Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 80 страниц)
Все было готово к приему гостей.
Шамси оглядел празднично прибранную комнату – чистые, без единой пылинки ковры, белоснежную скатерть, расстеленную посреди комнаты на главном ковре, красивую фарфоровую посуду, долго стоявшую без употребления, плошки с нежной свежей зеленью на подоконниках и на полу, – вдохнул волнующий аромат, доносившийся из кухни, и решил, что новруз в этом году удастся отпраздновать хорошо – так, как праздновался он всегда, не считая прошедший смутный год.
Было еще рано для прихода гостей, и, услышав внизу стук в дверь, Шамси удивился.
«Кто?» – подумал он с любопытством: первый гость, как известно, определяет праздник, подобно тому как первый покупатель – торговлю.
Шамси спустился во двор, сам отворил дверь – к этому обязывало праздничное гостеприимство – и увидел человека в богатом коричневом костюме, с толстой золотой цепочкой, протянутой через лиловый бархатный жилет, в каракулевой папахе, в лакированных ботинках с белой замшей.
– Не узнаешь? – спросил пришедший, раздвигая улыбкой свои тонкие губы, и Шамси, вглядевшись, узнал Теймура.
«Хорош первый гость!» – подумал Шамси. Он и имени этого человека не помнил. Что с того, что однажды он видел его, когда тот приходил сюда за оружием, и что в Гандже, на чужбине, обменялся с ним, как с земляком, несколькими словами?
– Здравствуй, здравствуй! – произнес Шамси, однако, приветливо, ибо подобные гости очень самолюбивы и не следует их зря раздражать. – Я тебя не сразу узнал, – добавил он оправдываясь, – видеть тебя мне довелось в другой одежде.
– Другие времена – другие одежды! – сказал Теймур. – Сейчас вот у нас новруз, и я пришел поздравить тебя с наступающим новым годом.
«Придется его впустить, – с досадой подумал Шамси. – Но что ему нужно в моем честном доме, этому кочи?»
– Милости прошу! – промолвил он при этом, приложив ладони к груди, полузакрыв глаза и учтиво кланяясь, и отстранился, чтобы дать дорогу гостю.
Но гость движением руки остановил его.
– В честь праздника прошу тебя принять от меня небольшой подарок, – сказал он почтительно. И так как взгляд Шамси вопросительно скользнул к рукам Теймура, тот добавил: – Выйдем со мной!
«Что еще у него на уме?» – подумал Шамси, не двигаясь с места.
– Выйдем со мной! – повторил Теймур с прежней почтительностью, но настойчивей, и Шамси пришлось подчиниться, потому что кочи не любят, когда им перечат.
На углу Шамси увидел фаэтон с поднятым верхом.
«Еще завезут куда-нибудь и потребуют выкупа», – подумал он в тревоге: такие дела случались теперь нередко.
На облучке щегольского фаэтона, запряженного парой белых коней, сидел фаэтонщик. На нем был добротный черный армяк, каракулевая папаха – такая же, как у Теймура; щеки его были гладко выбриты и отливали синевой, черные как смоль усы были закручены кверху.
«Рамазан!» – узнал Шамси и еще больше встревожился.
Рамазан был королем фаэтонщиков. Мелкой стремительной иноходью, с цоканьем, высекая искры из мостовой, презирая зазевавшихся пешеходов, пролетали его кони но узким улицам. Фаэтонщики, по неписаному закону, уступали ему дорогу, амбалы, сидящие по обочинам мостовой, шарахались в стороны, остерегаясь его длинного жгучего кнута. Любой щеголь считал для себя честью прокатиться на белых горячих конях Рамазана, но чести этой удостоивался не всякий: за облучком короля неизменно висела табличка «занят» – она ограждала от случайных и нежелательных седоков. Чаще всего седоками Рамазана были кочи. О нем шла дурная слава. Все знали, что он имеет деньги и что нажиты они нечистым путем, а сам он хвастливо и многозначительно подчеркивал, что выезжает на своем фаэтоне не ради грошей, какие может заработать фаэтонщик своим трудом.
Шамси понял, что если Рамазан возит Теймура, значит дела последнего хороши.
