на свой запыленный, весь в нефтяных пятнах картуз.
– Тебе такая шляпа была бы к лицу! – в тон Юнусу подхватывает Газанфар. – И ты ее, согласно обращению генерала Томсона, смог бы легко получить… При некоторых, конечно, условиях…
– А именно?
– Если не будешь участвовать в сборищах, не будешь устраивать собраний, не будешь участвовать в стачках, не будешь хранить оружия…
Газанфар готов продолжать перечень запрещений, изложенных в обращении, но Юнусу и этого достаточно:
– Как-нибудь обойдусь и без модной французской шляпы! – говорит он, комично вздыхая. – Я ведь не инженер Кулль, чтоб с каждым новым ветром менять шапку!
Арам одобрительно кивает головой:
– Недаром, видно, говорится: недостаточно надеть папаху, надо еще при этом быть мужественным!
– Да, – охотно соглашается Газанфар, – мужественным быть всегда необходимо, и особенно это необходимо в такое время, как сейчас… – Газанфар снова берется за газету: – «…Те войска, которые находятся в данный момент под моим командованием в городе Баку, являются лишь передовой частью союзной армии, которая в скором времени займет Кавказ… Англичане и их союзники – враги большевиков. Я призываю вас бороться против большевизма во всех его видах…»
– Насчет этого генерал здесь сочувствия не найдет! – восклицает Юнус.
– А все-таки пытается! – возражает Газанфар. – Рассчитывает прежде всего на эсеров и меньшевиков, ну и вообще на изменников и предателей всех сортов.
– Я бы их всех… – Юнус сдерживает крепкое словцо.
– Наступит и для них роковой час! – сурово заключает Арам.
С появлением англичан подобные беседы возникали повсюду – на промыслах, на заводах, на пароходах, в порту.
Когда последние турецкие части отправились на вокзал, Шамси не на шутку встревожился: не прошло двух месяцев, как старый добрый порядок восстановился, и вот – опять перемены! Что сулят они, эти перемены?
Он поделился своими тревогами с Хабибуллой. Но тот, к удивлению Шамси, был не слишком обеспокоен.
– Зря не тревожь сердце! – ответил он. – Охранять наш покой будут теперь наши друзья англичане!
– Наши друзья англичане? – изумленно и в еще большей тревоге воскликнул Шамси, вспоминая все нелестное, что еще так недавно приписывал англичанам Хабибулла.
– Сам Хан-Хойский сказал, что англичане не причинят нам никакого вреда и будут защищать нас от большевиков, – поспешил добавить Хабибулла, чтобы придать вес своим словам.
Но Шамси в ответ только покачивал головой… Трудно понять Хабибуллу, трудно понять всех этих важных людей, стоящих сейчас у власти!.. Поразмыслив, однако, Шамси понял, в чем суть столь разительной перемены в симпатиях Хабибуллы. Два с лишним года назад, когда он, Шамси, вымолвил слово жалости о пленных турках, Хабибулла обрушился на него со словами: «Не время теперь ссориться с русским царем, ибо он, видимо, одолевает Турцию!», а впоследствии, когда немцы и турки заняли Баку, Хабибулла просительно сказал: «Не вспоминай, Шамси, о том разговоре, тогда, увы, так приходилось говорить, потому что сильней был русский царь; но теперь, ты сам видишь, победил султан, и, значит, турки – наши друзья». Месяц с небольшим прошел с той поры, не успели уйти из города турки, а Хабибулла уже заявляет, что друзья мусульман – англичане. Дружить, по мнению Хабибуллы и всех этих людей, вроде Хан-Хойского, означало, по-видимому, ладить с теми, кто в данное время сильнее. Никак не иначе!..
Поведение Хабибуллы окончательно в этом убеждало.
С первых же дней высадки в Баку английских войск Хабибулла стал настойчиво искать связей с сынами Альбиона.
У него появились новые знакомые – английские офицеры. Он, казалось, забыл своих недавних друзей – немцев и турок, полковника барона фон дер Гольца и даже самого Нури-пашу. Забросив учебник турецкого языка, Хабибулла засел за самоучитель английского, жестоко укоряя себя за то, что в свое время пренебрегал этим языком.
