Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 75 (всего у книги 80 страниц)
Приятно читать в газетах указы о награждении, рассматривать лица счастливцев. Поработал на славу – получай награду! Ты ее заслужил.
Еще приятней, если в списке награжденных наткнешься на фамилию знакомого человека или увидишь на фотографии хорошо знакомое тебе лицо.
Но самое радостное, конечно, вернувшись из Москвы, прочесть в таком указе свою фамилию, увидеть собственную физиономию! Что ж, не все еще, видно, доросли до такого высокого морального уровня, какого, если судить по некоторым нашим газетам, кое-кто уже достиг, – радоваться за других больше, чем за самого себя.
Вот она, ее фотография… Какая-то древняя старуха с черными лохмами на голове!.. Ну как не разозлиться, когда видишь такое? Уж если хотите показать народу достойного, представьте его в лучшем виде. А в этом пугале брат родную сестру не признает! И еще: прочтут, допустим, этот указ Газанфар и Ругя или Яков Григорьевич – конечно, они порадуются за нее, но ведь и посмеются же над ней, увидя такое страшилище!
И все же Баджи хочется снять телефонную трубку, звонить друзьям, которые разделят с ней радость. Хочется с газетой в руке забежать к соседям. Хочется выйти на улицу, полюбоваться, как прохожие толпятся у газетного стенда, разглядывая фотографии награжденных.
Правда, найдутся люди, которые – справедливо или несправедливо – всегда считают себя обойденными, обиженными, и незачем своей чрезмерной радостью сыпать соль на их раны.
А к Телли можно позвонить без всяких опасений – обе они награждены одним и тем же почетным званием. Быть может, Телли еще не видела сегодняшних газет.
И Баджи берет телефонную трубку.
– Приветствую от всей души заслуженную артистку республики! – весело восклицает она. – Желаю здоровья и творческих успехов! Целую!
– А… Баджи… – слышится в ответ сонный голос Телли. – Я ведь знала об этом еще вчера вечером – сообщил один знакомый из редакции. Хотела тебе позвонить, да завертелась и не успела – вчера на радостях мы с Мовсумом здорово повеселились… Мовсум сделал мне шикарный подарок… Голова трещит.
– А мне еще предстоит веселиться – думаю, что в связи с награждением у нас в театре будет большое торжество!
– Вероятно…
В трубке – зевок.
– Ну, как ты себя чувствуешь в новом звании? – осведомляется Баджи.
– Признаться… Я подсчитала: награждено шестьдесят четыре человека!
– Но ведь это – чудесно! Не только ты и я, но весь наш коллектив признан достойным награды.
В трубке – иронический смешок:
– Особенно если в том же списке рядом с нами, творческими работниками, портниха и вахтер!
– Эти люди вполне заслужили «За трудовое отличие»! Натэлла Георгиевна, сама знаешь, отличная костюмерша, влюблена в театр, исполнительна, за многие годы пи разу не подвела нас. А старик Курбан-Али – подумай только! – ведь он почти полвека в театре, много лет был лучшим рабочим сцены!
– Он за свою работу получал зарплату.
– А неужели он не заслужил, чтоб ему выразили уважение, порадовали его наградой? Вахтер… Я вспоминаю моего отца… Он, как я рассказывала тебе, был заводским сторожем – в летний зной и на зимнем ветру стоял на вахте у заводских ворот. А чем он кончил? Выгнали его с завода, убили.
У Телли хватает такта промолчать. Но через минуту она упрямо заявляет:
– Чем больше наград – тем ниже их ценность!
– В том случае, если награды разбазаривают не по заслугам, не по справедливости! – возражает Баджи. – А если награждают по заслугам, по справедливости, то остается только радоваться за товарищей.
Телли издыхает:
– От свечи, что светит в доме соседа, в твоем доме светло не станет! К слову сказать, все, кто сегодня награжден, и соседями моими скоро не будут.
– Не понимаю.
– Поработаю в театре еще год-два – и хватит!
– Что еще за фантазия?
– Не фантазия, а здравый смысл: мне нет расчета работать.
– Еще больше фантазии!