– Добрый день, Рамазан! – поздоровался Шамси и приветливо улыбнулся, ибо хотя он, Шамси, был почтенный человек, а Рамазан всего лишь фаэтонщик, приятель кочи, – с такими людьми надо вести себя благоразумно.
– Добрый день! – небрежно бросил в ответ Рамазан и отвернулся.
Шамси увидел в глубине фаэтона тюк. Теймур огляделся и, заметив неподалеку Таги, подозвал его – Таги представлялся ему слишком ничтожным человеком, чтобы из-за прошлых столкновений избегать его услуг. Дело амбала – таскать тяжести. Пусть только попробует отказаться!
Таги взялся за тюк… Нелегко взвалить на себя этакую ношу, если с утра съел лишь четверть фунта хлеба, смешанного с соломой… Таги тужился, ворочая тюк. Теймур равнодушно за ним наблюдал – амбал должен делать свое дело. Рамазан сидел на облучке не оборачиваясь: он не аробщик, чтоб помогать таскалям, – он подвез тюк только из уважения к Теймуру… Наконец Таги удалось взвалить тюк к себе на палан. Ноги у него дрожали и подкашивались. Мелким неверным шагом засеменил он к дому Шамси.
Вот тюк внесен в комнату для гостей.
– Ступай! – сказал Шамси, едва Таги опустил ношу на пол, и подал ему кусок белого чурека.
Запах праздничных яств разносился по дому. Проходя мимо кухни, Таги задержался и заглянул в дверь. Ну и наготовили же богатеи в этом году!
Баджи увидела в дверях его худое потное лицо. Улучив минуту, когда Ана-ханум отвернулась, она быстрым движением вытащила из котла большой кусок жирной баранины и, проходя мимо Таги, незаметно сунула мясо в отверстие палана. Растроганный Таги принялся было благодарить, но Баджи, опасаясь Ана-ханум, обрушилась на него с притворным криком:
– Не суй нос куда не следует! Иди-ка отсюда вон!
Она так искусно изобразила негодование, что Таги, удивленный, отошел от двери. Сумасбродная девчонка!
– Иди, иди отсюда, амбал! – заворчала и Ана-ханум.
Таги вышел. Усевшись на тротуаре, он принялся за баранину. Жирная, мягкая! И хлеб такой белый, пушистый! Вот, оказывается, и у него, у амбала, хороший новруз, и хороший будет, значит, грядущий год! Почему, однако, девчонка так обрушилась на него?.. И вдруг Таги понял… Дай бог ей счастья!
В тюке, привезенном Теймуром, оказался ковер.
Теймур развернул его и расстелил на полу неподалеку от скатерти.
«Шушинский хали!» – тотчас признал Шамси. Он обежал привычным взглядом края ковра и сразу определил: два ханских аршина на пять, три русских аршина на семь с половиной.
Шамси видел, что ковер лежит, не образуя складок, что края его ровные, не съеживаются и не топорщатся. Слегка проведя рукой по ковру, он оценил его тонкую крепкую ткань, короткий ворс и ровную стрижку. Прекрасный ковер! Напрасно некоторые считают, что тушинский хали уступает персидскому и текинскому!
Теймур вынул из кармана большой, туго накрахмаленный платок и, смочив его край слюной, стал с силой тереть о ковер.
– Так, кажется, ковроторговцы определяют качество красок? – спросил он, протягивая Шамси платок: даже легкого следа краски не оказалось на белом полотне.
– Так, – сказал Шамси тоном, каким говорят с ребенком, и снисходительно улыбнулся.
«Ну, что скажешь, Шамси, про ковер?» – прочел он во взгляде Теймура.
«Стоит не меньше восьмисот рублей золотом!» – с восторгом отметил Шамси про себя.
– Ковер неплохой… – произнес он, однако, сдержанно, стараясь скрыть от Теймура свой восторг.
Впуская Теймура в дом, Шамси не намеревался приглашать его на торжество и полагал отделаться от непрошеного посетителя, наскоро угостив, но подарок был слишком ценным и обязывал к полному и настоящему гостеприимству.
– Прошу тебя, раздели со мной и с моими родственниками и друзьями наш светлый праздник новруз! – сказал Шамси Теймуру и с почти искренним радушием усадил его у края скатерти, расстеленной на главном ковре.
