Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 80 страниц)
Хабибулла поправил очки.
– Я не знал, что ты племянник Шамсиева, – обратился он к Юнусу.
Темные стекла очков скрывали его глаза.
– Зато я знаю, кто ты, – сухо сказал в ответ Юнус: он хорошо помнил выступление Хабибуллы.
«Нахальный малый», – подумал Хабибулла, но вслух любезно произнес:
– Хороший человек твой дядя!
– А чем он хороший? – спросил Юнус задорно. – Тем, что денег много имеет?
Хабибулла сокрушенно покачал головой.
– У нас, у мусульман, принято стариков-родственников уважать, – сказал он. – А ты, друг, поешь с чужого голоса – видно, наслушался болтовни наших врагов, которые натравливают сыновей на отцов, младших на старших, бедняков на богатых.
– А ты бы хотел, чтоб бедняки навек оставались бедняками, а богачи – богачами? – насмешливо спросил Юнус. – Так, что ли?
– Не мусульманские это слова! – воскликнул Хабибулла укоризненно. – Русские или армяне тебя таким словам научили!
– Хватит! – сказал Юнус строго.
Сидевший на соседней скамейке рабочий брезгливо заметил:
– Да это мусаватист, чего ты, парень, с ним толкуешь?
– А тебе что, мусаватисты не нравятся? – спросил, прищурившись, один из молодчиков Хабибуллы.
– Гнать вас надо отсюда в три шеи! – послышался голос за перегородкой.
– Попробуйте! – вызывающе гаркнул молодчик, и рядом с ним тотчас оказался второй. Оба взялись за рукоятки кинжалов.
Рабочие повскакали с мест, зашумели, столпились в отделении, где происходил спор. Баджи прижалась к Юнусу. Хабибулла сообразил, что, несмотря на кинжалы молодчиков, перевес не на его стороне, и понял, что дело может принять тяжелый оборот.
– Стыдитесь, друзья! – с притворным укором обратился он к своим спутникам. – Мы должны уважать чужое мнение. Я сам готов извиниться, если кого-нибудь оскорбил.
– Вот и извинись! – сказал Юнус.
Хабибулла оглядел окружающих его людей. Лица их были суровы, недружелюбны.
– Извините… – стиснув зубы, пробормотал он.
Баджи была в восторге: здорово брат поддел очкастою!..
В окне отмелькали огни города, пассажиры направились к выходу.
Хабибулла облегченно вздохнул: все окончилось благополучно! Но ему хотелось загладить дурное впечатление, которое он произвел на рабочих: с этими людьми ему придется еще не раз встречаться – ссориться с ними никак нельзя. И Хабибулла примирительным тоном обратился к Юнусу:
– А стоит ли тебе, мой друг, идти так поздно в город? Ты не успеешь попасть на обратный поезд – придется ждать до утра. Поезжай назад, я отведу девочку домой. Ведь нам с ней по пути!
Баджи снова прижалась к Юнусу: нет, нет – она не хочет идти с очкастым!
– Я сам отведу, – холодно ответил Юнус, – не беспокойся.
– Ну, как угодно…
Они молча шли до перекрестка, где расходились их пути.
– А все ж таки ты неправ! – упрямо промолвил Хабибулла напоследок: здесь, в центре города, он чувствовал себя уверенней.
– После драки палкой не машут! – ответил Юнус, взяв Баджи за руку и отходя от Хабибуллы.
– Драки-то ведь не было! – воскликнул Хабибулла вслед. – Был просто обмен мнений! Какая может быть драка между азербайджанцами?
Но Юнус уже не слышал его.
Великая вестьВ один из октябрьских дней пришла в Баку из Петрограда великая весть.
Взволнованные, радостные люди высыпали на улицы. Заполыхали красные знамена. На каждом углу, на каждом промысле возникали митинги.
Со всех сторон неслось:
– Да здравствует революционный пролетариат и гарнизон Петрограда!
– Да здравствует новое революционное правительство! Да здравствует Ленин!
– Да здравствует власть Советов!
Не прошло недели, как Бакинский совет принял программу практического перехода власти в руки Советов.
«Пришла она, наконец, эта другая революция! – взволнованно думал Юнус. – Теперь все пойдет по-иному!»