– Увы, опять здравый смысл: большего, чем я достигла сегодня, мне уже не достичь.
– Если проявишь усердие – достигнешь.
– От усердия только туфли изнашиваются до дырок!
– Сомнительные мысли!
– А по-моему – правильные… Я вот целый год пробатрачила в театре одна за двоих – не обижайся, если скажу, что из-за тебя. А результат у нас – равный.
– Уж не моя ли вина в том, что я застряла в Ленинграде?
– Я тебя, Баджи-джан, не обвиняю, но факт таков. Я устала и имею право отдохнуть, пожить в свое удовольствие. Пора! Мовсум целиком одобряет мои планы.
– Твой Мовсум!..
Не договорив, Баджи бросает трубку. Нет, не следовало звонить Телли. Стремясь рассеять неприятное чувство, Баджи задумывается, кому бы еще позвонить. Ну конечно же – Гамиду!..
– Я уже дважды звонил тебе, но было занято, – говорит Гамид.
– Я беседовала с Телли… – Баджи умалчивает о содержании разговора: как-то глупо получается – вечно жалуется на Телли и все же дружит с ней.
– Спорили, конечно, и под конец, как обычно, повздорили? – с усмешкой спрашивает Гамид.
– К сожалению, ты угадал.
– Это несложно: долго беседовать с Телли и не повздорить… А я спешил поделиться с тобой впечатлениями о наших добрых новостях.
– Новости, действительно, добрые!.. О, чуть не забыла поздравить тебя!
– И – как принято в таких случаях – пожелать мне здоровья и дальнейших творческих успехов? – В тоне Гамида снова слышится усмешка: он раздражен стандартными поздравлениями, какие посыпались ему в это утро.
– Ты, Гамид, неисправим!
– Неисправимы только мертвые. Впрочем, бывает, что исправляют и мертвых. Я прочел недавно в журнале статью, в которой покинувший нас критик Скурыдин решил исправить одного давно умершего писателя – махрового реакционера и националиста – и сделал из него демократа, прогрессиста, страдальца за народ… Правда, гораздо хуже, если живого передового человека иной раз превращают в контрреволюционера…
– Случается, увы, и так…
– Стоит ли говорить об этом сегодня, в такой приятный для нас день?
– Правду нужно говорить в любой день!
Баджи огорчена: так хотелось поговорить о радостном, веселом, а вот поди же…
Нужно позвонить брату – уж он-то, конечно, порадуется за нее.
– Я, как знаешь, плохо разбираюсь в искусстве, – говорит Юнус, поздравив сестру, – но позволь высказать все, что я думаю об этих награжденных: балует вас наше правительство сверх меры!
Час от часу не легче! Не везет ей сегодня с телефонными разговорами!
– Ты считаешь, что было бы полезнее, если бы к актерам относились хуже? – ядовито спрашивает она. – И чтоб жили они так, как жило большинство наших актеров в прежнее время? Жаль, что ты не слышал рассказов Али-Сатара и Юлии-ханум об их жизни в старом театре.
– Ты меня не поняла. Я говорю не о материальной стороне дела. Можно лишь радоваться, что наши актеры живут неплохо.
– Чем же, в таком случае, нас балуют, как выражаешься, сверх меры? Тем, что не коверкают слово «артист» и не кричат нам вслед «арсыз!» – бесстыдник! – как кричали когда-то?
– И уважению, которое актеры снискали у народа, можно только радоваться.
– Так о чем же ты?
– О слишком высоких званиях-титулах, какие раздают направо и налево. Народные! Заслуженные! Лауреаты!
– Ну, знаешь, слышать это от брата, особенно в день, когда его сестре присвоено звание заслуженной!..
– Да я не о тебе, сестра, не обижайся. И не о многих твоих товарищах, достойных поощрения, наград. Но вспомни о таких, как Чингиз: ему, я прочел в указе, присвоено звание заслуженного деятеля искусств. Скажи, сестра дорогая, по совести: правильно это, справедливо?
Баджи молчит. Да и что может она возразить? Наверно, дружки Чингиза, его покровители и подхалимы, вписали его имя в список представленных к награде.