Сквозь замочную скважину женщины ухитряются разглядеть новый ковер.
– Это будет свадебный подарок для моей Фатьмы! – заявляет Ана-ханум.
Ругя не жадна. К тому же, Бала еще слишком мал, чтобы ей заботиться о его свадебных подарках. Но младшую жену злит бесцеремонность старшей, и она возражает:
– Лучшее в доме, как известно, переходит к сыну – на этом ковре будет сидеть со своей молодой женой мой Бала.
– У Ругя на уме – одно: мужчина и женщина сидят на ковре, – усмехается Фатьма; она считает себя достаточно взрослой, чтоб отпускать подобные замечания.
– Твоя мамаша сама непрочь посидеть на ковре с мужчиной, да охотников нет! – отвечает ядовито Ругя.
Во тьме грядущего скрыто, где Бала будет сидеть со своей женой, но сейчас ему явно хочется поиграть на новом красивом ковре.
– Пусть только твой выродок ступит ногой на ковер, я его кипятком ошпарю! – злобно шипит Ана-ханум и, услышав шаги Шамси, отбегает от двери.
Пускается наутек и Фатьма.
– Ослепнете, прежде чем это случится! – кричит Ругя им вслед и сама отбегает в другую сторону.
Возясь на кухне возле плиты, Баджи слышит, как ссорятся жены.
«Зачем Теймур принес сюда этот ковер? – размышляет она. – Зачем он здесь? Ради чего?..»
Неясная тревога закрадывается в ее сердце.
Светлый праздник новрузМного раз в этот день спускался Шамси во двор, отворял дверь и кланялся гостю, приложив руки к груди и полузакрыв глаза, точно преисполненный радости и умиления.
При этом он не забывал бросить взгляд на руки гостя в надежде на подарки, которые принято делать в светлый праздник новруз и счет которым так неожиданно и щедро открыл Теймур.
Все приглашенные были в сборе – разумно являться в гости во-время, пока лучшие места за праздничной скатертью не заняты и лучшие куски не съедены, – и только Хабибулла отсутствовал. Шамси уже начинал терять надежду увидеть своего друга, когда внизу раздался стук дверного молотка.
«Наконец-то!» – подумал Шамси с облегчением и поспешил во двор.
Он открыл дверь, и лицо его готово было расплыться в приветливую улыбку, предназначенную его другу, как вдруг, вместо Хабибуллы, он увидел в дверях Юнуса.
«Везет мне в этот новруз на нежданных гостей!» – с досадой подумал Шамси.
Но вслух он произнес:
– Здравствуй, здравствуй, племянник! Спасибо, что не забыл в светлый праздник новруз поздравить дядю! Заходи, гостем будешь!
И улыбка, хотя и не столь приветливая, какая предназначалась Хабибулле, появилась на его лице.
Следовало Юнусу почтительно ответить на приветствие, поздравить дядю с праздником, пожелать ему долгих лет и здоровья, и уже затем, при гостях, улучив минуту, обратиться к нему с просьбой отпустить Баджи – ведь именно так договорился он с Арамом. Но увидя Шамси, Юнус, вместо слов учтивости и миролюбия, неожиданно произнес:
– После того, что между нами произошло, я не могу войти в твой дом… Но я помню, что однажды ты назвал меня сыном. И вот сейчас назвал племянником… Ты считаешь себя добрым мусульманином – неужели в такой день, как сегодня, если я обращусь к тебе с просьбой, ты мне откажешь?
«Вот тебе новогодний подарок!» – с тоской подумал Шамси и, догадываясь, о чем Юнус намеревается просить, жалобно пробормотал:
– Ты все о том же!..
– Если не хочешь отпустить ее даром – отпусти за услуги, за мой труд, я тебе отработаю, починю в твоем доме все, что требуется, и буду впредь починять. Именем моего отца и твоего брата, покойного Дадаша, прошу. Отдай мне мою сестру, прошу тебя, дядя Шамси, отдай! Мы брат и сестра и не должны жить в разлуке!
Юнус говорил горячо. Казалось, еще миг – и Шамси согласится.
– Гости ждут меня, племянник! – сказал, однако, Шамси нетерпеливо. – Поднимемся наверх, отведаем вкусных блюд, на душе станет легче – потолкуем. Недаром говорят: сперва еда, потом беседа. Дела сразу не делаются!
