Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Лев Вайсенберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 80 страниц)

– Когда же ты, Газанфар, женишься? – продолжала Розанна, сметая пыль с окна неизвестно откуда взявшейся тряпкой. – Четвертый десяток, благодарение богу, пошел мужчине, а он все сидит в бобылях!

– Когда свергнем Временное правительство, тогда я женюсь! – не то шутя, не то всерьез ответил Газанфар. Обещаю тебе при свидетелях, тетя Розанна!

Розанна неодобрительно покачала головой.

– Тебе, Газанфар, всё шуточки! Прежде ты отшучивался: «когда свергнем царя», а теперь, когда царя, благодарение богу, уже нет, придумал новое: «когда свергнем Временное правительство».

– Это потому, тетя Розанна, что разницы между ними особенной нет, между царем и Временным правительством! Не правда ли, Арам?

Арам в ответ понимающе улыбнулся – тут он готов решительно поддерживать своего друга. Но Розанна только недоумевающе пожала плечами: вообще при чем тут Временное правительство, когда речь идет о женитьбе?

– Жизнь в супружестве должна быть счастливой… – продолжал Газанфар. – Не так ли, тетя Розанна?

– Так… – с опаской согласилась Розанна, не понимая, куда Газанфар клонит.

– А ты скажи, тетя Розанна, может ли быть счастливым рабочий человек, если командовать им будет это самое Временное правительство – черт его побери! – в котором верховодят помещики и капиталисты и председателем которого является князь Львов?

Розанна невольно отмахивается. Князь Львов!.. Всегда этот Газанфар найдет повод, чтобы отговориться от женитьбы. Прежде, видите ли, ему мешал царь, а теперь – какой-то князь Львов!

– Ну и сиди в бобылях, как сидел до сих пор! – сердито говорит Розанна, с удвоенным усердием сметая пыль с заваленного книгами стола.

Арам рассказал Газанфару про мытарства Баджи с ночлегом.

– Этот министрац такой злой! – вставила Баджи, нахмурив тонкие брови.

Юнус улыбнулся и пояснил:

– Она хочет сказать: администрация.

Газанфар, не замечая улыбки Юнуса, сурово бросил:

– Министрац ваш еще ответит за свои дела – близок час! – Затем, повернувшись к Юнусу, с дружеской укоризной спросил: – А ты почему не догадался прийти с сестрой сюда, ко мне?

– Не хотелось тебя беспокоить, дядя Газанфар, дел у тебя хватает и без нас, – смущенно ответил Юнус.

– Невелико беспокойство! А место для вас обоих нашлось бы. Видишь, какой у меня дворец – о двух палатах! Нравится всем… Кроме тети Розанны, – добавил Газанфар, весело рассмеявшись.

В ответ Розанна горестно вздохнула:

– Плохо девушке без отца, без матери.

– Сестру может защищать брат, – сказал Арам уверенно.

Юнус опустил глаза.

– Плохо я ее защищаю… – хмуро вымолвил он. – Работает она с этих лет служанкой.

– Твоя сестра еще удачница, – возразил Арам. – Пройдешь, когда проводишь сестру, мимо табачной фабрики Мирзабекяна, загляни в окно, в коробочную мастерскую. Работают там за длинными столами девочки восьми-десяти лет, такие маленькие, что приходится нам работать, становясь на скамью коленками – сидя не достают они до стола.

– К чему же было свергать царя, если все для рабочих осталось по-прежнему? – сказала Розанна.

– Так, Розанна, долго не будет! – воскликнул Газанфар. – Придет еще другая, настоящая революция, рабочий люд возьмет власть в свои руки, станет хозяином жизни! Тому учит нас товарищ Ленин!

Он бережно сложил исписанные листки и стал с волнением рассказывать, какая будет жизнь, когда наступит она, вторая революция, и все слушали его, не перебивая, затаив дыхание.

– Много бы я дал, чтобы эта другая, настоящая революция пришла скорей! – сказал Юнус задумчиво, когда Газанфар окончил. – Полжизни! – добавил он вдруг со страстью.

Лицо Газанфара стало серьезным.

– Были такие люди, которые за счастье народа отдавали всю свою жизнь, гибли в тюрьмах, на каторге, от рук палачей, и отдали бы вторую, если б она у них была! – сказал он.