Да, возразить Баджи нечего, и все же… Ох, уж этот промысловый народ и ее брат Юнус! Вечно чем-то не удовлетворены, требуют улучшений, усовершенствовании, роста. Правда, критика с промыслов частенько бывает правильной и полезной. Вот ведь на что уж невеликий грамотей был старик кирмакинец, а когда судил о «Тетке Чарлея», то бил в самую точку…
Поздравлениям нет конца!
Одни – искренне радуются за Баджи. Другие – отдают дань приличию. Есть и такие, что поздравляют не без зависти.
А Баджи в ответ всех благодарит. Одних – от всего сердца. Других – просто вежливо. А кое-кого – со сдержанной усмешкой. При этом, боясь, что ее заподозрят в ложной скромности, она делает вид, что приняла звание как должное.
Уроки актерского мастерстваСлучилось так, что из театрального института в начале учебного года уволился преподаватель класса актерского мастерства.
Для всех, имеющих отношение к институту, Виктор Иванович, хоть и давно уйдя на покой, оставался неизменным авторитетом, и директор обратился к старику с просьбой порекомендовать на освободившееся место кого-нибудь из опытных актеров театра.
– Вот – чего лучше! – сказал Виктор Иванович, указав рукой на Баджи. Навестив Виктора Ивановича, она случайно присутствовала при этом разговоре. – Уверен, что Баджи-ханум прекрасно справится.
– Я? – вырвалось у Баджи. – Да я, Виктор Иванович, пожалуй, сама еще нуждаюсь в учебе!
Директор института шутя упрекнул ее:
– Это звучит весьма нелестно для нашего учебного заведения, которое вы, Баджи-ханум, окончили. Единственным оправданием может служить лишь то, что тогда оно еще было только техникумом!
– А каково мне, старому педагогу, и к тому же бывшему худруку театра, слышать, что ты, моя ученица, – недоучка? – в тон директору добавил Виктор Иванович.
Баджи взмолилась:
– Двое мужчин против одной слабой женщины – не слишком ли жестоко?
– Ты, мой друг, – заслуженная артистка республики, а это ко многому обязывает, – уже серьезно заговорил Виктор Иванович. – Ты не должна оставаться в стороне, когда нужно помочь нашей молодежи, нашим будущим актрисам и актерам. Хорошенько все обдумай!..
Баджи обдумала. И согласилась.
Театральный институт! В этих стенах она в свое время испытала и радости, и трудности учебы. Где та озорная, диковатая девчонка? Теперь она – заслуженная артистка республики Баджи-ханум и подвизается тут в роли преподавательницы в классе актерского мастерства.
На первых порах Баджи чувствует себя в этой роли скованно, настороженно. Ей кажется, что студенты сравнивают ее с ушедшим предшественником, и, увы, не в ее пользу, осуждают за неумелость, неопытность. Не опрометчиво ли было ее решение взяться за такое сложное дело?
Мало-помалу Баджи знакомится с учениками, составляет о каждом свое мнение.
Одна из ее учениц – дочь Мовсума Садыховича, по его совету поступившая в институт. Ей девятнадцать лет, но она скорей похожа на школьницу, чем на студентку: невысокий рост, круглое, с детским выражением, лицо. И только косы уложены в прическу, словно с целью показать, что ее обладательница вполне взрослый человек.
То, что Мариам – дочь Мовсума Садыховича, настораживает Баджи: уж очень ей не по душе избранник Телли. Но Баджи подавляет в себе это чувство: жива в памяти та досадная ошибка, когда по отцу хотелось судить о сыне – о славном Абасе. И хотя говорят, что яблоко от яблони падает недалеко, в жизни многое оказывается сложней.
Не может Баджи не признать, что Мариам скромна, приветлива, старательна на занятиях, тщательно записывает лекции в тетрадь. Быть может, эти записки окажут Мариам в будущем такую же службу, как многолетней давности толстая клеенчатая тетрадь, куда сейчас украдкой заглядывает на занятиях сама преподавательница?
