Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 51 (всего у книги 80 страниц)
Второй год работал Шамси экспертом-специалистом в магазине «Скупка ковров».
Внешне распорядок его дня мало отличался от того, каким был он год и три и десять лет назад.
Шамси вставал чуть свет, долго, тщательно умывался, громко фыркая и расплескивая вокруг себя воду. Он совершал первый намаз, пил чай, завтракал. Затем не спеша направлялся на базар или в ближний садик потолковать с соседями. Он не задерживался вне дома и, вернувшись, снова пил чай и сытно обедал. Совершив, едва стемнеет, последний намаз, он рано отходил ко сну.
– Торопливость – мать многих бед, – говаривал Шамси и всегда оставался верен себе. – Куда спешить и зачем? Пусть торопится ветер!
И только два раза в неделю – в дни, когда нужно было идти на работу в «Скупку», – он торопливей и с меньшим усердием, чем обычно, совершал свой первый намаз и быстрее, чем в другие дни, пил свой утренний чай.
Он сам замечал это и дивился: давно не испытывал он подобного приятного чувства стремления к цели – пожалуй, с той поры, когда, закончив дневную торговлю в собственном магазине и навесив на дверь тяжелый замок, спешил домой обнять свою молодую жену Ругя.
– Приготовь-ка поесть – иду по делу! – торопил он теперь Ана-ханум, перед тем как уйти в «Скупку»,
– Знаю я эти дела – спешишь к своей Семьдесят два! – ворчала Ана-ханум в ответ. Вот расскажу об этих твоих делах ее нынешнему муженьку – костей не соберешь, шайтан старый!
Снисходительная улыбка появлялась на лице Шамси:
– Ничего ты, старуха, в теперешней жизни не понимаешь!
– Ты-то больно много стал в ней понимать, большевик!
«Большевик?..»
Шамси возмущался, злился:
– Сама ты – большевик, дура старая! Жить-то ведь нам с тобой надо?
И деловито направлялся к выходу.
В первое время Шамси скрывал, что работает в «Скупке». А когда об этом стало известно, почувствовал себя словно пойманным в чем-то постыдном. Стремясь оправдаться в глазах бывших торговцев, он не прочь был пустить ехидное словцо о странных порядках в «Скупке», в советском магазине.
Особенно стыдно было ему перед Абдул-Фатахом – будто он совершил по отношению к своему другу бесчестный поступок, изменил ему. Но мало-помалу мулла стал его раздражать: ему, Шамси, хотелось поделиться с другом мыслями о своей новой работе, а тот только и знал, что толковать о боге да о небе, где людям уготована вторая жизнь. Шамси все чаше сворачивал на свое и однажды, разгорячась, не выдержал и воскликнул:
– Все небо да небо! Как будто мусульмане живут на небе, а не на земле, и будто мало важных дел есть еще и на этой самой земле!
Важных дел на земле, действительно, было не мало, и с каждым днем они множились.
Много их было и у Шамси в «Скупке». И какие только ковры не проходили за это время через его руки!
В большинстве это были изделия из ближайших районов Азербайджана, но встречались и из более отдаленных мест Закавказья и из Средней Азии. Случалось здесь видеть рядом с турецким анатолийским, невысокого качества ковров, очень ценный ковер иранский, кирманский; попадали сюда ковры столь разные по виду, как шитый русский ковер, французский «савоньери», старинный китайский ковер с характерными контурами листьев или цветка лотоса, «знаком счастья».
Вооружившись складным деревянным аршином, записной книжкой и карандашом, подсунутым под каракулевую папаху – неразлучную с головой ее обладателя во избежание простуды, – тщательно обследовал, оценивал эксперт-специалист товар, попавший в «Скупку» на перепродажу. Если того требовало дело, Шамси не ленился опуститься на колени и подолгу внимательно рассматривал ткань ковра, определяя его качество – мягкость, прочность шерсти, количество узелков в квадратной единице основы.
Попадали в «Скупку» не только ковры, но и всевозможные изделия из ковровой ткани. Бывали здесь туркменские настенные мешки – широкие «чувалы» и узкие длинные «мафраши»; случалось здесь увидеть затейливый пятиугольный «осмолдук»– попону, в давние годы украшавшую спину верблюда или коня; неведомый ветер приносил сюда из закаспийских степей старинную «энси» – занавеску, некогда развевавшуюся над входом в кибитку. Многие из этих изделий домашнего обихода с течением времени превратились в предметы искусства, антиквариата, и не так-то просто было разобраться во всем их многообразии и пестроте даже эксперту-специалисту.
