Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 66 (всего у книги 80 страниц)
Баджи была измучена длинной, трудной дорогой. Ей не хотелось идти в театр, чтоб своим видом не вызвать у товарищей жалость.
Нужно денек-другой отдохнуть, привести себя в порядок. А с братом она встретится – он будет счастлив увидеть сестру, как бы она ни выглядела.
Обычно, когда Юнус рассказывал о своей работе, Баджи слушала его с интересом – не один год прожила она на промыслах.
Но в этот день, не дослушав брата, она с досадой бросила:
– Все нефть да нефть!
В самом деле, здешних людей ничто не интересует, кроме их нефти! А пожили бы они там, где чудом остались живы она с дочкой, – заговорили бы и на иные темы. Пережитое в Ленинграде давало ей, казалось, право чувствовать какое-то превосходство над глубокими тыловиками.
Юнус понял ее.
– Хочешь, прочту, что пишут сегодня в газетах? – спросил он и, не дожидаясь ответа, сказал: – Вот послушай письмо фронтовиков… «Враг отчаянно сопротивляется, но мы его атакуем, отбрасываем, беспощадно истребляем. И в этом заслуга не только наша, но и ваша, дорогие бакинские нефтяники, бесперебойно обеспечивающие боевые машины Красной Армии высококачественным бензином…»
А Дадаш, сын Юнуса, мальчик лет десяти, не спускавший с Баджи любопытных глаз, поддержал отца – вдруг громко и с забавным пафосом продекламировал:
И не двинутся машины
В грозном танковом бою,
Если в баках нет бензина
Из далекого Баку!..
Юнус улыбнулся сыну. А Баджи смутилась: как некстати вырвалось у нее это глупое замечание о нефти! Она робко тронула Юнуса за руку. И Юнус миролюбиво произнес:
– Ладно уж…
Дадаш воспользовался паузой, наставительно, как на плакате, подняв руку, бойко воскликнул:
Бакинец, помни: нефть нужна везде —
На суше, в воздухе и на воде!..
– Помнить-то, сестра, мы помним. Но ведь льется-то нефть не с неба, как знаешь, а добываем мы ее из-под земли с глубины двух-трех, а то и больше тысяч метров… А тут еще на нас сверху наседают – давай, давай! – как будто мы несмысленыши какие-то. Находятся начальнички, которые словом «вредительство» не гнушаются, даже угрожают… Вот так и живем, сестра.
Он ласково подтолкнул сына к двери:
– А ну домой, живо!
И когда мальчик нехотя ушел, объяснил сестре:
– Бегает к Сато в библиотеку каждый день. Только тем и занимается, что книжки стихов читает.
Баджи смотрела на Юнуса и думала, что брат, пожалуй, выглядит не лучше, чем она: скулы торчат, глаза ввалились, щеки небриты… Всегда такой стройный, статный, он теперь сутулился.
– Кто знает, быть может именно наша нефть помогла нам с тобой свидеться? – сказал он задумчиво.
– Мы-то – здесь, и наши дети – подле нас. А вот Саша… – Баджи не договорила.
– Во время гражданской войны тоже не было от него вестей больше года, и мы считали, что Сашка наш погиб. А он в один прекрасный апрельский день вернулся в Баку вместе с XI армией, живой и невредимый… – голос Юнуса звучал спокойно, но глаза смотрели куда-то в сторону.
Баджи вздохнула. Да, так было, – тогда Саша вернулся. Но будет ли так и теперь?
Юнус выдвинул ящик письменного стола, извлек ветхий исписанный листок бумаги, слежавшийся на сгибах. Это был один из рукописных вариантов «клятвы», ходившей по рукам в среде рядовых коммунистов в пору гражданской войны.
В чем же клялся неведомый человек, написавший эти строки? Он давал обещание бороться за рабочую и крестьянскую бедноту, делом, словом и личным примером защищать Советскую власть, ее честь и достоинство. Он клялся не щадить врагов трудового народа.
– Помнишь? – спросил Юнус.
– Помню конечно. Саша привез этот листок с фронта, оставил у тебя…
– Ты была тогда девчонкой, и Саша доверил памятку мне. Но теперь… Ты имеешь на нее больше прав.
– Спасибо…
Слух о том, что Баджи вернулась из Ленинграда, мгновенно разнесся по промыслу – тут каждый знал актрису Баджи-ханум, сестру директора.