Не в пример Мариам, другая студентка, Делишад, не радует Баджи. Она невнимательна, беспокойна, рассеянна, перешептывается с соседями. Она небрежно одета, всегда растрепана, постоянно что-то жует. Но у Баджи есть веские основания быть снисходительной к проступкам и недостаткам Делишад. Как-то во время лекции Делишад запустила в кого-то бумажным шариком, Баджи вскипела и готова была выставить ее за дверь, но сдержалась. Она знала: девочке было двенадцать лет, когда погиб в Крыму на фронте ее отец, вскоре умерла и мать; сироту отправили в дальнее селение к тетке – грубой, невежественной женщине, заставлявшей ее работать с утра до вечера; приходилось думать о хлебе насущном, а не о хороших манерах…
Однажды Баджи поставила перед Мариам и Делишад задачу: сыграть сцепу «Севиль – Гюлюш» из пьесы «Севиль».
Она посвятила девушек в тонкости психологии и взаимоотношений так хорошо знакомых ей персонажей, продемонстрировала для примера обе роли. Сколько раз она сама играла роль Гюлюш!
А на следующем занятии, чтоб проверить, как усвоили студентки слышанное и виденное, она решила вызвать каждую в отдельности и первой пригласила на сцену Мариам-Севиль. Оценивать игру она решила строго, даже придирчиво, несмотря на то, что Телли успела замолвить словечко за дочку своего друга.
Но, видно, не зря так внимательно следила Мариам на прошлых уроках за каждым движением, за каждой интонацией Баджи. И, видно, немало потрудилась она дома, закрепляя воспринятое на занятиях. Лестно было преподавательнице актерского мастерства видеть, с какой точностью воплощает ее ученица подсказанный образ.
И Баджи – вопреки решению быть строгой, взыскательной, прочувственно воскликнула:
– Молодец, Мариам! Очень хорошо! Твоя работа может быть примером для других!
И обратилась к Делишад:
– Ну, а как ты?
Девушка вяло поднялась, постояла в нерешительности.
– Ну что же ты? – удивилась Баджи. – Забыла, с чего начать?
Помедлив, Делишад спросила:
– Можно мне, Баджи-ханум, сыграть не так, как вы объясняете, а по-своему?
Все ясно! Девчонка весь прошлый урок вертелась, перешептывалась и, конечно, пропустила мимо ушей, мимо глаз объяснения преподавательницы, а теперь идет на уловки: по-своему! Не пришелся ей, видите ли, по вкусу образ Гюлюш, разъясненный опытной актрисой, старейшей исполнительницей этой роли. Зря!
И Баджи сухо заметила:
– Играй, пожалуйста, так, как я объясняла!
Делишад пожала плечами, подчинилась. А Баджи наблюдала и злилась.
– Плохо! – не выдержав, воскликнула она в сердцах. – Вот итог твоего отношения к делу, твоего поведения на занятиях… Иди на место!
Делишад не удивилась и не огорчилась. Она молча постояла, прежде чем сесть, и неожиданно жалобным голосом попросила:
– Баджи-ханум… Может быть, все же вы разрешите мне сыграть Гюлюш так, как я ее чувствую?
Было в просьбе девушки что-то, к чему нельзя было не прислушаться и что заставило Баджи смягчиться и ответить:
– Ну ладно, попробуй…
Да, совсем непохожа была Гюлюш в исполнении Делишад на ту, какой ее толковала и показывала Баджи. Теперь Гюлюш не столько ратовала за снятие чадры, сколько призывала Севиль к неизведанной большой и свободной жизни. Убедительна ли была эта Гюлюш? Баджи затруднилась бы сразу ответить. Во всяком случае такая трактовка показалась ей новой, своеобразной. Баджи была удивлена, пожалуй даже смущена, – не ожидала она такого от Делишад.
– Ну что ж… – произнесла она, помолчав. – Возможно, такая трактовка тоже имеет право на жизнь.
Молча, как и в первый раз, Делишад отошла и опять, прежде чем сесть, спросила:
– Значит, можно мне играть по-своему?
Куда делся жалобный, просящий тон? Теперь в се голосе окупало торжество, быть может нотка превосходства.