Он познакомился с английским военным корреспондентом Лидделем, получавшим из министерства иностранных дел Азербайджана солидные суммы за печатание на страницах «Таймса» благоприятных для мусаватского правительства корреспонденций, и добился того, что Лиддель пригласил его к себе. Гость и хозяин беседовали о положении дел в Азербайджане; причем хозяин больше расспрашивал, а гость с готовностью отвечал. Они много курили, и изящные ароматные сигареты «Голд флэйк» из виргинского табака – в пачках по десять штук или в жестяных круглых коробках по пятьдесят – кружили Хабибулле голову не менее приятно, чем толстые и дымные сигары барона фон дер Гольца…
Вскоре, впрочем, появились у Хабибуллы еще новые друзья и вместе с ними – новые заботы.
В январе прибыла в Баку американская миссия, руководимая полковником Гаскелем, а следом за ней – миссия во главе с полковником Хиллом.
Ни тот, ни другой полковник Хабибуллу к себе не допустил, но ему удалось завязать знакомство кое с кем из второстепенных работников миссий.
Все они утверждали, что задача американских миссий в Баку – обследование Азербайджана в политическом и экономическом отношениях, и охотно вели с Хабибуллой беседы на эти темы. Что ж, Хабибулла старался быть полезным собеседником – он уже приобрел в подобных делах известный опыт, общаясь с полковником фон дер Гольцем и журналистом Лидделем.
Раскрыв однажды американскую газету, в которую был завернут шоколад, полученный в подарок от новых друзей из миссии, Хабибулла задержал взгляд на статье, привлекшей его внимание неоднократным упоминанием слова «Кавказ». Вооружившись словарем, Хабибулла принялся прилежно переводить текст.
«Необходимо подготовить крупные силы для использования их в Северной Персии и на Кавказе. Возможно, что это направление – важнейшее для союзников. Первоочередная задача союзников – занятие важнейших нефтяных районов Кавказа…» – прочел Хабибулла.
Он пришел в доброе расположение духа: черт возьми! – он почти свободно переводит текст американской газеты. Что же до самого текста – то и здесь не было никаких оснований для огорчений; какая, в сущности, разница, кто будет владеть бакинской нефтью – немцы, англичане, американцы? Только бы не большевики!..
По городу расклеены были приказы британского командования.
Они грозили населению штрафами, тюрьмой, телесными наказаниями, публичной смертной казнью. Люди толпились у стен, читали приказы, перешептывались.
Однажды Баджи увидела, как в центре города, в сквере, какие-то люди возводили земляной вал. Тут же стояло несколько английских офицеров. На них были короткие пальто с кожаными пуговицами; брюки навыпуск были тщательно отутюжены, коричневые ботинки до блеска начищены; кокарды на кепи, буквы и звезды на погонах сверкали. Все в этих англичанах дышало надменностью и самодовольством.
Баджи стояла поодаль, среди других, и наблюдала, как растет посреди сквера земляной вал, и не могла понять: для чего он? Но когда вал вырос в человеческий рост и на столбе подле него наклеен был приказ, кто-то в толпе шепотом произнес:
– Здесь будут расстреливать…
Вал был воздвигнут. Баджи вспомнила турецкие виселицы. Англичане прошли мимо Баджи размеренным шагом, о чем-то спокойно беседуя. Один из них указал на Баджи пальцем, и все громко рассмеялись.
– Такие же, видно, разбойники, как турки! – всердцах пробормотала Баджи.
Две смертиВозле дома, где жил артист Гусейн, толпились люди. В этот день их было больше, чем обычно.
«Наверно, что-то интересное говорит – еще интереснее, чем в прошлый раз!» – обрадовалась Баджи и ускорила шаг.
Но окно, откуда обычно слышался вдохновенный голос, было в этот раз завешено черной материей, а люди, обычно внимавшие голосу артиста молча и благоговейно, сейчас были возбуждены и о чем-то взволнованно переговаривались.
Оказывается, артиста Гусейна убили!
Баджи вслушивалась в разговоры. Убили!.. Для того, чтоб ограбить? Нет, артист был беден. Говорили, что дядя Гусейна, богатый торговец, хотел заставить племянника работать у него приказчиком. А Гусейн хотел остаться артистом. Племянник и дядя часто ссорились. Говорили, что особенно враждовал Гусейн с сыном дяди Абдулхалыком, – тот якобы хотел отнять у Гусейна жену. И вот дядя с сыном убили Гусейна.