Он верил, что люди станут жить теперь иначе и не будет больше нищеты, бесправия и унижений, которых вдоволь повидал он в Черном городе и здесь, на промыслах, на «Апшероне», в мрачной рабочей казарме «для бессемейных мусульман». Он верил, что люди скоро станут счастливыми. И сердце его сжималось от печали, когда он вспоминал, что мертвы отец и мать и четыре сестры и уже никогда не разделят того счастья, которого хватит теперь на всех хороших людей.
«Одна она у меня осталась из всех родных – Баджи! Как бы сделать ее счастливой?» – думал он, проникаясь к сестре нежностью, тревожась за ее судьбу.
Он еще больше сдружился с Арамом и Газанфаром, не пропускал ни одного рабочего собрания, слушал лекции, которые устраивал Бакинский комитет партии большевиков.
«Кто такой Ленин?»
«Кто такие большевики и чего они добиваются?»
«Удержат ли большевики государственную власть?»
Да, было на этих рабочих собраниях и лекциях что послушать, о чем поразмыслить, чему научиться!..
И все же… День шел за днем, подули холодные ветры с северо-востока, и каждый день приходили вести со всех концов России о том, что декреты новой, рабоче-крестьянской власти отдают земли и леса, заводы и шахты, железные дороги и пароходы в собственность народу, что заканчивается, по-видимому, война с Германией и Австрией, а здесь, в Баку, казалось, не видно было существенных перемен.
По-прежнему цепко держали хозяева в своих руках нефтепромыслы и заводы, пристани и пароходы, многоэтажные дома и богатые магазины. В Бакинском совете – хотя большевики получили большинство голосов и председателем его был Степан Шаумян – по-прежнему находились, наряду с большевиками, эсеры и меньшевики, и даже дашнаки и мусаватисты, проникшие в Совет с целью взорвать его изнутри. И, что всего удивительней, наряду с Советом продолжали существовать и такие оплоты богатеев, как старая городская дума и так называемые «национальные» советы, сеявшие между народами рознь. По-прежнему выходили буржуазные газеты «Каспий» и «Баку» и, несмотря на жестокую борьбу, которую вели с ними большевистские «Бакинский рабочий» и «Известия Бакинского Совета», продолжали клеветать на молодую советскую власть, на Ленина и Сталина, на видных бакинских большевиков.
Нет, нельзя сказать, что она уже окончательно восторжествовала здесь, эта другая революция, за которую боролись бакинские большевики во главе со Степаном Шаумяном и которую с такой надеждой ждал он сам, Юнус.
А что изменилось в его, Юнуса, жизни? По-прежнему проводит он целые дни в тесной тартальной будке, работая на владельца «Апшерона», по-прежнему живет в казарме для бессемейных, и койка его все так же стоит у двери, из которой несет холодным ветром и пылью. И по-прежнему он разлучен с сестрой.
Юнус загрустил: неужели большевики в чем-то просчитались?
– Без борьбы ничего к нам само в руки не пойдет! – сказал Газанфар Юнусу, выслушав его сомнения. – В Петрограде рабочие пролили свою кровь за власть народа и только после этого победили. Может быть, и нам здесь, в Баку, придется пролить свою кровь, прежде чем добиться решительной победы. Видно, дело к тому идет.
И, словно в ответ на эти слова, на промыслах, на заводах и в бакинском порту возникли новые отряды рабочей Красной гвардии. Мысль о создании этих отрядов принадлежала большевикам, а конкретное руководство их формированием взял на себя Военно-революционный комитет Кавказской армии.
Люди постарше вспоминали девятьсот пятый год и организацию рабочих боевых дружин. Славный это был год, кто помнит! И теперь с новой силой звучали слова, сказанные тогда Сталиным:
«Что нам нужно, чтобы действительно победить? Для этого нужны три вещи: первое – вооружение, второе – вооружение, третье – еще и еще раз вооружение…»
Бакинский комитет партии большевиков стал направлять в центральный штаб Красной гвардии своих испытанных людей, организаторов рабочих боевых дружин в девятьсот пятом году. Районные комитеты партии, в свою очередь, направляли представителей в районные штабы.