Поднимаясь по лестнице, Юнус услышал доносившийся из кухни голос Баджи. Сердце его забилось сильней.
– Хотелось бы мне повидать сестру, – сказал он Шамси.
«Назойливый малый!» – подумал Шамси и сухо ответил:
– Занята сейчас твоя сестра по хозяйству – у нас, ты сам видишь, праздник, гости. Успеешь еще наговориться – от женщин, как известно, много ума не наберешься!
Юнус вошел вслед за Шамси в комнату для гостей. Вокруг скатерти, уставленной изделиями Ана-ханум, сидело десятка полтора людей. Шамси усадил Юнуса и представил присутствующим:
– Это сын покойного родственника…
Он говорил таким тоном, точно извинялся за промысловый и далеко не праздничный вид Юнуса. Хорошо было бы посадить этого малого куда-нибудь в сторонку, да неудобно: что ни говори, а ведь он – сын двоюродного брата.
Трапеза еще не начиналась, и в ожидании, когда мулла прочтет застольную молитву, после которой можно приступить к еде, гости сидели чинно и сдержанно, вполголоса беседовали. Большинство из них были родственники Шамси, Ана-ханум и соседи-торговцы. Почти всех их Юнус видел впервые, ни с кем из них никогда не сталкивался и, однако, испытывал к ним какое-то чувство недоверия и неприязни.
Наконец мулла Абдул-Фатах прочел молитву, и гости с шумом принялись за еду. Чего только не наготовила Ана-ханум!.. Щедро угощал Шамси своих дорогих гостей в этот новруз!
Когда все слегка насытились, Абдул-Фатах скользнул взглядом по блюду, на котором лежала рыбья голова, огладил свою бороду и начал:
– В святых книгах сказано: за то, что злой Шумр убил святого имама Хуссейна, витязь Мухтар убил злого Шумра, и отсек ему голову, и положил ее на блюдо, и принес ее погруженному в горе сыну убитого имама Хуссейна, имаму Зейнал-Абдину, говоря: «Утешься, имам Зейнал-Абдин, враг получил заслуженное возмездие!» И имам Зейнал-Абдин, увидя на блюде голову убийцы своего отца, приказал снять глубокий траур, который люди носили по убитому, святому мученику имаму Хуссейну… Рыбья голова, которую вы видите перед собой на блюде, напоминает нам, что наши враги-иноверцы теперь получили заслуженное возмездие и что мы можем снять траур по тем, кто погиб в суровые дни весной прошлого года, и вкушать сладости, печения и плоды, разложенные вокруг мертвой головы и освещаемые веселыми огнями свечей.
Слушавшие одобрительно кивали. Абдул-Фатах видел сочувственные взгляды и понимал, что слова его пришлись присутствующим по душе. Поэтому он был несказанно удивлен, когда молодой парень, его бывший ученик, воскликнул:
– Иноверцы здесь ни при чем!
Юнус не собирался произносить этих слов, но они, помимо его воли, сорвались с губ.
Все повернулись к Юнусу. Шамси метнул на него возмущенный взгляд: перебить почтенного муллу хаджи Абдул-Фатаха – вот наглый малый! Абдул-Фатах уловил этот взгляд и легким движением руки успокоил Шамси.
– Кто же, по-твоему, если не иноверцы дрались против достойных мусульман? – мягко спросил он Юнуса.
– Это была война бедных против богатых, рабочих и крестьян против промышленников и беков! – ответил Юнус.
«Что он, на митинге, что ли? – негодовал Шамси. – Пусть болтает сколько угодно у себя на промысле или на площади, а не в моем доме!»
– Он весь новруз нам испортит! – жалобно шепнул Шамси соседу.
Юнус услышал.
Ты богачам веселый зов, новруз!
Ты закадычный друг купцов, новруз!
О, праздник нации моей, зачем
Ты стал страданьем бедняков, новруз! —
прочел он со страстью.
Все зашептались: этот наглец в самом деле хочет испортить торжество, превратив его в митинг! Один лишь Абдул-Фатах оставался с виду спокойным.