Высокий человек, с виду похожий на рабочего и чем-то напоминавший Баджи Газанфара, громко говорил:
– Еще совсем недавно я видел Гусейна в балаханском драматическом кружке. И вот – убили нашего Гусейна!.. Убили проклятые мусаватисты за то, что он стоял за народ, за то, что ездил в советскую Астрахань!
Баджи вспомнила осенний день, пароходы, уходящие в море, красноармейцев, тетю Марию, Сашу. Астрахань? Видно, все хорошие люди стремятся туда, и за это преследуют их люди дурные. Кто знает, быть может, тетя Мария и Саша встречались там, в Астрахани, с артистом Гусейном…
Вернувшись домой и войдя в комнату для гостей, чтобы сообщить Шамси о выполненном поручении, Баджи услышала слова Абдул-Фатаха:
– Тело вынесут утром из мечети Хаджи Имам Али.
«И здесь уже знают!» – подумала Баджи.
– Непонятная это штука – смерть… – промолвил Шамси задумчиво.
Абдул-Фатах отхлебнул глоток чаю.
– Все в этом мире смертно – так установлено самим аллахом, – ответил он, разводя руками.
– Это, конечно, верно, – согласился Шамси. – И если уж умереть, то я бы сам хотел умереть так, как умер он – да благословит аллах его намять! – на своей постели, окруженный любящими родственниками, в богатстве, в почете… Жаль только, что он долго болел и мучился.
Баджи насторожилась.
Окруженный любящими родственниками? Уж не торговец ли со своим сынком, убившим Гусейна, – эти любящие родственники? В богатстве? Но ведь там, у окна, говорили, что Гусейн был беден? Долго болел и мучился? Она видела его здоровым всего два-три дня назад!
– Неправда все это! – вырвалось у Баджи.
Шамси бросил на нее удивленный взгляд:
– А ты почем знаешь?
– Не от болезни он умер, его убил сын его дяди, Абдулхалык, мусаватист! – с гневом воскликнула Баджи.
– Что ты болтаешь, дура? – сказал Шамси сердито. – Да руки отсохли бы у того, кто поднял бы оружие против такого достойнейшего человека, как Муса!
– Какой Муса?.. – в свою очередь удивилась Баджи.
– Муса Нагиев, дура!
Муса Нагиев? Тот, кого она видела в Исмаилие? С руками, важно заложенными в карманы, с золотой цепочкой на животе? Так вот, оказывается, о ком шла тут речь?
– Я думала, вы говорите об артисте… – пробормотала Баджи смущенно.
– О каком таком артисте? – буркнул Шамси.
– Артисте Гусейне… Его убили…
– Мало, что ли, каждый день убивают бродяг и шутов! Невелика птица!
Баджи закрыла уши руками, как закрывала, когда ругали при ней брата, и выбежала из комнаты.
Шамси не мог успокоиться:
– Ну и девчонка: слышать скорбную весть о смерти достойнейшего Мусы и допустить, что речь идет о смерти какого-то шута базарного!.. – Взгляд его упал на принесенную Абдул-Фатахом газету с траурными извещениями о смерти богача. – Ты смотри, хаджи, сколько их, смотри!.. – И Шамси стал подсчитывать объявления, окаймленные широкой траурной рамкой, любуясь ими и умиляясь. Вдруг он увидел в самом низу газетной полосы небольшой черный прямоугольник, помещенный отдельно: неужели такой маленький – о Мусе? Шамси вгляделся. – Девчонка вроде права, – пробормотал он, прочтя извещение. – Здесь написано о смерти артиста Гусейна. Посчастливилось этому шуту умереть в один день с Мусой!.. Знаешь, хаджи, у меня на душе как-то хорошо, что я в свое время уступил Мусе замечательный коврик, кубинский халибаласи, не торгуясь.
– Смерть его – горе для всех добрых мусульман! – завершил беседу Абдул-Фатах, перевернув стакан вверх дном.
Говорили о смерти и на женской половине.
– Мусу, конечно, аллах возьмет в рай, – сказала Ана-ханум убежденно.