С утра до вечера, а то и далеко за полночь, работал теперь в районном штабе Красной гвардии Газанфар, формируя рабочие отряды. Немало времени уходило и на строевые занятия во дворе штаба. Нередко приходилось выезжать на тот или иной промысел – организовать митинг, провести запись в отряд. И все при этом у Газанфара спорилось. Кто, как не он, знал – кого, куда и кем назначить? Кто лучше него мог так повести дело, чтоб оружие и обмундирование попадало только в верные руки? Кто сумел бы, как он, обратить эти руки рабочего в руки бойца? Опыт с боевыми дружинами в девятьсот пятом году не пропал даром – Газанфар был снова в родной стихии.
Ежедневно приходил в районный штаб Юнус, задерживался во дворе, где происходили строевые занятия, и, с вожделением поглядывая на дверь, на которой большими буквами было написано мелом «Военно-интендантский отдел», спрашивал Газанфара:
– Когда же и я получу оружие?
– Еще молодой, успеешь! – охлаждал его пыл Газанфар.
Считал ли он действительно, что парень еще слишком молод, а он, Газанфар, по старому опыту, предпочитал давать оружие в руки людей испытанных и верных? Считал ли себя ответственным за судьбу одинокого парня и не спешил вести его в опасный бой? Или, может быть, говорил так только для виду, а на самом деле испытывал его?
Юнус хмурился: восемнадцать лет – молодой?
– А тебе, Газанфар, сколько было лет, когда ты взялся за оружие?
Газанфар уклонялся от ответа:
– Сколько было – столько уже не будет!
Но Юнус был настойчив:
– Нет, ты все же скажи!
– Не за горами и твое время, друг Юнус. Не торопись, – отвечал Газанфар, отечески похлопывая Юнуса по плечу, и снова принимался за работу…
«Не за горами?»
Оставалось думать, что так!
А пока с каждым днем все чаще можно было встретить на промыслах необычные фигуры: человек в пропитанной нефтью рабочей одежде, в картузе или папахе, но с ружьем за плечами, с матерчатым серым подсумком у пояса.
Взялся в эти дни за оружие и Арам.
В строй его, правда, не приняли – подвела седина! – но его назначили старшим по охране промысла: неровен час, враги могут сыграть недобрую шутку с огнем.
В промысловой охране Арам нашел дело и для Юнуса.
Винтовку Юнусу так и не выдали, но на время дежурства ему вручали старую берданку, и он прохаживался с ней подле ворот «Апшерона», подозрительно вглядываясь в каждое незнакомое лицо.
Организацией рабочих отрядов дело не ограничилось. Вскоре, в связи с декретом Советского правительства о создании Рабоче-Крестьянской Армии, стали в Баку формироваться и регулярные воинские части, В новую армию влились войска бакинского гарнизона и некоторые части старой армии, временно пребывавшие в Баку.
Зашагали по улицам обросшие бородой, в видавших виды шинелях, в стоптанных сапогах бывшие солдаты царской армии, присягнувшие советской власти и ныне ставшие под знамена Красной Армии.
Солдатушки,
Бравы ребятушки,
Где же ваши жены? —
затягивал одинокий высокий голос старую, овеянную пылью пройденных дорог русскую солдатскую песню.
Наши жены —
Ружья заряжены! —
подхватывал согласный мощный хор солдатских голосов, и песня завершалась дерзким посвистом.
Газанфар прислушивался. Хорошая песня!.. Бывало солдаты уже давно скрылись из виду, а песня все еще звучала в его ушах:
Солдатушки,
Бравы ребятушки,
Где же ваши жены?..
В один из этих дней, вырвавшись на часок из штаба, Газанфар забежал навестить Арама и Розанну.
За стаканом чаю поговорили о делах… С каждым днем прибывают силы Красной гвардии, с каждым днем растет мощь регулярных частей. Дела идут хорошо!.. Лицо Газанфара сияло радостью.
– Ну как, теперь пора найти себе жену? – спросила тетя Розанна и лукаво взглянула на Газанфара. – Ведь князю Львову твоему уже каюк!