Упрек почудился Юнусу в этих словах, и он не знал, что ответить.

Выручил Арам.

Приходи сюда вечером, когда отвезешь сестру, Газанфар об этих людях расскажет! – сказал он.

У Газанфара долго не засиделись – работа не ждет.

Баджи не хотелось уходить. Неужели обратно, в Крепость? Эх, осталась бы она жить на промыслах – ночевала бы у тети Розанны, дружила бы с Сато, ходила бы в гости к дяде Газанфару. А затем, может быть, брат поселился бы в таком месте, откуда ее бы не выгоняли. Вот было бы хорошо!..

В поезде Юнус и Баджи ехали молча, погруженные в свои мысли.

В городе, на обратном пути, проходя мимо табачной фабрики, Юнус заглянул в подвальное решетчатое окно. Оттуда пахнуло запахом клея и табака. Девочки лет восьми-девяти, стоя на скамьях – вдоль длинных столов – на коленках, клеили папиросные коробки.

Юнуса поразила их изможденность и бледность. Впрочем, разве можно было выглядеть иначе в этом сыром и душном подвале? Несчастные дети! Сломать бы скорей эту решетку и выпустить их всех на волю, на солнце!.. Да, Арам прав – Баджи по сравнению с ними, пожалуй, удачница.

«Были такие люди, которые за счастье народа отдавали всю свою жизнь и отдали бы вторую, если б она у них была…» – вспомнил Юнус, и готовность следовать по их пути охватила его со страстной силой.

Одежда и обувь

Общественная деятельность, которой отдавал весь свой пыл Хабибулла, не помешала ему с выгодой продать кубинский коврик, приглянувшийся богачу.

Оставалось доставить товар на дом покупателю. Хабибулла и Баджи направились за ковриком в Исмаилие. Но проникнуть внутрь здания оказалось нелегко – его осаждала толпа.

«Праздник, наверно», – решила Баджи и удивилась, так как признаков приближения праздника, выражавшихся обыкновенно в хлопотливой и беспокойной деятельности Ана-ханум, она в последние дни не замечала.

Хабибулла энергично протискивался сквозь толпу, высоко подняв над головой какое-то удостоверение. Очутившись внутри здания, Хабибулла приказал Баджи подняться на третий этаж и ждать его у лестницы, а сам остался во втором этаже и проскользнул в большой актовый зал, где заседал сейчас так называемый «первый общекавказский съезд мусульман». Просторный зал этот был предоставлен только мужчинам – женщинам милостиво разрешалось тесниться на хорах в третьем этаже.

Прождав Хабибуллу около часа, Баджи от скуки стала прогуливаться по вестибюлю, заглянула на хоры, протиснулась к барьеру…

Аллах великий, сколько там, внизу, народу!.. Одни были в штатских костюмах, другие – в военном, третьи – в облачении мулл. Один из мулл – пожилой и важный, в богатой абе, в пышной зеленой чалме привлек внимание Баджи; она увидела его в тот момент, когда он, поднявшись на трибуну и молитвенно сложив руки на груди, оглядывал присутствующих.

– Мулла Мир Джафар-заде! Губернский казий! Отец мусульман! – благоговейно зашептали женщины на хорах.

Но вскоре благоговейным чувствам их пришел конец: угрюмым низким голосом губернский казий заявил, что появление мусульманки на съезде перед толпой мужчин противоречит корану и есть преступление, – казий имел в виду единственную мусульманку, дерзнувшую выступить на этом съезде с открытым лицом.

Зал раскололся на две половины: одни поддерживали казия, другие возмущенно кричали:

– Позор!

– Мракобесы!

– Долой!

Но ничто не могло сравниться с внезапным неистовством самих женщин, обрушивших на казия площадную брань, свист, улюлюканье, плевки. Казалось, с третьего этажа ринулась вниз лавина. Даже сторонники эмансипации с опаской поглядывали на хоры: шайтан их разберет, этих баб – еще взбунтуются и перебьют всех мужчин!

Губернский казий, однако, не выражал намерения покинуть трибуну. С упорством фанатика, с видом мученика за правое дело продолжал он твердить свое. Баджи видела, как он шевелил губами, тщетно стараясь перекричать противников.