– Это что еще за изречения? – насмешливо спросил он Юнуса. – Когда ты был моим учеником, я тебя этому не обучал.
– И очень напрасно! – ответил Юнус. – Это стихи Алекпера Сабира!
– Сабира? – переспросил Абдул-Фатах таким тоном, словно услышал это имя впервые, хотя знал самого поэта и его стихи.
Он познакомился с Сабиром много лет назад, в пору своих странствований по Ближнему Востоку. Насмешливый, острый ум поэта пленил молодого Абдул-Фатаха, но сами мысли поэта были столь необычны для среды, в которой вращался Абдул-Фатах, столь чужды идеям, какие усвоил молодой пилигрим под зеленым знаменем панисламизма, что приводили его в ужас.
Позднее Абдул-Фатах имел возможность встречаться с Сабиром и в Баку. Но Сабир в те дни призывал трудовой народ объединиться независимо от веры и национальности, звал на бон против богачей и угнетателей. Одна только мысль, что мусульманин может пойти рядом с иноверцем против своего же мусульманина, казалась тогда Абдул-Фатаху чудовищной и настораживала против поэта. Ко всему, поэт тогда сотрудничал в революционно-демократическом журнале «Мулла Насреддин», высмеивающем реакционное духовенство, и поддерживать знакомство с людьми из такого журнала мулла хаджи Абдул-Фатах счел неудобным и опасным.
«Ты стал страданьем бедняков, новруз!..»
Абдул-Фатах знал эти стихи давно. Они оскверняли то, что должно было быть священным и дорогим для каждого мусульманина – светлый праздник новруз. Мулла верил, что стихи Сабира не примет ни одно мусульманское сердце. Как он ошибся! Прошло десять лет со дня смерти Сабира, а рабочий парень, на память, со страстью и убежденностью читает его стихи!
И Абдул-Фатах сказал:
– Я помню тебя еще мальчиком, когда твой отец, бедный человек, привел тебя в училище. Твой отец, помнишь, сказал мне, согласно обычаю: «Возьми себе, мулла, его мясо, а мне возврати кожу да кости». Но я ответил отцу, что дети – это деревья нашего сада и что нет нужды подпирать палкой неискривленные. Я верил, ты будешь стройной пальмой…
– Ты поспешил, мулла! – вставил Юнус с усмешкой. – Не пальмой вырос я в твоих глазах, а кривой верблюжьей колючкой!
– И я делал добро твоему отцу, и учил тебя, как родного сына, и ни разу тебя не ударил… – продолжал Абдул-Фатах, но Юнус его прервал:
– Уж лучше б ты бил меня, да только б учил чему следует, а не молитвам и намазам!
Гости зашумели, заволновались. Некоторые встали.
– Безбожник!
– Большевик проклятый!
– Зачем он пришел сюда?
– Выгнать его нужно отсюда!
И опять один лишь Абдул-Фатах оставался с виду спокоен, и только лицо его выражало огорчение и обиду. Движением руки он восстановил тишину.
– Меня, старика, ты можешь оскорблять, сколько позволит тебе твоя совесть, – сказал он с подчеркнутой кротостью, но когда речь идет о религии…
Юнус встал.
Тебе религия нужна, чтоб грабить связанный народ!
Как блеск бандитского ножа, она страшна, святой отец!
И если б денег никогда ты за молитвы не взимал,
Ты б плюнул на свои труды, на все сполна, святой отец! —
снова прочел он строки Сабира.
Это было слишком!
Абдул-Фатах закрыл лицо руками. Все повскакали с мест, готовые броситься на Юнуса, избить его, растоптать. Гости вопрошающе поглядывали на хозяина – за ним было слово.
Шамси был в смятении… Так испортить светлый праздник новруз, на который истрачено столько денег, возложено столько надежд! Опозорить на всю Крепость! Откуда взялись у простака Дадаша такие подлые дети?.. Шамси подошел к Юнусу.