Фатьма поддакнула:
– Таким людям только и быть в раю!
Но Ругя возразила:
– А что он такого хорошего сделал, чтоб его взяли в рай?
– А кто в городе дома понастроил на каждой улице? – вызывающе спросила Ана-ханум.
– Дома строят каменщики и плотники!.. – Задумавшись, Ругя добавила: – Кто знает, может быть, рая вовсе и нет?..
Ана-ханум вскипела:
– Скажи еще, что и бога нет!
– Я его не видела, – ответила Ругя, пожав плечами.
О боге, о рае, о смерти долго шли разговоры и споры на женской половине.
Глядя, как движется по улице похоронная процессия за гробом Гусейна, Баджи удивлялась множеству людей. Это были тысячи рабочих, прибывших из нефтяных районов, чтобы проводить своего любимого артиста в последний путь. По дороге на кладбище люди собирались группами, произносили взволнованные, полные скорби и гнева речи.
Баджи вспоминала разговоры на женской половине.
«Бог?..» – размышляла она, вперив взор в небо. Сколько раз она молилась ему как умела, и всякий раз безответно. Где же он, этот бог? Где же он, его рай?
«Смерть?..» Мертвы отец и мать, мертвы четыре сестры, мертвы те, кого убили турецкие снаряды. И вот теперь мертв артист Гусейн, убит мусаватистами. Да, смерть существует.
Почему же не верилось Баджи, что затих навеки голос артиста Гусейна, ушел бесследно и безвозвратно?
Канун новрузаВсе в этом мире смертно – так установлено самим аллахом, но живым надлежит жить и славить аллаха и пользоваться благами быстротекущей жизни.
Как велит добрый старый обычай, еще за месяц до праздника, каждый вторник по вечерам, взбирался Шамси на плоскую крышу своего дома и разводил там маленький костер. Он окидывал взором старую Крепость и, видя множество таких же костров на крышах соседних и дальних домов и очертания минаретов в трепетном свете огней, радовался: он живет в мусульманском мире, в своем собственном доме, он хозяин в семье и в магазине.
Печально, конечно, что вдоль стен домов сидят нищие и протягивают к прохожим свои тощие руки. Но разве не подает он милостыню по четвергам, как это велит святой закон? А тем, кому вынужден отказать – нельзя же облагодетельствовать всех, – разве не отвечает он учтиво и сочувственно, как полагается: «аллах подаст»? Да, наконец, если подумать, то оказанием помощи нищим должны заниматься не такие люди, как он, а эти самые благотворительные общества, которых в последнее время развелось великое множество.
Шамси вспоминал прошлогодний новруз, принесший богатым и видным мусульманам столько печали и горя. Неужели и этот новруз, который встречают теперь при добром старом порядке, не принесет счастья? Быть не может! Но если так, почему не отпраздновать светлый праздник новруз с блеском, весельем и шумом, как того достойны многострадальные мусульмане?
Думать так у Шамси в эту пору были и другие, не менее веские, основания.
Как раз несколько дней назад привел к нему Хабибулла одного своего нового знакомого – англичанина, полковника.
– Хотя я маклерским делом больше не занимаюсь – дела у меня теперь поважней! – но оказать услугу друзьям я всегда готов, – заявил Хабибулла.
Шамси выложил перед англичанином свой лучший товар и заломил цену. Англичанин купил у Шамси два текинских и три ганджинских ковра среднего размера, карабахский ковровый комплект, два молитвенных коврика и сто шкурок каракуля. И Шамси хорошо заработал. Впрочем, он понимал, что и клиент не остался в накладе: хитрый народ англичане! – стоило англичанину купить два ковра и один из них отправить в родные края и там продать – второй оказывался приобретенным на дармовщину. Надо думать, что так поступал и этот полковник, побывавший не только у Шамси, но и у других ковроторговцев. Пошлина? Да кто же не знает, что при погрузке на пароходы служащие таможни не допускаются к проверке английских грузов! Кто же не знает, что все отправляемые из Баку английские грузы доставляются на пристань под конвоем английских солдат и грузятся на пароходы под наблюдением английских офицеров? Контроль над вывозом по железной дороге? Поди проконтролируй этих англичан, когда дорога в их руках! Мусаватские железнодорожные патрули? Шамси пренебрежительно махал рукой – куда им!..