И Баджи пришлось сделать усилие, чтобы кивнуть:
– Можно… Если находишь необходимым…
Всю дорогу к дому Баджи была под впечатлением только что увиденного на учебной сцене: в игре Делишад было нечто новое, неожиданное, заставившее глубоко задуматься.
Двадцать лет назад, обдумывая эту роль, Баджи ставила перед собой задачу практическую и непосредственную: побудить азербайджанку сделать первый шаг к своему раскрепощению – сбросить с себя чадру. В те годы это было важно!
А теперь? Стоит ли в наши дни перед советской актрисой такая задача? К счастью – нет! Конечно, встречаются и теперь женщины – в большинстве старухи в отдаленных селениях, – не расстающиеся с чадрой. Однако та первая задача отошла в тень, уступила место новой: вести азербайджанку дальше по открывшемуся перед ней пути.
«Вряд ли все это осознает такая девчонка, как Делишад, но она интуитивно чувствует правду, сыграв Гюлюш по-своему…» – размышляла Баджи, удивляясь, одобряя и одновременно испытывая тайную досаду, что не она, а ее ученица пришла к новому, современному осмыслению образа Гюлюш.
На ближайшем занятии Баджи почувствовала, что многим пришлось по душе предоставленное студентке право выступить по-своему, даже вразрез с советом педагога.
Но произошло и другое: кое-кто был озадачен, недоволен – хорош педагог, если сегодня он советует одно, завтра допускает другое, даже противоположное! Этак вряд ли научишься чему-нибудь путному. То ли дело – прежний преподаватель, жаль, что он ушел.
Нашлись и такие, которые высказали свое недовольство директору, и тот вызвал к себе Баджи.
– Мы ценим вас, Баджи-ханум, как заслуженную, талантливую актрису, гордость нашего азербайджанского театра, – начал директор и принялся перечислять подлинные и мнимые заслуги Баджи. – Но… На трудное поприще педагога вы вступаете впервые, и мой долг товарища по работе предостеречь вас от ошибок… Если позволите, конечно.
– Я буду вам весьма благодарна! – искренне воскликнула Баджи.
– В таком случае, скажу откровенно: вы подрубаете сук, на котором сидите. Вопрос стоит об авторитете педагога в нашем институте. Я имею в виду инцидент на уроке актерского мастерства.
– Но никакого инцидента не было!
– Ваши студенты, к сожалению, думают иначе. И даже обращаются ко мне с жалобой на вас.
Глаза Баджи широко раскрылись:
– С жалобой?
Директор сокрушенно кивнул:
– Увы!..
Баджи была обескуражена. Она тихо спросила:
– А чем они недовольны?
– Видите ли, наша советская молодежь стремится получить твердые знания, и я, как старый педагог, понимаю ее. Передавая слушателям необходимую по программе сумму знаний, мы обязаны внушать им непоколебимую уверенность, что каждое слово педагога – закон. Вы же допускаете в стенах учебного заведения нечто вроде самодеятельности, ложную демократию. Так было, например, у вас на занятиях, когда работали над образом Гюлюш. К слову сказать, в вашем исполнении Гюлюш вошла в историю нашего театра. А вы оказались на поводу у своей ученицы.
Он говорил ровным голосом, выбирая выражения, стараясь не обидеть Баджи, но она чувствовала, что с каждым его словом между ними вырастает стена.
– Извините, но я не могу согласиться с вами, – сказала она, придя наконец в себя. – И в этом вопросе есть у меня весьма серьезный и ответственный единомышленник.
– Не секрет – кто? – обеспокоенно спросил директор.
– Нет, не секрет, – спокойно ответила Баджи. – Это – Константин Сергеевич Станиславский.
Директор облегченно вздохнул и откинулся в кресле.
– А-а, Константин Сергеевич!..
– Я читала, что на репетициях он часто спрашивал актеров, своих учеников: «Может быть, я ошибся? Может быть, я неправ?.. Как вам кажется?»
– Так ведь это на репетициях, где он имел дело со зрелыми актерами, а не на занятиях со студентами в учебном заведении!
– А разве наша работа со студентами не есть, в широком смысле, репетиция, подготовка нашей молодежи к выступлению на сцене?