Время от времени слышалось в прохладной тишине магазина:
– Разверни-ка, Ильяс, большой дагестанский!
– Пересыпь нафталином тюменьский махровый и сверни его в трубку!
– Отложи-ка маленький карабахский налево!
Ильяс – юноша-рассыльный – с готовностью выполнял приказания Шамси, но стоило ему иной раз замешкаться или взяться не за тот ковер, как эксперт-специалист ворчал:
– Экий ты, Ильяс, бестолковый – до сих нор в коврах не разбираешься!
Однако знаниями своими и опытом Шамси с ним не делился, как, впрочем, не делился и ни с кем другим: распустишь язык, а другой человек, вобрав в свое ухо твои производственные и торговые секреты, тебе же затем нанесет ущерб.
Так велось среди ковроделов и торговцев коврами издавна. И все же бывали такие минуты, когда Шамси охватывало желание потолковать, поговорить с кем-нибудь по душам о тонкостях любимого дела. Но сном? Шамси погружался в раздумье.
Сметливым малым был Бала-старший и много «маний успел приобрести от своего отца, с охотой помогая ему в ковроторговле. Но что поделаешь, если прибрал его к себе аллах еще отроком, не дав вкусить плодов от этих знаний?
Говорить о коврах с Ана-ханум? Четыре десятка лет прожила женщина с мужем-ковроторговцем и свыше десятка лет провела под одной крышей с искусницей-ковроткачихой, – а что ей, старухе, ковры? В былые годы только и знала, что из-за них с младшей женой грызться, и только и слышно было по всему дому: «Чертова мастерская!» А потом, когда магазин отняли и младшая ушла, стали для старшей ковры вроде хлама, который следует поскорей сбыть с рук, а на вырученные деньги стряпать вкусные обеды. Хороший обед, конечно, – важное дело. Но можно ли с такой женщиной толковать о коврах?
С дочерью говорить о коврах, с Фатьмой? Навещает она отца каждый день – благо живет неподалеку – приводит внука и девчонок. Жаловаться на дочку не приходится, хотя мало радостей приносит такая дочь отцу: без мужа, одна с тремя детьми-полу-сиротами. Ей-то уж, во всяком случае, не до ковров!
Горька, видать, испокон века доля женщины. Правда, в последнее время доля эта полегчала: теперь женщину не смей пальцем тронуть, ни даже крепким словом проучить. Чуть что – они в суд! Полегчало и Фатьме с тех пор, как стала она получать алименты от негодника Хабибуллы. На поверку, правильная, оказывается, эта штука – алименты: не голодать же детям при живом отце!
Толковать о коврах с сыном? Тот навещает его раз в педелю. Усядутся они, отец и сын, друг против друга за подносом с чайником и вазочкой варенья, и начнет сын рассказывать о своей школе, о товарищах, о Газанфаре, о промыслах. Не вяжется все это с коврами! Слушает отец и никак не поймет, чего больше приносят ему эти рассказы – радости ли за жизнь сына или печали за самого себя, за то, что не дал аллах счастья жить вместе с сыном и с Ругя…
К своим обязанностям эксперта Шамси относился добросовестно, старался оценивать товар строго по достоинству: не подобает старому знатоку ударить в грязь лицом.
Нередко все же его одолевали сомнения даже после того, как результат оценки был занесен в книжку, а иной раз и выплачены деньги за товар.
Производя оценку, Шамси, с одной стороны, чувствовал себя кем-то вроде хозяина и, руководствуясь этим, не считал возможным переплачивать деньги. Всему, как известно, своя цена!
Но, с другой стороны, ему казалось, что цена, назначенная им за ковер, недостаточно высока, и он не мог сдержать сочувственного вздоха, думая о владельце ковра: ведь продавали-то ковры большей частью люди в прошлом богатые, не с радости, разумеется, переступившие порог «Скупки». Он, Шамси, по собственному опыту знал, как трудно расстаться с любимым ковром, долгие годы радовавшим глаз, и какая гнетущая пустота образуется на стене или на полу после продажи такого ковра – словно кто-то живой, близкий навек покинул насиженное жилище.