Да, много, много ковров и шкурок каракуля скупали теперь по всему Азербайджану англичане – офицеры и штатские. И немалые прибыли записывали в свои счетные книги ковроторговцы…
Кого намеревался Шамси пригласить на светлый праздник новруз?
Прежде всего, конечно, родственников, ибо, что ни говори, а родная кровь все же ближе чужой. Затем кое-кого из соседей, потому что если не жить в ладу с соседями, быстро сживут тебя со свету. Конечно, муллу Абдул-Фатаха, потому что он друг и потому что ни один хороший новруз не обходится без муллы. И конечно же и непременно – Хабибуллу, потому что желание иметь Хабибуллу зятем не покидает его, Шамси, с того дня, когда он приходил к Хабибулле просить перевести слова вывески на турецкий язык.
Все охотно приняли приглашение Шамси. Только Хабибулла отказался.
– С тех пор как я тебя знаю, не было ни одного новруза, который ты бы провел не у меня, – сказал Шамси, и обида прозвучала в его голосе.
– Так было, – согласился Хабибулла. – Но теперь я не волен собой распоряжаться – я всю свою жизнь отдаю нации… Как раз на тот день и на тот час, когда ты созываешь гостей, в общественном собрании назначена новогодняя встреча виднейших людей, и я на эту встречу уже приглашен. Там будут министры и сам председатель совета министров, там будут азербайджанский муфтий и шейх-уль-ислам, и члены парламента, и представители иностранных держав. Там, наконец, будет Ляля-ханум, племянница Ага-бека, с которой, как ты знаешь, мы большие друзья. Могу ли я, сам посуди, отказаться?
Шамси поник головой.
– Да, мне с такими людьми не тягаться…
Хабибулла в самом деле имел приглашение на новогодний банкет в общественном собрании: он получил его ценой услуг, оказанных дяде Ляля-ханум, Ага-беку, в одном щекотливом деле. Теперь ему часто давали подобные поручения.
Что ждет его у Шамси? Стол, конечно, будет прекрасный – старшая жена постарается! – но в остальном – ничего интересного: те же унылые родственники хозяина, те же невежественные лавочники, тот же непременный мулла Абдул-Фатах, разыгрывающий из себя мудреца. Не такого общества достоин человек, вращающийся среди членов правительства и вождей «мусавата», и даже среди англичан!
– Быть может, все же сумеешь прийти попозже? – спросил Шамси с надеждой в голосе.
– Я постараюсь, – снизошел Хабибулла.
За две недели до праздника Шамси приказал домочадцам подготовить дом к приему гостей.
Стали белить потолки и стены, выметать сор из каждого уголка, мыть и чистить ковры. Позвали лудильщика, и он, целый день дымя во дворе костром и громыхая, вылудил всю медную посуду. Засеяли в глиняных и фарфоровых плошках различные семена, всходящие в короткий срок в теплом комнатном воздухе, – пол и подоконники будут украшены к празднику свежей нежной зеленью.
Только и слышалось:
– Баджи, беги за мелом!
– Баджи, вымети из-под лестницы!
– Вымой коврик, Баджи!
Немало было хлопот и с шитьем новых платьев и с обувью. Женщины завистливо следили одна за другой. Ана-ханум тревожилась: с этой Ругя, увы, ничего не поделаешь – хотя и младшая, а все же жена; но служанку-родственницу зря баловать незачем, хватит с нее, если попользуется обносками!
Шамси в этом году расщедрился и выдал Ана-ханум немало денег, чтобы она приготовила угощение на славу жирней и слаще, чем в любой прошлый новруз. И особенно наказал он ей готовить старинные вкусные кушанья, как это, собственно, и полагается на новруз.
В канун праздника Ана-ханум велела Баджи начистит!.. до блеска большое медное блюдо, разложила на нем всевозможные сладости, печенье и фрукты и прикрепила на краях блюда цветные свечи, которые предстояло зажечь с приходом гостей. А посредине блюда Ана-ханум положила огромную голову рыбы, сазана, – их привозят для праздничной трапезы рыбаки с низовьев Куры.