Сторонники казия, особенно муллы, забеспокоились – как бы в пылу полемики не осквернили казия прикосновением. Как потревоженные гуси, разом снялись они со своих мест и, в широких абах, в громоздких чалмах, неуклюже устремились к трибуне. Они оцепили ее двойным кольцом, готовые защищать неприкосновенность и честь своего вожака.

С высоты хор Баджи различила возле трибуны и муллу Абдул-Фатаха. Он говорил о чем-то с Хабибуллой, яростно размахивая руками. Куда девались его обычное спокойствие, благопристойность?

Долго шел в зале спор, и, увлеченный спором, Хабибулла забыл забрать коврик.

К вечеру съезд вынес решение: ношение чадры для азербайджанки необязательно.

Этого было достаточно, чтобы вызвать волнение среди обывателей. Пущен был но городу слух, будто съезд намерен силой заставить всех азербайджанок сбросить чадру и коши́ – традиционные туфли-шлепанцы. Мракобесы решили опередить эмансипаторов – далеких, кстати сказать, от приписываемых им крайних намерений – и нанесли встречный удар: они стали преследовать азербайджанок, появлявшихся на улице без чадры и в обуви на каблуках.

На следующий день Хабибулла и Баджи снова пошли за ковриком. Пройти внутрь Исмаилие оказалось теперь еще трудней, чем вчера: большая толпа недовольных решением съезда осаждала здание.

Слышались крики:

– Долой новшества!

– Наши жены не продажные женщины, чтобы раскрываться перед любым мужчиной!

– Ботинки неверных поведут по дурной дороге!

– Коран простит, если прольется кровь изменников!

Кричали лавочники, торговцы, мелкие домохозяева, владельцы бань и кебабных, муллы, темные люди без определенных занятий, зачинщики уличных скандалов и драк.

Когда Баджи с ковриком на голове и Хабибулла спускались по лестнице к выходу, их нагнала миловидная девушка-азербайджанка в кокетливой шляпке, в изящном модном костюме, в лакированных туфельках на высоких каблуках; богатство и видное положение ее родных избавили ее от ношения чадры и коши.

Звали эту девушку Ляля-ханум. Год назад она окончила русскую гимназию и томительной праздности в ожидании замужества предпочла развлекательную филантропическую деятельность в «чашке чаю».

Теперь, после февральских дней, круг общественной деятельности Ляля-ханум расширился – свой досуг она отдавала недавно возникшей «Лиге равноправия женщин», нашедшей приют в одной из многих комнат Исмаилие.

Когда Ляля-ханум поровнялась с Хабибуллой, он почтительно с ней поздоровался и, резко отстранив Баджи рукой, предоставил дорогу Ляля-ханум. Та быстро сбежала по ступенькам лестницы, стуча каблучками своих туфель, и очутилась на улице раньше, чем Баджи и Хабибулла.

Толпа перед зданием, казалось, только ждала появления Ляля-ханум: азербайджанка с открытым лицом, в шляпе, в туфлях на каблуках – в такой день!.. Это представилось дерзким вызовом. Ляля-ханум тотчас окружили, принялись осыпать грубой бранью, грозить кулаками.

Особенно неистовствовал мужчина в серой папахе.

«Теймур!» – сразу узнала его Баджи, выйдя на улицу вслед за Ляля-ханум, и плотней прикрылась чадрой.

С месяц назад Теймур пронюхал, что рабочие собираются выкатить его с завода на тачке – числилось за ним немало грехов против жильцов первого коридора, против рабочих, и он решил подобру-поздорову покинуть завод и переехать на жительство в город. Здесь он обратился к известному в городе кочи Наджа́ф-Кули́ – в поисках покровительства и в надежде быть принятым в шайку. В свободное время Теймур непрочь был позабавиться.

Вот и сейчас он нашел себе развлечение: нагнувшись к ногам Ляля-ханум, он готов был сорвать с них неугодные толпе туфельки на каблуках.