– Жену?.. – переспросил Газанфар и весело пропел: – Наши жены – ружья заряжены!.. – И по-солдатски дерзко присвистнул, заставив Розанну прижать ладони к ушам и укоризненно покачать головой.
Песню эту, полюбившуюся ему, Газанфар теперь напевал частенько, ибо было в ее бодром напеве и дерзком посвисте что-то от духа смелого русского солдата, с которым шел теперь Газанфар плечом к плечу и с которым предстояло ему еще пройти длинный путь и свершить немалые дела.
МолитвыПровокационные слухи носились по Крепости.
Одни говорили, что в Бакинском совете засели русские и армяне, готовящие декреты, направленные против азербайджанцев; другие – что азербайджанцы сами готовы выступить против Совета. Слухи эти распространялись мусаватистами: в любом случае они настраивали азербайджанцев против Бакинского совета.
Людей охватила тревога. На набережной, в богатых торговых рядах, на базарах стали закрывать магазины и лавки.
Шамси гнал от себя эти слухи – все равно не разобраться, кто прав! Со слухами же – Шамси это знал по горькому опыту – надо быть осторожным: он уже поплатился однажды, тринадцать лет назад, когда, поддавшись дьявольским слухам о том, что армяне хотят уничтожить азербайджанцев, был втянут в резню и потерял Балу-старшего. Ах, Бала!.. Сколько было б теперь мальчику? Пятнадцать лет и тринадцать – двадцать восемь лет. Умный был мальчик, с ранних лет понимал толк в коврах и в торговле, был бы теперь опорой отцу… Окровавленный труп Балы-старшего сохранился в памяти Шамси с такой болезненной яркостью, будто с той ужасной поры прошло не тринадцать лет, а всего лишь тринадцать дней. Ах, Бала, родной сын, первенец!.. Нет, нет, он, Шамси, больше не склонен ввязываться в кровавые истории. Ни в коем случае! Разве он солдат или кочи какой-нибудь, а не солидный торговец? Бог с ними с этим Бакинским советом, с армянами, с большевиками! Только б аллах оградил от невзгод его самого, и всю семью его, и прежде всего Балу-младшего – едва ли родится на старости лет еще третий сын.
Шамси гнал от себя тревожные слухи, но они, помимо его воли, назойливо, неумолимо вползали в уши, наполняли сердце тоской.
«Азербайджанцам будет теперь хорошо!» – вспоминал он с горечью и злился на себя за то, что без конца, как попугай, твердил эти слова надежды, меж тем как тучи, вместо того чтобы рассеяться, сгущались.
Он был поэтому очень обрадован, узнав, что новый губернский казий созывает во дворе большой Таза-пир-мечети собрание и, наряду с мусульманами, особо приглашает граждан немусульман, чтобы выяснить и мирным путем рассеять все общественные недоразумения. «Если таковые недоразумения вообще существуют», – предусмотрительно оговаривался казий в воззвании.
Шамси испытывал гордость: духовные пастыри мусульман пеклись не только о благе единоверцев, но и о благе всех остальных народов.
Надев праздничный костюм, Шамси отправился на собрание. Он пришел задолго до назначенного часа, но во дворе мечети уже толпился народ. Шамси встретил здесь немало знакомых купцов и лавочников – все они, как и он сам, встревожены были слухами. В ожидании начала собрания Шамси степенно прохаживался по двору.
Ах, мечеть Таза-пир!
По святости она, конечно, не могла идти в сравнение с древнейшей Сыпык-кала-мечетыо, матерью всех мечетей города, или с бескупольной древней Лезги-мечетью, или с Гилек-мечетью с двумя куполами. Но зато какой красоты была эта новая Таза-пир-мечеть, расположенная на чистом просторном дворе, окаймленном оградой! Все в ней казалось Шамси нарядным и гордым: двор, поднятый над грязной улицей, само здание, мощный купол над ним и два стройных минарета, уходящие в небесную голубизну для того, казалось, чтобы приблизить низкую бедную землю к чертогам аллаха.
Собрание открыл казий. Он призвал всех верующих в единого бога к мирному дружескому сожитию.