И еще одно чувство с особой силой тревожило теперь Шамси… Вот кто-то приносит в «Скупку» товар, продает его, а «Скупка» принимает, покупает. Вот кто-то зарабатывает на этом, кто-то теряет. А ему-то, Шамси, в сущности, какая прибыль, какая радость от всех этих дел? Как говорится: купил орехи, продал орехи, но осталось только щелк да щелк!
Ковер Рустам-агиПроработав некоторое время и осмотревшись, Шамси пришел к выводу, что работа в «Скупке» может дать ему, помимо скромной разовой оплаты за экспертизы, некоторый побочный дополнительный заработок. Не зря же в течение стольких лет вел он большие дела в собственном магазине!
Однажды, когда Шамси сидел за чаем и размышлял об этом, в дверь его дома раздался незнакомый стук.
Шамси сам открыл дверь и узнал в пришедшем Рустам-агу, близкого родственника покойного богача Мусы Нагиева. Шамси не встречал Рустам-агу уже несколько лет и был поражен, увидя, как тот постарел, опустился. Но он принял гостя почтительно и дружелюбно: все, связанное с покойным богачом, казалось достойным уважения и по сей день.
За чаем добром помянули покойного Мусу. Поистине великий был человек: никто в городе не владел столькими домами, как он! Посетовали на бренность земной жизни: жить бы и жить счастливцу Мусе в этом мире, а вот, поди ж, даже такой человек смертен!
Гость высказал мысль, что, может быть, оно и к лучшему для покойного Мусы: ведь у тех, кого аллах в свое время не обделил богатством, теперь дела плохи, и приходится, чтоб не отказывать себе в привычном, распродавать свое добро.
Шамси слушал и невольно кивал головой.
Потолковав для приличия о том о сем, гость приступил к делу:
– Есть у меня, Шамси, один замечательный ковер – остался от покойного Мусы – да пребудет тог вечно в раю! – кубинский хали-баласы, – сказал он.
Рустам-ага стал расхваливать ковер, но Шамси остановил его:
– Постой, постой… Хали-баласы, кубинский? Да ведь это… – и Шамси принялся описывать ковер с такой точностью, словно тот лежал сейчас перед его глазами, и, видя, что Рустам-ага подтверждающе кивает головой, воскликнул: – Да ведь этот ковер покойный Муса купил у меня!
Рустам-ага снова кивнул и удивленно промолвил:
– Ну и память же у тебя, Шамси: ведь ковер-то этот Муса купил лет двенадцать назад!
Шамси самодовольно улыбнулся:
– Да, память у меня, хоть мне седьмой десяток, неплохая! Особенно в моем деле.
– Заплатил тебе тогда Муса царскими деньгами… – Рустам-ага помедлил с целью проверить память Шамси, и тот, не задумываясь, назвал точную цифру.
Рустам-ага вздохнул:
– Немалые это были деньги!
Вздохнул и Шамси:
– Да…
Они помолчали, как бы в знак скорби по тем невозвратимым временам, когда один, продавая ковер, наживал немалые деньги, а другой, покупая его, множил богатство и красоту своего дома.
– И вот, Шамси, как раз этот ковер приходится мне теперь продать… – прервал Рустам-ага молчание. – В частные руки его не продать – кому сейчас нужен такой ковер? А если найдется любитель, все равно он настоящую цену не даст. А вот «Скупка» ваша, как известно, такие ценные ковры охотно приобретает. Ты, узнал я, работаешь там экспертом… Помоги мне, Шамси дорогой, хорошо продать мой кубинский хали-баласы, и сам в накладе не останешься.
Шамси сделал вид, что не понял Рустам-агу:
– Чем же я могу помочь?
– А вот чем… Тебе, наверно, придется оценивать этот ковер – ты и накинь немного на настоящую цену, а разницу между ней и той, какую ты назначишь, мы с тобой по-братски поделим пополам.
Шамси молчал.
Словно подливая масло в огонь, Рустам-ага продолжал:
– Ты знаешь, Шамси, что у меня есть не только этот кубинский – вслед за ним пойдут и другие ковры: к чему они мне сейчас – из всей квартиры остались две комнаты… Да и у друзей сохранилось немало ценных ковров, чтоб продать их таким же образом, ни себя, ни тебя не обидев.