Голова рыбы на одном блюде со сладостями, печеньем и фруктами? Неужели не нашлось в хозяйстве Ана-ханум отдельного блюда? Нелепо так думать! Просто Ана-ханум знала, что так делали в новруз женщины в доме ее отца и деда и что ей надлежит следовать обычаю. Для чего она здесь, рыбья голова, на таком блюде? Об этом Ана-ханум не задумывалась – незачем утруждать мозги излишними размышлениями!
В канун новруза все женщины тщательно вымылись в бане – отмылись от скверны минувшего года, умастили себя розовым маслом, надушились, принарядились. Яркий цвет новых платьев радует глаз, шелест шелка ласкает слух, сладкий запах розового масла щекочет ноздри.
Все смотрятся в зеркало.
– Одеты мы с тобой, Фатьма, как шахские жены! – говорит Ана-ханум с довольным видом.
– Ходить бы так круглый год! – поддакивает матери Фатьма.
Даже Баджи в конце концов удалось принарядиться: Ругя подарила ей одно из своих платьев; Ана-ханум, расщедрившись, дала на время платок; Фатьма плеснула остатками духов из флакона. Платье Ругя, правда, для Баджи слишком широко, и платок, по правде говоря, далеко не нов, но Баджи не может оторваться от зеркала: пожалуй, она не хуже Ругя и уж во всяком случае лучше Фатьмы!
– Идут они мне, такие наряды? – нерешительно спрашивает Баджи младшую жену.
– Было б нам только перед кем покрасоваться! – отвечает та с задорной улыбкой.
О предстоящем новрузе идут разговоры и на промыслах.
– Говорят, в городе в этом году будет богатый праздник, – замечает Юнус, откусывая от луковицы и заедая ее хлебом.
– На нашей шкуре празднуют! – отвечает Арам.
– Что-то моя сестра сейчас поделывает?.. – говорит Юнус, вздыхая. – Давно, давно я не видел ее, надо съездить к ней… Напрасно я тебя слушался, остерегаясь бывать в городе… Ах, Арам, до чего ж я теперь жалею, что прогнал ее тогда от себя! Нечего было считаться со словами этой глупой девчонки!
– Не глупая она – она тебя любит, да только выразить как следует не умеет. Да и откуда ей уметь? Живет у лавочника в служанках, неграмотна, с людьми хорошими не встречается. А девочка она, я приглядывался, славная, шустрая.
Юнус опускает голову:
– Я знаю, что виноват…
– Не ты виноват, а твой характер, горячность.
– Горячность!.. – восклицает Юнус с досадой. – Но почему мне отказано в счастье быть вместе с сестрой? Почему я три года с ней в разлуке? Почему до сих пор не могу выполнить клятву, которую дал перед мертвым отцом?
Арам находит один ответ:
– Забрать ее надо, твою сестру, от лавочника – не то исковеркают девочку!
– Я сам об этом мечтаю… Как-нибудь нашел бы ей здесь кров и прокормил бы… Да только не отпустит Шамси добром даровую служанку, а закон сейчас на его стороне – он ведь считается вроде как бы отцом… Эх, Арам! Убил бы я этого жадного лавочника, вырвал бы сестру силой!
– И сила сейчас на их стороне… Нет, Юнус, надо действовать по-другому… Вот что я бы тебе посоветовал, Юнус: сходи-ка ты на новруз в Крепость, поздравь дядю с праздником, пожелай ему долгих лет и здоровья…
– Ты, видно, спутал меня с Хабибуллой!
– Выслушай сначала, а после будешь возражать… Дядюшка твой, наверно, с прошлой весны успел поостыть. Ты придешь в праздник новруз, когда в доме у дяди будут гости. Попроси при гостях, чтоб он отпустил Баджи, скажи, что аллах за этот добрый поступок его вознаградит. Не принято в светлый праздник новруз отказывать в просьбе гостю, да к тому же близкому родственнику. Думаю, что Шамси постесняется гостей и не откажет.
– И хитрости не по мне!
– Иная хитрость полезна, если цель у хитрости добрая.
Долго Арам убеждал Юнуса, пока наконец тот согласился.
– Помни, – поучал Арам напоследок, – действуй спокойно и осмотрительно, не горячись…
– Да ладно, знаю!.. – буркнул Юнус.