За ним в том же духе выступил чернобородый армянский священник в лиловой рясе, с золотым крестом на груди. Он говорил по-азербайджански, чтоб подчеркнуть свое расположение к азербайджанцам. Шамси, однако, попался на удочку – на миг глаза его увлажнились от умиления. Правда, он тотчас взял себя в руки, вспомнив про Балу-старшего.
Потом выступали русский протоиерей, еврейский казенный раввин, персидский консул, члены азербайджанского и армянского национальных комитетов и затесавшийся среди них представитель левых эсеров, речи которых, впрочем, Шамси никак не мог понять.
Выступил также Абдул-Фатах. И Шамси был горд, что его друг выступает на таком важном собрании.
Все сходились на одном: да будет мир в родном городе!
Мысль эта казалась Шамси мудрой, и очень было ему приятно, что обошлись на этот раз без тех ожесточенных споров и криков, какими в последнее время обычно сопровождались собрания и митинги.
Но особенно пленило Шамси решение устраивать подобные мирные смешанные встречи возможно чаще. Тут же были назначены два ближайших собрания: в воскресенье – в ограде армянского собора, а в следующую пятницу – снова во дворе Таза-пир. Шамси ушел домой успокоенный.
Он и в дальнейшем не раз посещал подобные собрания – они, казалось, отдаляли опасности, надвигавшиеся со всех сторон. Кто знает, быть может, в самом доле тучи развеются? Разве не говорят: если аллах захочет – родит и мужчина? Ходить за ограду армянского собора Шамси все же остерегался…
– В такое время всем людям надо молиться, – объявил Шамси домочадцам в один из этих дней. – Молитвы отвращают беды от мусульман.
Стремясь угодить мужу, Ана-ханум пять раз в день, наравне с муэдзином, созывала женскую половину на молитву. Ругя, по обыкновению, доставляла ей много хлопот – она не умела и не любила молиться.
– Далеко тебе, Семьдесят два, до муллы! – издевалась Ана-ханум.
– Муллой стать легко, человеком стать трудно! Так ведь говорится?
Всегда у Ругя находился меткий ответ!
– Безбожная гусеница! Вот подарит тебе аллах чесотку и вырвет при этом ногти, тогда послушаем, как ты запоешь все молитвы – не хуже муллы!
Баджи тоже не умела молиться. Боясь, однако, гнева Ана-ханум, она усердно клала поклоны. Это не мешало ей вслушиваться в пререкания жен и мысленно награждать крепким словцом старшую или, уткнувшись носом в молитвенный коврик, разглядывать его прихотливые узоры.
– Молись вслух, не то обманешь! – покрикивала Ана-ханум. – Громче молись, а то аллах не услышит тебя!
– Бильбили, вильвили, сильвили! – выпалила однажды Баджи. – Да уйдут беды от всех мусульман за высокие горы, под глубокие моря, под черную землю, в пещеры, в пропасти – силою молитвы ученейшей, мудрейшей, славнейшей Баджи, дочери Дадаша! – тараторила она.
Ана-ханум замерла.
– Красивая молитва! Ты откуда знаешь такую? – опросила она наконец.
– От казня! – гордо соврала Баджи.
– А ну, повтори-ка!
Баджи повторила несколько раз.
Вечером, когда Шамси зашел на женскую половину послушать, как молятся женщины, Ана-ханум решила похвастать:
– Бильбили, вильвили, сильвили!..
Шамси поморщился:
– Это не молитва, а заговор, – сказал он пренебрежительно. – Стыдно тревожить аллаха такими глупостями. Какая дура тебя этому научила?
Наутро, во время первой молитвы, едва Баджи уткнула нос в молитвенный коврик, Ана-ханум приказала:
– Молись вслух!
Баджи помнила, что Шамси остался не слишком доволен молитвой, и запнулась, но Ана-ханум прикрикнула:
– Молись, дура, вслух!
Баджи затараторила:
– Бильбили, вильвили, сильвили…
На нее посыпались оплеухи:
– Вот тебе бильбили! Вот тебе вильвили, сильвили! Получи по заслугам, ученейшая, мудрейшая, славнейшая Баджи, дочь Дадаша!
Странный товарНе только в самом городе, но и по всему Азербайджану сплачивали бакинские большевики народ, поднимали его на борьбу.