Шамси задумался: заманчиво! Разве не в том же духе действовал он сам с интендантами, когда поставлял шерсть царскому военному ведомству во время германской войны? Не дураки, видно, были эти интенданты, когда шли на такие дела!
– А что, если узнают? – спросил он, однако.
Гость оглядел комнату с показной настороженностью, будто для того, чтоб убедиться, что здесь, помимо их двоих, никого нет, и, словно убедившись в этом, сказал, пожав плечами:
– А кто же расскажет об этом – ты или я?
– А вдруг кто-нибудь в «Скупке» сам догадается?
– Об этом ты, Шамси, не тревожься… Есть у меня один надежный человечек – некий Чингиз. Познакомился я с ним в одном хорошем доме – у племянницы Ага-бека – помнишь, был этот Ага-бек во времена мусавата большим человеком, теперь живет заграницей.
Шамси утвердительно закивал: еще бы не помнить!
– Так вот, – продолжал Рустам-ага, – этот Чингиз служит в театре, а по совместительству работает завхозом в одном клубе, прирабатывает. Клуб не имеет права покупать у частных лиц. А тут – не успеет ваша «Скупка» купить мой кубинский, как его тотчас приобретет Чингиз для клуба. Тут и будет всему делу конец!
Тянуло Шамси согласиться. Но он знал, что умные люди не торопятся давать согласие, и сказал:
– Я подумаю… Зайди ко мне, уважаемый, денька через два, вечерком…
Со всех сторон обдумал Шамси предложение Рустам-аги и, так как натура его отвергала все, что нельзя принять с полной безопасностью, он, лишь мало-помалу превозмогая страхи, после долгих раздумий и колебаний, решил дать согласие.
А когда на третий день вечером Рустам-ага явился к Шамси, они быстро, по-деловому, договорились и Шамси предложил Рустам-аге принести ковер в «Скупку»…
Ковер, принесенный Рустам-агой на продажу, был и впрямь замечательным образцом кубинского хали-баласы.
И, любуясь его рисунком, радуясь краскам и нежно поглаживая шелковистый ворс ковра, Шамси вдруг подумал:
«Давно нет Мусы и не властен уже богач над своим богатством, а красота живет…»
Ругя сразу вспомнила этот ковер и тоже залюбовалась: не каждый день случается видеть такую работу!
Однако цена, какую назначил за него эксперт-специалист, показалась ей уж слишком высокой.
– Да ты получше вглядись-то! – воскликнул Шамси, не отрывая глаз от ковра, охваченный искренним восхищением.
– Вижу, не хуже тебя.
– Так чего ж ты?
– Все же…
Шамси вступил в спор, и по упорству, с каким он настаивал на своем, Руги почувствовала, что это неспроста.
Шамси не счел нужным таиться: Ругя, хотя он с ней в разводе, как-никак мать его сына, не чужой человек.
– Хотелось мне помочь одному старому знакомому… – начал он.
– А заодно и себе? – закончила Ругя, сразу сообразив, в чем причина его упорства: не такой он человек, чтоб помогать другим без пользы для себя.
Шамси пожал плечами:
– Свой карман не дальше чужого!
– А за чей счет все это пойдет – ты подумал?
– «Скупка» от этого не пострадает: заплатит она за ковер хорошую сумму, но ее же, да еще с надбавкой, вернет обратно от клуба.
– А клуб-то ведь потеряет!
– Тебе-то что за печаль – клуб?
– Что за печаль?..
Ругя с укоризной покачала головой… Клуб учит, просвещает людей, в клубе есть разные кружки, там можно весело, приятно провести время. Разве не в женском клубе нашла она свою новую жизнь, самостоятельность? Разве не в клубе впервые увидела и услышала она такого человека, как Газанфар? Неужели Шамси этого не понимает? Понимает, наверно, и, может быть, именно поэтому так говорит о клубе.
– Клубные деньги – народные, государственные, – сказала Ругя тоном, каким объясняют ребенку. – А такие деньги нужно беречь.
Шамси буркнул:
– Эка невидаль для государства – пара сот рублей!
– А беречь следует каждую государственную копейку!
– Слышал уже об этом, и не один раз!