– Ты знаешь наш старый обычай гостеприимства… – начал он хмуро, сдерживая гнев. – И хотя ты уже не раз оскорблял меня, я пригласил тебя сегодня разделить с нами трапезу. Ты ел мой хлеб и вот в благодарность стал оскорблять моих родственников и гостей, и моего лучшего друга, достойного муллу хаджи Абдул-Фатаха. Но тебе и этого показалось мало, ты стал поносить нашу святую веру… – Шамси вдруг вспомнил об истраченных деньгах и, дав волю гневу, затопал ногами и закричал: – Уйди отсюда, говорю я тебе, и никогда больше в моем доме не появляйся! Тебя здесь никто не ждет!
– Нет, ждут! – сказал Юнус с силой. – Моя сестра!
Шамси нанес решительный удар:
– После того, что ты сейчас натворил, забудь о твоей сестре навсегда!
Мысли закружились в голове Юнуса. Что он наделал? Неужели он потерял Баджи? Мелькнуло: может быть, пойти на попятный, даже просить прощения?.. Ради сестры брат готов был сейчас на многое. Но видя ярость Шамси, слыша злобный шепот гостей, Юнус понял, что сейчас уже ничто не поможет. Он повернулся и, не прощаясь, вышел.
Шамси пошел вслед за ним: мало ли что может натворить этот разбойник!
Спускаясь по лестнице, Юнус увидел Баджи в окне галереи. Прильнув лицом к стеклу, она торопливо говорила что-то. Юнус остановился в нерешительности. А что, если все же забрать отсюда Баджи силой? Он повернулся, быстро взбежал наверх.
– Люди добрые! – завопил Шамси. – Грабят!
Гости поспешили на помощь. Они заполнили узенькую лестницу и галерею, преграждая Юнусу путь, готовые защищать своего друга.
Юнус понял, что ему их не одолеть.
– Ни одна свеча до утра не горит! – воскликнул он, снова спускаясь по лестнице. – Придет и для нас светлый праздник! – крикнул он снизу и погрозил хозяину и гостям кулаком.
Вывоз нефтиПоток бакинской нефти, ранее устремлявшийся на север, в Россию, с приходом к власти мусаватистов и особенно с появлением англичан насильственно повернут был на запад и на юг.
Зацокали нефть и керосин в трубах, тянущихся через все Закавказье к Черному морю, один за другим поползли туда грузные составы поездов с цистернами, наполненными нефтью и нефтепродуктами; одно за другим отплывали из Бакинской бухты в Персию нефтеналивные суда.
Па промыслах и на заводах вопрос о вывозе нефти вызвал оживленные разговоры.
– Дали мы обещание делегатам-питерцам из Совнархоза вывозить нефть в Советскую Россию, а завладели нефтью английские капиталисты, враги России, – говорили рабочие.
– А много ль эти шайтаны английские вывозят? – спросил однажды старик кирмакинец.
– Много, старик, много… – вздохнув, ответил Арам. – Есть слух, что в ближайшие дни выйдет распоряжение о вывозе полумиллиона пудов.
– Полумиллиона?.. Это сколько же будет?
– Пятьсот тысяч.
– Пятьсот тысяч! – ахнул старик.
– Да… Разгулялись аппетиты гостей.
– Пятьсот тысяч!.. – не мог успокоиться старик. – Да зачем им столько?
– Снабжают свой флот в Средиземном море, – есть такое море, захваченное ими в свои руки.
– Своей нефти у этих англичан нет, что ли?
– Есть, и немало! Да только глаза у них зарятся на чужое. Взяли они всю нашу нефть под свой контроль, организовали здесь «Британскую нефтяную администрацию»… – Арам помедлил и с волнением произнес: – Вспомните, товарищи, прошлое лето, когда у нас был свой Совет Народного Хозяйства во главе с Иваном Тимофеевичем…
Тень легла на лица присутствующих: еще в начале года стало известно о кровавой злодейской расправе, учиненной англичанами в закаспийских песках над двадцатью шестью бакинскими комиссарами. Невозможно было поверить, что Ивана Тимофеевича – Вани, Ванечки Фиолетова, как его все попросту звали на промыслах, уже нет в живых… Нет в живых и Степана Шаумяна, Алеши Джапаридзе, Мешади Азизбекова…
Со всех сторон послышалось:
– Будь они прокляты, эти английские убийцы!
– Уже второй раз на нашу беду приходят они в Баку!
– Они, говорят, даже нефтепромышленников не слишком жалуют – обложили вывоз такой большой пошлиной, что разлюбезные наши хозяева от непривычки раскошеливаться застонали во всю ширь глоток!