Запыхавшись, прибежала Сато, с ходу кинулась обнимать Баджи. Пришлось Юнусу подождать, пока они разомкнут объятия, вытрут слезы. И сердце его, хотя и мало чувствительное к женским слезам, на этот раз дрогнуло. Хорошая у него сестра, и жена тоже хорошая – стыдиться за них не приходится. И любят они друг друга, и ладят между собой – не то что в некоторых семьях, где только и знают, что сплетничают и грызутся между собой невестки, свекрови, свояченицы. Чего никак не могут поделить те глупые женщины? Брали бы добрый пример с Сато и Баджи!
Вслед за Сато явились в директорский кабинет Арам, Розанна и Кнарик. Поцелуям, расспросам и рассказам не было конца. В дверь поминутно заглядывали старые промысловые рабочие, знавшие Баджи еще девочкой.
Перед самой войной Араму исполнилось семьдесят лет. Его наградили орденом Ленина, дали персональную пенсию. Проработал ты, Арам Христофорович, у нас на нефтепромыслах больше полувека, теперь отдыхай, покуривай спокойно свою трубку, даже если Розанна иногда на тебя поворчит, живи в свое удовольствие! И все же, когда началась война, Арам вернулся на промысел: не подобает старейшему нефтянику сидеть сейчас сложа руки, чесать язык со стариками, как бывшие толстосумы в скверике на Парапете.
Впервые пошла на работу и Розанна. Дочки у нее, слава богу, уже взрослые, у Сато сынок уже большой, Кнарик третий год работает в лаборатории инженером-химиком. Чего же ей, старухе, в одиночестве скучать дома? Конечно, работник она не ахти какой, но не всем же быть героями труда, как Арам! А дело, которое ей поручили, немудреное: под началом дочери мыть в лаборатории колбы и пробирки. Чем она хуже той молодой мойщицы, что работала прежде на этом месте, а теперь стала масленщицей при глубоких насосах?
Слушая рассказ Баджи о Ленинграде, Розанна громко причитала, то и дело хватаясь за голову.
– Теперь, после того как разгромили немцев под Москвой, дела у нас пойдут лучше! – убежденно заявил Арам.
– Не знаю, как будет, а пока в Ленинграде что делается – ты слышал? – возразила Розанна. – Все на будущее надеемся!
– Если не надеяться, – то и жить не стоит! Поверь, Розанна, победа будет за нами. Это – факт! – И старик грозно стукнул тяжелым пресс-папье по директорскому столу.
Розанна махнула рукой. Чудак он, Арам, – все только о будущем. Лошади еще нет, а он уже подкову ищет!
Все считали, что Арам прав: должно же наконец все повернуться к лучшему! В это верили Юнус и Сато, Баджи и Кнарик. В это верили и старые промысловые друзья, пришедшие поздравить Баджи с благополучным возвращением. Хотелось верить в это и самой Розанне…
Сато, работая в промысловой библиотеке, ведала распределением театральных билетов, сама не пропускала ни одной премьеры и слыла на работе и дома первой театралкой. И сейчас, в ответ на расспросы Баджи, она принялась рассказывать о новостях в бакинских театрах.
Слушая их, Юнус все поглядывал на неуклюжие стенные часы. Наконец он поднялся и сказал:
– Извините, но сейчас мне нужно уйти: ждут люди… Вы все отправляйтесь сейчас к нам домой, угостите как следует Баджи – от нее остались кожа да кости. А я… У меня, как выразилась сестра, в голове только нефть, да нефть!
У ФатьмыОтдохнув день-другой и приведя себя в порядок, Баджи наконец собралась в театр, но тут явилась Фатьма.
– Узнала, что ты приехала… – едва выговорила она и, ткнувшись носом в щеку Баджи, оросила ее слезами.
Не забыла Фатьма, сколько раз выручала ее Баджи из беды, сколько давала полезных, разумных советов в ее трудной жизни с Хабибуллой, как помогла выбраться из этого проклятого замужества, а потом и из нужды. Как же могла она после долгой разлуки не поспешить к Баджи?
– Пойдем ко мне, посмотришь, как я теперь живу!
– Спасибо, Фатьма-джан, но я спешу в театр – я еще не была там со дня приезда. – Видя, что Фатьма огорчилась, Баджи мягко добавила: – Я зайду к тебе попозже, вечерком, вместе с Нинель – она пошла к подругам.
– А вечером ты меня не застанешь – работаю.
– Все там же в кино? Билетершей?
– Бери выше – я теперь администратор!
И Фатьма рассказала о своей новой работе. Знакомые нотки слышались в тоне Фатьмы. Вот так же, бахвалясь, говорил о себе ее отец Шамси, когда стал экспертом-специалистом в магазине «Скупка ковров». Баджи улыбнулась: это у них, наверно, фамильная болезнь роста!
– Ну зайди ко мне сейчас хоть на часок, хоть на полчаса! – упрашивала Фатьма, и в глазах у нее была такая мольба, что пришлось Баджи согласиться.