Хабибулла быстро оценил положение. Он рванулся вперед и обратился к толпе:

– Граждане мусульмане! Злые люди не спят и сеют меж ту нами раздор! Они восстанавливают вас против комитета мусульманских общественных организаций, против решений первого общекавказского съезда мусульман. Они затевают глупый спор о том, разрешает ли шариат носить женщинам другую обувь, кроме коши. Неужели на такие пустяки обращена бессмертная мудрость шариата? И неужели нет у нас сейчас более важных вопросов, чем вопрос о женских туфлях?

Хабибуллу не прерывали.

– Разве кто-нибудь из вас хочет, чтоб оскорбляли его мать, жену, дочь, сестру? – продолжал он. – А вот здесь человек, называющий себя мусульманином, готов оскорбить племянницу виднейшего нашего деятеля, бесплатно работающего на благо мусульман. Если мы будем так вести себя, Временное правительство сочтет нас за недостойных людей и не даст никаких прав. Эту мусульманку, которую вы сейчас готовы были оскорбить, надо отпустить с миром! – патетически закончил Хабибулла.

Слова его нашли в толпе сочувствие. Один лишь Теймур насмешливо улыбался; он, Теймур, не умеет болтать так складно, как этот очкастый, но зато он умеет действовать. Растущая дружба с Наджаф-Кули окрыляла Теймура, но он видел, что преимущество сейчас на стороне Хабибуллы.

Почувствовав колебание Теймура, Хабибулла отважился на решительный шаг – он пробился к Ляля-ханум и, взяв ее за руку, вывел из толпы.

Теймур не стал противодействовать. Черт с ней, в конце концов, с этой барышней; быть может, она в самом деле племянница большого человека, не оберешься потом неприятностей. А с этим очкастым надо бы еще когда-нибудь встретиться!

Впоследствии Хабибулла удивлялся, как он решился выступить против разгоряченной толпы и вырвать Ляля-ханум из рук хулигана, но сейчас он был опьянен победой и восхищался собой: конечно, он создан, чтобы властвовать, повелевать.

– Я провожу вас, Ляля-ханум, не беспокойтесь! – галантно заявил Хабибулла, выбираясь вместе с Ляля-ханум из толпы, и кивком головы приказал Баджи следовать за ними.

Все трое двинулись к дому Ляля-ханум. Спасенная и ее спаситель неторопливо шествовали по тротуару, а Баджи с тяжелой ношей на голове шлепала за ними по мостовой, шаг за шагом удаляясь от места, куда надлежало снести коврик. Ляля-ханум, тронутая заступничеством и вниманием Хабибуллы, восторженно благодарила его, расточая ему похвалы.

– Невежественный народ! – сказал Хабибулла пренебрежительно. – Не могут понять, что дамы такие же люди, как мужчины. В культурных странах женщины давно эмансипированы.

– Мы, лигистки, это хорошо понимаем, но что поделаешь, если народ наш в самом деле так невежествен и трудно поддается прогрессу? – с грустной улыбкой заметила Ляля-ханум.

– Учить народ надо сурово, без всякой пощады, как я проучил этого негодяя! – торжественно промолвил Хабибулла. – Тогда получатся хорошие результаты.

– Быть может, вы правы… Подобного мнения придерживаются многие в нашей лиге, равно как и ее духовные друзья, в частности дядюшка мой Ага-бек… Я думаю, что наша лига должна поддерживать связь с такими людьми, как вы, Хабибулла-бек!

«Хабибулла-бек!..»

– Я готов все сделать ради вас, Ляля-ханум, и ради вашей лиги, и ради вашего почтенного дяди Ага-бека, которого я уважаю, как отца! – растроганно воскликнул Хабибулла, приложив правую руку к сердцу.

– Я расскажу о вашем мужественном поступке Ага-беку, – сказала Ляля-ханум и, попрощавшись с Хабибуллой, скрылась в парадной большого красивого дома.

Хабибулла проводил ее взглядом. Уже хлопнула наверху дверь квартиры, а он еще долго смотрел в пустую парадную, самодовольно покручивая усики.

Баджи наблюдала за ним.

«Здорово они спелись!» – усмехнулась она про себя. Ноша давила ей голову, ноги дрожали.

– Ты чего рот разинула, дура? – озлился вдруг Хабибулла поймав ее взгляд и выходя из задумчивости. – Пошли скорей назад, к Мусе!