– Согласитесь, уважаемая Баджи-ханум, что такую роскошь, как сомнение в своей непогрешимости, мог позволить себе лишь Константин Сергеевич Станиславский, большой человек.
– А не мы с вами, хотите вы сказать? Напрасно! Ведь если даже гений Станиславский порой сомневался в своей непогрешимости, то как же мы, простые смертные, можем считать себя свободными от ошибок, или, что еще хуже, скрывать их от своих учеников?
Директор не сдавался:
– Но поймите, уважаемая Баджи-ханум, что ваш либерализм в дальнейшем может привести к подрыву учебной дисциплины.
– Не могу с вами согласиться!
– Мой долг директора института предостеречь вас от подобных методов работы.
– А мой долг педагога – и впредь придерживаться того, что вы называете либерализмом, о чем я хочу сейчас поставить вас в известность.
Запахло бунтом.
Обычно директор обходился с бунтовщиками круто. Сейчас, однако, действовать приходилось осмотрительно: заслуженная, одна из первых актрис-азербайджанок. Пожалуй, она была права, когда сомневалась, справится ли с педагогической работой. Не следовало так слепо доверять мнению Виктора Ивановича, старика.
– Ну что ж… – промолвил он, вставая. На будущей неделе в комитете состоится обсуждение работы нашего института – поставим на повестку дня и этот вопрос. Пусть там и разрешится наш спор…
На заседании комитета ярым сторонником точки зрения директора оказался Чингиз, – он никогда не упускал возможности ущемить Баджи.
– Всякому руководителю – в данном случае педагогу – полезнее иной раз кое о чем умолчать, нежели признать свою ошибку перед подчиненными – в данном случае перед студентами. Подобными признаниями можно в два счета потерять необходимый руководителю железный авторитет! – изрек он с пафосом.
Гамид, с улыбкой слушавший его, ядовито заметил:
– Должен огорчить тебя, дорогой Чингиз: именно такова главная идея Великого инквизитора в «Братьях Карамазовых»! Нам же, деятелям советского театра, да и вообще любым разумным руководителям, она никак не подходит. На приоритет этой мысли ты во всяком случае претендовать не можешь.
Чингиз вспыхнул:
– При чем здесь инквизиция? Никто никого не собирается сжигать! Мы просто по-дружески указываем Баджи на промахи в ее работе, а ты оскорбляешь нас, называешь инквизиторами.
Гамид в ответ лишь безнадежно махнул рукой…
После совещания Баджи столкнулась в коридоре с опоздавшей Телли. Однако та уже успела узнать, о чем говорилось на совещании.
– На кой шайтан затеяла ты всю эту историю? Без году неделю в институте, а уже бунтуешь! Хочешь, видно, нажить себе неприятности? Скажу честно: я на твоем месте ни за что не призналась бы перед девчонкой, перед всем курсом, если б даже поняла, что неправа. Ну, в крайнем случае, если бы приперли к стенке, то на тормозах, втихаря, дала бы себя уговорить.
Баджи молчала… Ты верна себе, Телли!.. «На тормозах», «втихаря» – противно слушать!
– Скажи спасибо, что все обошлось – тебя могли снять с работы за нарушение дисциплины, за неподчинение директору института, – продолжала Телли.
– А поскольку этого не случилось, ты считаешь, что все окончилось хорошо? – заговорила наконец Баджи.
– Ответь лучше, что в этом плохого?
– Плохо то, что в институте все остается по-прежнему, что поощряется школярство.
– Ты все об этом!
– А о чем же еще?..
Придя домой, Баджи долго не могла успокоиться, остался неприятный осадок, что-то похожее на чувство вины. Странно: в чем было винить себя? Разве не отстаивала она правильную позицию, говоря, что театральный институт не медресе, где ученик не волен сказать свое слово без того, чтобы не получить удар палкой?
Но Баджи не хотела обманывать себя, она знала, что ее мучит ущемленное самолюбие: не она, опытная, заслуженная актриса, а ее ученица оказалась впереди. Баджи старалась погасить в себе это чувство, но оно упрямо тлело где-то в глубине души.