– Мне такое пение по душе, – вставил кирмакинец.
– Я сам ничего против него не имею, – заметил Арам, – да только дело в том, что отзывается это пение в конце концов на рабочей шкуре!..
Разговорами дело не ограничилось.
Зная, какую острую нужду испытывает Красная Армия в горючем, бакинские большевики развернули борьбу за снабжение Советской республики нефтью. Стремясь избавиться от нефтяной блокады, организованной интервентами, бакинцы-рабочие потребовали вывоза нефти в Астрахань. Англичане и мусаватисты, разумеется, отказались. В ответ Рабочая конференция объявила всеобщую стачку.
Остановились в буровых тартальные барабаны, перестала цокать нефть в трубах, погас огонь в топках нефтеперегонных заводов, утих стук в подсобных механических мастерских. В порту опустели пароходные трюмы, кочегарки, машинные отделения. В доках клепальщики отбросили в сторону клепки и молотки, подъемные краны замерли, вытянув шеи. На пристанях грузчики скинули с плеч мешки, тюки, ящики. На станции, у задымленных окон депо, паровозы выпустили пар и остановились как вкопанные. Была прекращена подача света в город. Телефонная трубка стала глухонемой…
Стачка!
Это была не первая стачка, в которой участвовали апшеронцы, – третья после прихода англичан.
Первая вспыхнула вскоре после их появления – в связи с массовыми арестами среди рабочих. Тогда, несмотря на объявленное англичанами военное положение, рабочие потребовали освобождения арестованных, свободы слова, собраний, неприкосновенности личности. К бастующим присоединились матросы торгового флота. Английское командование вынуждено было пойти на уступки – требования рабочих были удовлетворены.
Вторая стачка произошла спустя три месяца после первой, в день полугодовщины со дня злодейского убийства англичанами двадцати шести бакинских комиссаров. Стачка выразила единодушный и гневный протест против совершенного интервентами злодеяния, сорвала с палачей маску. Недешево обошлась она, эта стачка, британским оккупантам: она подорвала их престиж не только в Азербайджане, но и во всем мире, перед лицом всего передового человечества. Недаром еще за два дня до траурного шествия стачечников и демонстрантов британский штаб поместил в газетах сообщение, «опровергающее» участие капитана Тиг-Джонса в расстреле бакинских комиссаров.
«Вы производите необоснованные и ложные нападки на английских офицеров…» – беспомощно лепетал в этом «опровержении» британский штаб.
И вот теперь, через два месяца, началась третья стачка бакинцев, вдохновляемая тревогой за судьбы Советской России.
Эта третья, майская стачка превосходила своим размахом первую и вторую. Участвовать в таком мощном движении апшеронцам еще никогда не доводилось, и, ощущая его размах и силу, все испытывали подъем, всем хотелось верить, что стачка завершится победой рабочих.
С первого дня стачки Газанфар стал членом районного стачечного комитета. Усилившаяся опасность ареста заставила его покинуть «Апшерон» и казарму для бессемейных и каждую ночь предусмотрительно менять место ночлега. Людей, готовых предоставить ему кров, было в промысловом районе много – рабочие считали для себя честью оказать гостеприимство и помочь товарищу из стачечного комитета, особенно такому человеку, как Газанфар. Целые дни проводил теперь Газанфар в районном стачечном комитете и ночевал где придется и все же находил время, чтоб поделиться последними новостями со своими друзьями-апшеронцами, вселить в них бодрость.
Был день, который хорошо запомнился апшеронцам.
Газанфар пришел в казарму поздно вечером, но никто еще не спал – не было нужды укладываться, по обыкновению, на отдых после трудового дня, не нужно было вставать спозаранок на работу. Газанфара, как всегда, окружили плотным кольцом, только возбуждены были люди в этот вечер сильнее, чем обычно.
Газанфар горячо призывал товарищей к упорству и солидарности в стачке, еще и еще раз подчеркивал, какое значение имеет бакинская нефть для Советской России, для революции.