– И все же не собираешься выполнять. Получается, значит, с тобой по русской пословице: сколько волка ни корми, а он все в лес смотрит!
Шамси насупился:
– Ты что меня оскорбляешь: это я-то – волк?
– Выходит, что так, если не хочешь жить, как полагается сейчас жить хорошему человеку. – Голос Ругя зазвучал строже: – Ты знай, Шамси, что если и дальше будешь так действовать, дело у нас с тобой не пойдет. Понял?
Шамси не ответил.
– Я спрашиваю: понял?
Шамси тихо ответил:
– Понял…
– И чтоб такое больше не повторялось! Ясно?
– Ясно…
Впервые чувствовал себя Шамси в столь унизительном положении: он, мужчина, бывший муж Ругя, в свое время привыкший приказывать ей и видевший в ответ послушание, теперь стоял перед ней с опущенной головой, как провинившийся слуга или школьник, и покорно повторял ее слова.
Ругя не ограничилась выговором и пригрозила:
– Неужели хочешь остаться без работы, а то и угодить за такие дела в тюрьму? Подумай, отец, каково это будет для нашего сына Балы?
Шамси вздрогнул… Снова слоняться из комнаты в комнату, в тщетных поисках, чем бы заняться? Или, еще чего хуже, – на старости лет угодить в тюрьму, оставив любимому сыну недобрую память об отце?.. Шамси понял серьезность угрозы. Подняв голову и взглянув Ругя прямо в глаза, он с волнением произнес:
– Клянусь тебе нашим сыном: такое больше никогда не повторится! Поверь, Ругя!
Он долго не отводил взгляда от карих глаз Ругя, словно стараясь прочесть в них решение, свою участь.
Новая пьесаВиктор Иванович ходил с сияющим лицом: портфель театра обогатился новой яркой актуальной пьесой. Предсказания его сбылись!
О чем говорила она, эта новая пьеса? Какой кусок жизни готова была с поднятием занавеса открыть перед зрителями Азербайджана? В каком свете представляла эту жизнь, к чему звала?..
Одиноко, тоскливо проводит свои дни героиня пьесы Севиль. Сидит, качая ребенка, напевая грустную песенку, ждет мужа к обеду. Ее Балаш – важный человек, директор банка. Как же можно без него сесть за стол?
Одиночество ее скрашивает сестра Балаша Гюлюш. Странная девушка! Она не носит чадры, где-то учится и всегда говорит малопонятные слова о какой-то свободе, о новой, еще небывалой жизни, которая в недалеком будущем наступит на развалинах царства мусавата.
Сегодня Севиль нашла в бумагах мужа фотографию незнакомой женщины, одетой по-европейски, и показала ее Гюлюш. И Гюлюш удивилась, что Севиль ни о чем не догадывается. Это – Эдиль, она окончила в Париже курсы маникюрш, но сейчас не работает, живет праздной, веселой жизнью.
Наконец пришел Балаш, злой, раздраженный. Почему не готов обед? Ведь он, хозяин, предупредил, что сегодня придут к нему важные гости, а с ними и его знакомая Эдиль. Севиль оправдывается: она не знала, что готовить для таких важных людей. Счастливица эта Эдиль – ходит по гостям! А почему Балаш никогда не берет в гости свою жену? Балаш в ответ грубо остриг: пойти к людям с такой неотесанной бабой, как его жена, это все равно, что привести верблюда в ювелирный магазин!..
Так начиналась она, эта новая пьеса «Севиль» о мусаватских временах, уже безвозвратно ушедших, но еще памятных зрителям, о старых нравах Азербайджана, уже отживающих свой век, по упрямо не желающих умирать.
Виктор Иванович ходил со счастливым лицом. Но он не спешил распределять роли: пусть актеры хорошо ознакомятся с пьесой, глубже вдумаются в ее смысл, увлекутся образами. Однако актеры быстро почувствовали лакомый кусочек и стали осаждать художественного руководителя.
Первой явилась Телли.
– Я просто влюбилась в роль Эдили! – объявила она. – Мне эта роль кажется очень эффектной, я бы сыграла ее с большой охотой.
Лишь на одно мгновение задержал Виктор Иванович свой взгляд на Телли и тут же ответил:
– Одобряю твой выбор!