В Елисаветпольском, Кубинском, Казахском, Шемаханском и других районах прошла волна мощных крестьянских восстаний. В одной только Елисаветпольской губернии разгромлены были имения беков Зюльгадаровых, Шамхорских, Султановых, Карабековых и многих других. Помещичьи усадьбы пылали, земля переходила к восставшим крестьянам.
Город был полон разговорами об этих событиях. Жадно прислушивался к ним Хабибулла.
С большинством разгромленных беков-елисаветпольцев Хабибулла уже давно не общался, но имена их были с детства знакомы его уху. Покойный Бахрам-бек – тот знал этих людей хорошо; снедаемый завистью, он только и делал, что подсчитывал земли соседей-помещиков. У Уцмиевых и Адигезаловых, помнил Хабибулла, было до двадцати тысяч десятин; у Зюльгадаровых – пятьдесят; у Шахмалиевых покойный Бахрам-бек насчитывал до ста тысяч десятин.
Мелькало в разговорах еще одно имя, запомнившееся Хабибулле с детства. Оно, правда, не принадлежало ни беку, ни хану. Имя это – Гаджи-Ахмед Гаджи-Гассан – носил знаменитый шамхорский крестьянин, который много лет назад, будучи еще совсем молодым, пешком прошел из Закавказья в Петербург, добрался до царя Александра II с челобитной на беков. Жалоба не имела особых последствий, но самый факт, что азербайджанский крестьянин добрался со своей жалобой до царя, был разителен и надолго запомнился не только в крестьянских лачугах, но и в богатых усадьбах и поместьях. Крестьяне прозвали своего защитника Беглярнан-вурушан, что значит – Борющийся с беками, а в богатых поместьях и усадьбах стали пугать этим прозвищем капризных барчат, подобно тому как именем грозного хана или бека пугали детей в крестьянских лачугах.
Много лет назад слышал Хабибулла это имя, и вот оно снова явилось на свет, чтоб пугать не только капризных барчат – теперь Беглярнан-вурушан казался гораздо страшней их отцам. Он не брел теперь, Беглярнан-вурушан, по проселочным пыльным дорогам через русскую землю, с кизиловой палкой в руке, с рваным хурджином на молодых сильных плечах. В косматой, пропитанной потом крестьянской папахе он не нес теперь челобитной к царю. Теперь, говорили, он был среди тех, кто созвал в январе шамхореких крестьян на тайный совет и убедил их поднять восстание против ханов и беков, против помещиков-землевладельцев.
И Хабибулла, слыша, как горько пришлось теперь всем тем, кто в свое время так бездушно обошелся с ним самим, сиротой, в первый миг ощутил злорадное чувство: так им всем и надо!.. Но вслед за тем он представил себе знакомые с детства усадьбы, ныне объятые пламенем, угоняемый скот, расхищаемое добро, и злобная радость его сменилась сомнением и страхом.
Было, правда, у Хабибуллы и чем утешить себя.
Рассказывали, что елисаветпольский «национальный комитет», руководимый беками, организует нападения на возвращающихся с турецкого фронта солдат русской армии, отнимает у них оружие, обращая его против восставших солдат, и одновременно старается натравить на солдат самих крестьян с целью отвлечь их от восстания.
«Умные, оказывается, люди мои земляки!» – размышлял Хабибулла.
Особенно восхищала Хабибуллу так называемая «дикая дивизия». Он с упоением переживал рассказ, как всадники «дикой дивизии» с оружием в руках защищали от восставших крестьян имение офицера. Но подлинным героем предстал в глазах Хабибуллы сам офицер: в ответ на предложение сдаться он застрелил нескольких крестьян и был убит. Человека этого Хабибулла знал с детства, тот был не последним в числе давних обидчиков Хабибуллы, но теперь, представляя себе, как дрался офицер против крестьян, Хабибулла готов был простить ему многое. Он понял, что в такой час нет места личным обидам, как бы горьки они ни были, что сам он душой и всем своим существом с теми, кто в глубине страны, из старых насиженных ханских и бекских гнезд, готовит поход на Баку, чтоб, свергнув Совет и порвав с беспокойной Россией, основать тюркское государство с ханами и беками во главе. Разве не были ханы и беки испокон веков властителями страны? Они должны быть и будут владыками и теперь. И тогда пробьет час торжества и для него, для Хабибуллы!