О решении гнезда стало известно в доме Шамси.

– Глупости все это! – сказала Ана-ханум. – Порядочная мусульманка не станет ходить раскрытой, как лошадь. Нот разве что голь, амшара – та снимет чадру, ей все равно терять нечего!

– А почему, в таком случае, жены видных людей ходят в русской одежде и обуви? – задорно спросила Ругя. – Говорят, в Исмаилие жены и дочери видных людей сидят за одним столом с чужими мужчинами и свободно с ними беседуют.

Ана-ханум отплюнулась.

– Не знаю я, что в этом Исмаилие творится, а меня вот не заставят ходить без чадры, даже силой не сдернут! Как велось издавна, так и впредь будет. Я вот назло всем сошью себе новую чадру. Вот, смотрите!

Ана-ханум извлекла из сундука кусок фиолетового шелка. Богатой выделки ткань переливалась в лучах весеннего солнца разными оттенками, заманчиво шелестела, благоухала запахом розовых духов, которыми до приторности было надушено содержимое сундука. В другое время Ругя непременно позавидовала бы старшей жене, но сейчас она только пренебрежительно скривилась:

– Золотая клетка птицу не радует!

– Ну конечно, – обозлилась Ана-ханум, – тебе бы только вертеться раскрытой перед чужими мужчинами. Законный муж, видно, тебя не очень устраивает!

– Зато я его устраиваю больше, чем ты! – кольнула в ответ Ругя.

Завязалась обычная перебранка.

– Хватит вам спорить! – прикрикнул Шамси. – Пусть съезд решает что хочет – мои женщины будут ходить так, как велит святой коран, а не съезд. Не съезд, а коран наш закон. А в святой книге корана про женщин сказано ясно: «Пусть ниже опускают они на себя покрывала свои, да не будут они узнаваемы».

Жены умолкли: спорить с главой семьи, особенно если он ссылается на святую книгу корана, – великое преступление.

На этом спор об одежде и обуви был прекращен – во всяком случае, в присутствии Шамси – и не имел практических последствий.

Ана-ханум, впрочем, спор этот пришелся на руку: она вновь утвердила себя в глазах мужа блюстительницей доброй старины, а в бане старухи банщицы тешили ее тщеславие, восторженно ахая при виде ее новой шелковой фиолетовой чадры.

Голоса женщин

В начале мая пошли по городу разговоры о выборах в «гражданско-продовольственные комитеты». На стенах домов расклеены были кандидатские списки различных партий. Люди толпились возле этих списков, обсуждали их, спорили, за который из них голосовать.

Заговорили о выборах и в доме Шамси. Всех занимал вопрос: будут ли участвовать в выборах азербайджанки?

– Нужно, чтобы участвовали! – уверенно заявил Хабибулла.

– Ни в одной из ста четырнадцати глав святого корана об этом не сказано, – возразил Абдул-Фатах.

– А пойдут ли они, наши женщины, на эти выборы? – спросил Шамси, не зная, с кем согласиться.

– Что значит «не пойдут»? – воскликнул Хабибулла. – Нужно заставить их пойти!

– И об этом я не читал в святой книге корана, – снова возразил Абдул-Фатах; он всегда возражал Хабибулле.

Хабибулла вспыхнул.

– Газеты надо читать, а не только святую книгу! – раздраженно сказал он. – А вы, почтенные муллы, газету взять в руки боитесь, вот и сидите во тьме, как совы, хотя солнце в эти дни светит нам ярко. Знаете вы, о чем пишет центральное мусульманское бюро в Петрограде? – он вынул из кармана газету: – «Если мусульманка будет лишена участия в выборах, мусульмане России потеряют половину своих голосов во всех общественно-политических организациях и в учредительном собрании». Понятно?

Шамси пожал плечами.

– А на что мне оно, это учредительное собрание? – спросил он, с трудом выговаривая незнакомые слова. – Что, оно мне шерсть дешево продаст или у меня ковры, хорошо заплатив, купит?

– Неправильно ты говоришь, уважаемый, неправильно! – с жаром воскликнул Хабибулла. – Да ведь если в учредительном собрании в Петрограде мусульмане будут многочисленны и сильны, то и здесь, в Баку, нас никто не посмеет обидеть.