Он улыбнулся, и Телли прочла в этой улыбке готовность поручить полюбившуюся ей роль. Спасибо худруку! За это можно было простить ему все утомительные экзерсисы, этюды и многое другое.
Телли не ошиблась. Но если б она внимательней всмотрелась в лицо худрука, то заметила бы, чего на радостях не разглядела, – досаду учителя на свою ученицу, которую новая роль привлекла лишь тем, что можно в ней покрасоваться в «эффектном» виде, в «парижских» нарядах…
Все осаждали художественного руководителя, многие роли были уже распределены. Роль Севиль предполагалось поручить Юлии-ханум, роль Балаша – Сейфулле.
И только Баджи медлила. Вдумчиво, неторопливо вчитывалась она в текст пьесы. Куда девались ее решительность, быстрота?
Удивительная пьеса! Любой ее персонаж казался выхваченным из жизни, кого-то напоминал. Кого? Это не всегда и не сразу удавалось уловить, и все же что-то настойчиво подсказывало, что где-то неподалеку, может быть совсем близко, рядом, живут люди, с которыми сталкивалась Баджи на страницах пьесы.
Хотелось ли Баджи выступить в роли Эдили – этой «дамы мусаватских министерских кабинетов»? Нет, роль была ей не по душе, не говоря уже о том, что за роль эту жадно и цепко ухватилась Телли.
А в главной роли пьесы – в роли Севили?
Образ этот не мог не привлекать внимания Баджи. Вначале бесправное существо, жалкая рабыня мужа, страдающая мать, жестоко разлученная с сыном, Севиль шаг за шагом постигала подлость окружающего ее мира, топчущего ее человеческое достоинство, ее любовь, ее материнское чувство, и наконец швыряла в лицо этому миру ненавистную чадру и вырывалась из него, чтоб любой ценой прийти к свету и свободе.
Образ Севили таил в себе обаяние, не мог не тронуть сердца зрителей, не мог не вызвать на их глаза слезы. И все же что-то удерживало Баджи от этой роли. Опасалась ли она, что роль Севили для нее слишком сложна, ответственна, и считала, что талантливая, опытная Юлия-ханум справится с ней лучше? Претило ли ей, даже в условной жизни сцены, снопа упрятать себя под ненавистной чадрой? Хотелось ли сказать не столько о том мире, который умирал, сколько о том, который уже возник и будет жить?
Останавливал внимание Баджи и другой образ пьесы – Гюлюш.
Многое в образе этой девушки напоминало тех женщин, которые в первые годы советской власти самоотверженно боролись за раскрепощение азербайджанки и к которым Баджи с тайной гордостью причисляла и себя.
Да, сходны были мысли, чувства, устремления Гюлюш с теми, какими были преисполнены женщины-активистки первых лет советской власти, и это не могло не привлекать к Гюлюш симпатий Баджи. На память Баджи при этом приходило высказывание Станиславского, что в пьесах общественно-политического значения актеру особенно важно зажить мыслями и чувствами образа. Оно вселяло в нее веру, что она сумеет донести до сердца зрителей понятный, близкий ей образ Гюлюш.
Снова и снова вчитывалась, вдумывалась Баджи в женские роли пьесы, сопоставляла их, стараясь определить свой выбор, пока наконец не пришла к выводу: она сыграет Гюлюш!..
Виктор Иванович в ответ на ее решение сказал:
– Одобряю твой выбор!
Такими же словами ответил он Телли, когда та поспешила с просьбой поручить ей роль Эдили. Как и тогда, он улыбнулся. Но как не похожа была сейчас его ласковая, одобрительная улыбка на ту, какой он улыбнулся Телли!
Многие в театре удивлялись: Баджи – молодая, талантливая актриса-азербайджанка, она бесспорно получила бы роль Севили, если б проявила даже небольшую настойчивость. Любая актриса сочла бы за честь выступить в этой выигрышной роли. А Баджи? Странная она какая-то, эта Баджи!
– Ничуть она не странная! – возражал Чингиз – Она просто не хочет ссориться из-за этой роли с супругой своего покровителя, с Юлией!
– Да к тому же хочет похвастать, что справится даже с такой унылой ролью, как Гюлюш! – вторила Телли и с небрежной улыбкой добавляла: – Стоило ради этого ходить в любимицах худрука!