Пока же оставалось держать язык за зубами, шептаться с единомышленниками и действовать втайне, стараясь всеми силами приблизить этот час.
В один из таких дней Хабибулла явился к своему другу.
– Каждый день приносит нам злые новости, – хмуро сказал он.
– А что еще? – спросил Шамси настороженно. – Неужели молитвы наши не вознеслись на небеса?
– Вот прибыл сюда штаб мусульманской «дикой дивизии» во главе с генералом, а большевики арестовали штаб и самого генерала, будто шайку базарных воров.
Шамси сокрушенно вздохнул.
– Мало того, – продолжал Хабибулла неумолимо, – большевики переманивают многих мусульман на свою сторону. На текстильной фабрике хаджи Зейнал-Абдин Тагиева организовали они отряд Красной гвардии из рабочих-азербайджанцев. На днях несколько сот чумазых голодранцев-асфальтировщиков заявили, что примыкают к этой Красной гвардии. Служки из кебабных и чайных, чуречники – печные тараканы! – тоже к ним лезут!..
– Чтоб они все сгорели! – буркнул Шамси. – Не дают жить добрым мусульманам. Делают нашу жизнь горькой… – И, словно для того, чтобы умерить горечь, Шамси положил в рот кусочек сахару. – И кто их только создал, этих большевиков?
– Голь! – ответил Хабибулла с презрением. – Это она, голь, создала большевиков, чтоб истребить добрых мусульман, разграбить их богатства.
– Но неужели нет сил, чтобы дать большевикам отпор? Ты сам говорил, что в «дикой дивизии» начальниками являются сыновья почтеннейших мусульман, наследники добра своих отцов. Такой человек, как сын самого хаджи Зейнал-Абдин Тагиева, состоит в ней офицером. Неужели эти люди не смогут защитить нас, своих отцов и себя, наше и свое добро?
– Их слишком мало, – угрюмо сказал Хабибулла, опуская глаза.
– Так что же нам делать? – жалобно спросил Шамси.
Хабибулла помедлил, собираясь с мыслями, и начал с яростным воодушевлением:
– Представь себе, Шамси, бурное море, и корабль вдали от берега, и лодку, привязанную к кораблю канатом, и людей в этой лодке, везущих ящики с золотом. И вот на корабле вспыхнул пожар, и горящий корабль плывет без руля и ветрил. Как поступить людям в лодке? Скажи мне, мой друг!.. – Он пристально взглянул на Шамси и, так как тот не знал, что ответить, сам ответил со страстью: – Перерезать нужно канат, оторваться от корабля и, если в лодке есть весла, грести назад к берегу!.. Вот так же и с нами, Шамси! Прежде мы были вместе с Россией, но теперь там пожар и смятение, надо скорей перерезать канат, и если у нас будут весла, мы доберемся до берега, спасем наше золото. Нашими веслами, ты сам понимаешь, должны быть ружья, оружие. «Что нам делать?» – спрашивал ты. Вооружаться надо, Шамси, отвечаю тебе, вооружаться!
– Но ведь мы не кочи, не солдаты… – растерянно пробормотал Шамси.
– Тот, кто владеет золотом, должен сам уметь его защищать, – жестко сказал Хабибулла.
– Не дело купцов возиться с оружием, – упрямился Шамси.
– А разве базарный комитет, который избран торговцами и к которому ты относишься с доверием, не покупает ружей для караульщиков? – спросил Хабибулла,
– Это другое дело, – возразил Шамси. – Много ли нужно оружия караульщикам?
– Вот именно! – оживился Хабибулла. – Караульщики-то и не смогут защищать ваше добро. Они могут спугнуть бродягу, базарного вора, но, конечно, не боятся этих караульщиков те страшные люди, которые готовят поход на добро мусульман. Я имею в виду всю эту Красную гвардию, Красную Армию… Для того чтоб защищаться от этой беды, нужна большая сила… И она, признаюсь тебе, уже есть и растет с каждым днем, но нам нужно еще много людей, много оружия, – закончил Хабибулла таинственным шепотом, приведя Шамси в полное смятение.