– Меня и так никто не смеет обидеть, – сказал Шамси с достоинством.

– Как сказать! Я вот слышал, что тем, кто не будет участвовать в выборах, не дадут хлебных карточек, и значит, в твоем доме четыре женщины могут быть лишены хлеба.

– За деньги всегда все достанем! – сказал Шамси уверенно.

– Это верно, – согласился Хабибулла. – Только зачем, уважаемый, зря переплачивать?

Довод был веский. Стоило подумать. Шамси вопросительно взглянул на Абдул-Фатаха. Но неожиданно тот поддержал Хабибуллу. Пряча взгляд, пастырь духовный медленно произнес:

– Пожалуй, стоит один раз поступиться буквой корана, разрешив нашим женщинам участвовать в выборах, ибо это будет содействовать укреплению самого дела корана. Процветанием же и торжеством святого духа ислама вполне искупится мимолетный грех наших женщин.

Шамси раскрыл рот от удивления: и это говорит мулла хаджи Абдул-Фатах, божественный человек?

Абдул-Фатах заметил смятение своего друга.

– Разумеется, далеко отпускать от себя наших жен и дочерей не следует, – сказал Абдул-Фатах успокаивающе. – Выборы, по-моему, должны производиться в мечетях, а наблюдение за правильным поведением женщин должны взять на себя мы, слуги аллаха.

Хабибулла возмутился.

– Комитет сам все решит о выборах!.. – сказал он резко: его раздражало, что муллы суются в общественно-политические дела. – В хадисах наших написано: «Жизнь народов доверена аллахом людям ученым», – добавил он, щегольнув знанием святых изречений, и, подчеркнув слово «ученым», одновременно давал понять, что муллы в число этих людей не входят.

Долго еще спорили Хабибулла и Абдул-Фатах, и многого в этом споре Шамси не понимал, но чувствовал, что спор идет теперь о чем-то несущественном и что в главном – в вопросе о том, должны ли азербайджанки участвовать в выборах, – расхождений у его друзей больше не существует.

Воззвание центрального мусульманского бюро в Петрограде, цитированное Хабибуллой, нашло отклик. Даже те, кто еще так недавно сомкнули свои ряды вокруг казия-мракобеса, готовые пролить за него свою кровь, даже они, с молчаливого одобрения своего вожака, повернули фронт и превратились в ревностных сторонников участия женщин в выборах.

– Не так уже страшно, в конце концов, если жены и дочери наши разок поиграют в эти чертовы выборы, удвоив этим число голосов детей ислама в важных общественных и государственных учреждениях, – словно подслушав беседу в доме Шамси, повторяли они вслед за Абдул-Фатахом.

В результате комитет мусульманских общественных организаций вынес решение о желательном участии азербайджанок в выборах, с одним, однако, условием: женщины избирают отдельно от мужчин и только в помещениях мечетей; при этом предполагалось, что руководить женскими выборами будут жены членов комитета и члены «Лиги равноправия женщин».

Нелегко было Шамси разобраться в этих предвыборных спорах, понять, на чьей стороне правда, но убеждало все же то обстоятельство, что ближайшие друзья и советники Шамси, комитет мусульманских общественных организаций, муллы и даже, по слухам, сам казий придерживались мнения, что женщины должны принять участие в выборах. Пришлось в конце концов и Шамси придерживаться того же взгляда. Самих женщин он, однако, не спешил оповещать об этом…

Наконец наступил день выборов. Шамси поднял своих домочадцев чуть свет.

– Одевайтесь скорей! – приказал он женщинами. – Пойдете в мечеть на выборы. Бросите в ящик конверты.

– Какие конверты? – затараторили женщины.

– Получите – узнаете! – важно оказал Шамси; он сам смутно представлял себе процесс выборов.

Женщины бросились одеваться. Интересная это, должна быть, штука – выборы, интереснее бани! Ана-ханум торопливо гладила свою фиолетовую чадру. Ругя усиленно сурьмила брови. Фатьма нацепила на себя подарки Хабибуллы. Все трое вертелись перед зеркалом, всем хотелось показать себя в лучшем виде.