– Мы должны добиться своего! – говорил Газанфар. – Вспомним все, что делала и делает для нас Советская Россия! Сколько раз обращалось российское Советское правительство к английскому командованию, требовало освобождения наших товарищей в обмен на пленных англичан, но английское командование всякий раз отмалчивалось. Пусть же эта наша третья стачка вдохновится ненавистью к английским оккупантам и их меньшевистским и эсеровским прислужникам-рабам!.. Вот дослушайте, что пишет о них наш товарищ Сталин!
Газанфар вытащил из внутреннего кармана куртки экземпляр газеты, в которой была напечатана статья товарища Сталина «К расстрелу 26 бакинских товарищей агентами английского империализма», и прочел эту статью, пронизанную гневом и скорбью.
– Таковы они, эти людоеды «цивилизованной» и «гуманной» Англии! И вот против них-то направлена наша стачка! – закончил Газанфар, сложив газету и потрясая ею в воздухе.
Апшеронцы были глубоко взволнованы.
– Скажи в стачечном комитете, что мы будем бороться до тех пор, пока бакинская нефть не повернет русло и не потечет на север, к нашим русским братьям! – дружно заверяли они Газанфара и крепко жали ему руку.
Однажды вечером Хабибулла зашел в казарму для бессемейных. Так как работа на промысле замерла из-за стачки, большинство обитателей казармы оказалось дома. Одни беседовали, другие, лежа на койках, отдыхали, третьи чинили свою одежду, обувь, кое-кто читал. Юнус с ардебильцем играли в шашки.
Хабибулла оглядел невзрачное помещение казармы и громко поздоровался. Ему ответили вяло: слишком памятно было его пребывание среди прихвостней Нури-паши. Хабибулла, тем не менее, бесцеремонно сел на табуретку и начал:
– Хочется мне, уважаемые, побеседовать с вами насчет стачки, хочется поделиться кое-какими мыслями!
На этот раз ответа вовсе не последовало. Что хорошего можно услышать из уст этого прожженного мусаватиста? Каждый продолжал заниматься своим делом.
Хабибулла подавил досаду и продолжал:
– Я много размышлял насчет требований стачечного комитета и скажу, уважаемые, прямо: пришел к выводу, что они неразумны и несправедливы!
В казарме насторожились. Рука Юнуса, занесшая шашку, чтоб со стуком, как принято, опустить ее в одно из гнезд доски, повисла в воздухе… Неразумны и несправедливы? Что за чушь болтает этот наемный агитатор!
– Подумайте сами, – сказал Хабибулла, – англичане воюют с Советской Россией…
Юнус прервал его:
– А значит, и с нами!.. Мы помним, что гибель двадцати шести наших товарищей – дело кровавых английских рук.
– Это еще не доказано, – бросил Хабибулла мимоходом и продолжал: – И вот наши рабочие требуют, чтоб англичане выдали Советской России такой ценный продукт питания военной мощи, как нефть, то есть, по сути дела, требуют, чтоб англичане помогли своему врагу оправиться и окрепнуть.
Сам того не сознавая, он каждым сказанным словом восстанавливал против себя обитателей казармы. Да, именно нефть необходима была сейчас Красной Армии для того, чтоб дать ей возможность быстрее перебрасывать войска, сражающиеся против английских ставленников – Деникина и Колчака. Да, именно нефть необходима была сейчас Советской России для того, чтоб ожили фабрики и заводы, железные дороги и водные пути, чтоб ожило все, что только способно усилить и укрепить большевистский фронт.
Довольный своей аргументацией, Хабибулла завершил:
– Пропусти англичане нефть в Москву и в Петроград – они выковали бы меч, который поднимется против них же! Выгодно ли это англичанам? Выгодно ли это нашему правительству? Конечно, нет! Кто враг самому себе?
– Ну и мы себе не враги! – воскликнул Юнус. – Вывозить нефть надо не за границу, а только в Россию! И мы добьемся этого!
– Можно, конечно, вывозить и в Россию… – неожиданно согласился Хабибулла, но тут же осторожно добавил: – Скажем, на юг России.
Он сказал это не случайно, а руководствуясь приказом штаба британских войск, предписывавшим мусаватскому правительству не только не предпринимать враждебных действий против деникинской армии, но и снабжать ее нефтью; невыполнение этого приказа угрожало мусаватскому правительству лишением поддержки со стороны англичан.