Спустя несколько дней Хабибулла снова заговорил на эту тему.
– Хорошие мусульмане уже давно помогают нам вооружаться, помогают кто чем может – оружием, деньгами, обмундированием. Ты знаешь, конечно, шорное дело Габибова? Так вот, он пожертвовал для мусульманского конного полка двести стремян и металлических частей для седел. Командир дивизии объявил ему благодарность в газете.
Шамси нерешительно заметил:
– У Габибова – седла да стремена, а кому, скажи, нужны на войне мои ковры?
– И все же ты мог бы выполнить долг мусульманина и это не стоило бы тебе ни копейки!
– Каким это образом? – заинтересовался Шамси.
– А вот каким… – Хабибулла понизил голос и, озираясь, хотя в комнате никого, кроме них двоих, не было, промолвил: – Ты должен спрятать у себя в доме часть оружия.
Шамси отшатнулся и замахал руками:
– Аллах меня упаси!
– Да ведь не стрелять тебя просят, а только спрятать оружие, – вразумляюще шептал Хабибулла. – Пусть ружья мирно лежат у тебя в доме, а когда придет время, мы их возьмем у тебя, и они тебя же защитят от большевиков.
Шамси вспомнил о Бале-младшем и решительно произнес:
– Нет, нет, я на это ни за что не пойду!..
Каждый день приходил Хабибулла к своему другу.
Они все о чем-то шептались, спорили, запершись в комнате для гостей, и тотчас умолкали, едва Баджи с подносом в руках подходила к дверям. О чем шептались они, о чем спорили? В чем так усердно убеждал мусаватист ковроторговца? Какие заветные тайны так тщательно охраняли они от нее, простой девчонки, из милости взятой в дом?
Подыскивая, по заданию «мусавата», оружейные базы для готовящегося выступления, Хабибулла не случайно остановил свой выбор на доме Шамси. Дом этот находился в середине участка, где надлежало действовать Хабибулле во время выступления, а также невдалеке от Исмаилие, мусаватского центра, с которым необходимо было поддерживать связь. Вместе с тем дом этот принадлежал человеку, не занимавшемуся политикой, и это избавляло его сейчас от подозрений.
Изо дня в день убеждал Хабибулла своего друга спрятать оружие.
– Смотри, Шамси, как бы ты не раскаялся в своем упорстве, – сказал он однажды, теряя терпение. – Не понимаешь разве, что навлечешь гнев видных мусульман, если не пойдешь с ними в ногу?
Угроза прозвучала в этих словах.
«Пожалуй, и впрямь опасно идти против воли больших людей, – подумал Шамси встревоженно. – Еще объявят бойкот магазину и пустят меня по миру».
И под напором всех уговоров, угроз и растущих тревожных слухов Шамси решился: «Шайтан сними, с этими ружьями, – пусть спрячет их в моем подвале! А в драку все равно не полезу».
Как-то ночью Баджи разбудил стук дверной колотушки. Стук был негромкий, но Баджи, спавшая на галерее, услышала его. Она сбежала во двор, чтобы узнать, кто стучит, и к удивлению своему натолкнулась у двери на Шамси. Он был в теплом бешмете, в папахе – по-видимому, он еще не ложился спать.
– Я сам открою… – сказал Шамси сердито, возясь со щеколдой. Руки у него дрожали.
«Что это с ним?» – удивилась Баджи.
Шамси вышел в переулок и осмотрелся. Баджи выглянула за дверь. Ночь была темная, но Баджи различила невдалеке силуэт арбы и двух мужчин, волочащих к дому какой-то тюк.
«Наверно, товар привезли», – решила Баджи.
То, что товар привезли ночью, не вызывало у нее удивления: в последние месяцы, избегая голодных свидетелей, торговцы нередко перевозили товар по ночам. Но ей показалось странным, что такой небольшой мешок двое мужчин тащили с трудом.
Положив мешок за порог дома, они тотчас исчезли.
– Помоги мне! – приказал Шамси Баджи.
Баджи взялась за мешок. В нем что-то звякнуло. Стаскивая мешок в подвал, Баджи пыталась нащупать содержимое: что-то длинное и твердое.