Не успели женщины принарядиться, как во дворе появился Хабибулла. Вид у него был одновременно торжественный и деловой: в петлице – пышный красный бант, на рукаве – широкая зеленая повязка, под мышкой – новенький портфель. Портфель этот был туго набит запечатанными конвертами, в каждом из которых находился предусмотрительно вложенный номер «мусульманского национального списка»; эти конверты предназначены были для опускания в избирательные урны.

Хабибулла подал Шамси пачку конвертов не считая.

– Прикажи женщинам, чтоб бросали в ящик только эти конверты и построже напомни им о хлебных карточках! – коротко проинструктировал Хабибулла и поспешил в другие дома.

– Хватит вам, шайтановы дочери, перед зеркалом кривляться! – прикрикнул Шамси. – Вот не успеете бросить в ящик конверты и будете затем десять лет голодать!

Угроза подействовала. Вмиг женщины были готовы и по сигналу Шамси двинулись к мечети, где помещался ближайший избирательный пункт для женщин. Шли, как обычно, установленным строем: далеко впереди шествовал глава дома, за ним шла старшая жена, за ней, чуть поотстав, – младшая, затем – Фатьма и позади всех Баджи. Всегда, всегда была Баджи позади всех!

Несмотря на ранний час, улицы, ведущие к мечети, были запружены женщинами. Объяснялось это тем, что в то время как мужчинам для выборов предоставлен был ряд просторных помещений, вся многотысячная масса избирательниц-азербайджанок должна была собраться в пяти мечетях; причем помещения мечетей предполагалось открыть только с часу дня, а к трем часам уже прекратить впуск и приступить к голосованию. Невелики барыни! Только бы успели бросить конверты. Справедливо беспокоясь, что при таких условиях пробраться к избирательным урнам будет нелегко, женщины стали стекаться к мечетям с самого раннего утра. Таких предусмотрительных оказалось множество, и в результате домочадцы Шамси очутились в хвосте огромной толпы женщин.

Кого только не было здесь, в этой толпе!..

Были здесь молодые девушки и пожилые женщины, матери с малютками на руках и девчонки, сгорбленные полуслепые старухи, прожившие долгую жизнь, полную унижений и обид. Они явились сюда, исполненные неясных, но упрямых надежд на лучшее будущее. Быть может, и впрямь счастье не за горами? Нужно только – как приказано – бросить конверт в ящик.

Шамси не счел приличным углубляться в это женское царство и повернул назад.

– Смотрите не оплошайте! – крикнул он своим женщинам напоследок.

Пробраться к мечети было нелегко. С утра до полудня пришлось толкаться на улице.

– Пройдохи какие! С утра приперлись сюда! – ворчала Ана-ханум, сердито оглядывая толпу.

Только к полудню удалось всем четверым протиснуться во двор мечети. Тесный двор был набит женщинами, в воздухе стоял гул голосов. Солнце палило, дуновение ветра не проникало за высокую белую ограду.

Внезапно толпа заволновалась: распространился слух о том, что те, кто до полуденного намаза не опустит конвертов в ящик, навсегда лишаются хлебных карточек. Встревоженные женщины стали пробиваться к зданию мечети с удвоенной силой.

– Давайте и мы приналяжем! – скомандовала Ана-ханум и принялась локтями расчищать себе дорогу.

Чем ближе к стенам мечети, тем плотней и возбужденней становилась толпа.

– Эй ты, беднота голоштанная, пропусти! – покрикивала Ана-ханум.

В ответ неслось:

– А ты чего нос задираешь, барыня?

– Надела шелковую чадру и думаешь, что шахская жена?

– Сидела бы лучше на своих мешках с рисом, амбарная мышь!

А другие не жалели и тумака.

Когда Ана-ханум крепко доставалось, Баджи радовалась:

«Дай бог этой ведьме не бросить конверта! Хорошо бы ей поголодать!»

Сама же она судорожно сжимала в руке свой конверт – она еще в Черном городе знала, что такое голод.

Наконец после долгих усилий все четверо проникли в мечеть. Что здесь творилось! Стремясь приблизиться к избирательной урне, остервенелые женщины ругали друг друга, толкались, дрались. От духоты некоторые падали в изнеможении, а другие безжалостно их топтали, продолжая пробиваться к заветному ящику. Со всех сторон неслись проклятия по адресу распорядительниц – никто не знал, что и в остальных четырех мечетях творилось то же самое. Добравшись в конце концов до урны, ошалевшие избирательницы не желали слушать никаких разъяснений, торопясь опустить свой конверт в урну, сулящую хлеб и счастье.

– Нам отцы и мужья уже объяснили! – кричали они. – Велели нам бросить конверты в ящик! Не к чему зря болтать!

Старухи опускали конверты с возгласом «бисмилла!» – «во имя аллаха!» – точно совершали религиозное таинство.

И даже те немногие, кто непрочь был узнать, в чем действительно смысл и цель этих выборов, не могли толком понять комитетских дам и лиги сток: последние плохо владели родным языком – тем языком, на котором говорили, на котором ругали и проклинали их сейчас бушевавшие кругом женщины.

В давке Ана-ханум порвали чадру. Фатьме чуть не вывихнули руки. С насурьмленных бровей Ругя стекали темные струйки пота. Баджи отдавили ноги. В толкотне все четверо потеряли друг друга.

Очутившись подле урны, Баджи среди распорядительниц увидела Ляля-ханум; на рукаве у нее была зеленая повязка, такая же, как у Хабибуллы. Баджи обрадовалась: новая знакомая поможет ей бросить конверт в ящик, и с этой минуты хлеба у нее, у Баджи, будет вдосталь на всю жизнь!

Увы, Ляля-ханум не узнавала Баджи. Хуже того: она заподозрила, что под старой выцветшей чадренкой, накинутой на плечи Баджи, таится одна из тех женщин, которые готовы были голосовать за социалистический, а не за «мусульманский национальный список»; осуществлять такие намерения комитетские дамы и лигистки бесцеремонно мешали.

– Ты за какой список? – спросила Ляля-ханум.

Баджи не знала, что ответить.

– А ну, покажи! – приказала Ляля-ханум, пытаясь взять конверт из рук Баджи.

Баджи быстро убрала руку за спину. Жест этот укрепил подозрения Ляля-ханум.

– Твой конверт не годится, брось в ящик вот этот, – сказала Ляля-ханум, протягивая Баджи другой конверт, с таким же, впрочем, номером мусульманского национального списка, какой находился в конверте Баджи.

Но Баджи не приняла другого конверта, – кто знает, что ей подсовывают!

Ляля-ханум повела наступление с новой стороны:

– Ты еще девчонка, не имеешь права голосовать!

– Скажи ей, что ты замужем! – услышала Баджи позади себя шепот Ругя. Замужние, хотя и не достигшие совершеннолетия, обладали правом голоса.

– Я уже замужем, – соврала Баджи и для большей убедительности кивнула на какую-то женщин с младенцем на руках. – А вон моя свекровь с моим сынишкой!

Ляля-ханум заколебалась: не похоже что-то, хотя, впрочем… Но уловив в глазах Баджи лукавый огонек, поняла, что ее хотят провести.

– Хватит вам здесь болтать! Дайте и нам кинуть наши конверты! – неистовствовали между тем женщины, напирая на Ляля-ханум, на Баджи, на урну.

Тогда Ляля-ханум решилась.

– Уйди отсюда! – прикрикнула она на Баджи.

Баджи разъярилась: черт бы взял эту Ляля-ханум, не сидеть же из-за нее без хлеба!

Баджи попыталась опустить конверт в урну, но Ляля-ханум, оттолкнув Баджи, прикрыла рукой щель урны.

– Горит! – крикнула вдруг Баджи, указывая пальцем на стену за спиной Ляля-ханум.

Ляля-ханум резко обернулась. В ту же секунду Баджи ловко протиснула в урну свой конверт и нырнула в толпу.

Ляля-ханум поняла, что ее провели, и разозлилась: невозможно работать с этими невежественными бабами! Не будучи в силах наладить здесь порядок, Ляля-ханум махнула рукой на все.

Вернувшись домой, женщины принялись обсуждать необычный день.

– По мне – пусть бы их вовсе не было, этих чертовых выборов! – заявила Ана-ханум, старательно заштопывая порванную чадру. – Выдумки все это! Когда еще получим хлебные карточки, а чадру на этих выборах уже изорвали.