Переступив порог своей квартиры, Фатьма сразу засуетилась, поставила на стол все, что было в доме вкусного. Уж если не Баджи, то кто ж другой заслуживает хорошего угощения?
С виду в доме мало что изменилось. Появились, прав да, два новых шкафа – зеркальный и книжный.
– А как девицы твои – Лейла, Гюльсум? – спросила Баджи, разглядывая сквозь стекло шкафа названия книг.
– Лейла скоро будет агрономом, а Гюльсум через год – инженером! Учатся обе на отлично и помогают мне по хозяйству. Я на своих дочек не в обиде. Сейчас придут они, увидишь сама.
– А как ты ладишь с матерью?
– Все так же.
– По-прежнему попрекает тебя, что развелась?
– Потише стала к старости. Расстелет на галерее коврик и лежит на нем, закрыв глаза, пока солнышко греет. О прошлом, что ли, мечтает?
– А отец как?
– У него теперь одно занятие – сидит целый день в скверике со стариками да Гитлера почем зря ругает!
– Помогает тебе отец?
– А я в этом не очень-то нуждаюсь – сама зарабатываю, девочки стипендию получают. Абасик – в армии, о нем теперь там заботятся. Солдат!
Никак не могла Баджи представить себе солдатом того щуплого, озорного юнца, каким видела она Абаса перед своим отъездом в Ленинград.
– Неужели он уже призывного возраста?
– Да он, сатана, задурил кому-то голову, уговорил, что документы у него неправильные, что ему уже чуть ли не двадцать. Ну и взяли его в солдаты. Героем, видишь ли, захотел стать, матери своей на беду… А тут еще о Бале сердце ноет: хоть матери у нас с ним и разные и жили мы долго врозь, но ведь по отцу-то он мне брат… Последний раз пришел ко мне Бала перед самой войной, уезжал он тогда в Москву, говорил, что заедет оттуда в Ленинград… Видела ты его там?
Баджи молча и усердно ела, как бы отдавая должное угощению, а между тем думала, как лучше ответить Фатьме на ее вопрос…
За несколько дней до войны она, Нинель и Бала совершили прогулку по Ленинграду, были и у памятника Кирову. С пьедестала из карельского гранита шагал им навстречу великан в картузе, в русских сапогах. Похож и непохож был великан на того Сергея Мироновича, которого привелось ей видеть когда-то на нефтепромыслах.
Осматривали они втроем и казематы Петропавловской крепости, затем – мечеть. Изразцовая голубая мозаика купола ярко сияла в солнечных лучах, тонкие минареты уходили в ясное июньское небо.
– Она построена по образцу самаркандской мечети Гур-Эмир, – пояснил Бала, щуря близорукие глаза. – Наверно, и здесь служит аллаху какой-нибудь мулла вроде нашего Абдул-Фатаха… – с легкой усмешкой добавил он.
Побывали они втроем в те дни всюду, где обычно бывают приезжие, – в Эрмитаже, в Русском музее, в квартире Пушкина. Съездили и в пригороды – в Петергофе любовались фонтанами, в бывшем Царском Селе и в Павловске восхищались великолепием дворцов и жалели, что нет с ними Саши и тети Марии. Саша был тогда ка летнем лагерном сборе, а тетя Мария никак не могла расстаться со своими малышами в детском саду…
– Ну как? Видела ты Балу в Ленинграде? – нетерпеливо повторила Фатьма свой вопрос.
– Видела… – Баджи сжала губы. И Фатьма поняла: наверно, есть у Баджи причины отмалчиваться. Она только спросила с тревогой:
– Жив он?
– Надо верить, что жив… Как и мой Саша. Как и твой сын Абас… – Стараясь уйти от разговора о Бале, Баджи в свою очередь спросила: – Сильно тоскуешь по своему мальчику?
– На то и и мать. Бывает, ночь не сплю, все думаю, каков там… Но… – Фатьма развела руками: – Воюет-то ведь мой сын против фашистов, а если придут они сюда, как пришли в восемнадцатом году немцы и турки, то все пойдет у нас но старинке и нам, азербайджанкам, не поздоровится… Вот и приходится, хоть и болит сердце, ждать, пока наши солдаты Гитлера разобьют и сын мой Абас вернется домой.
Баджи одобрительно улыбнулась:
– Ты, как вижу, стала политически грамотная!
– Не век же в дурах оставаться! Сходи в баню – послушай, какие там разговоры ведут наши бабы. Даже старухи древние стали разбираться, что к чему…
О всех родных и близких вспомнила и расспросила Баджи. Остался один, о ком не хотелось вспоминать. Но все нее пришлось: Хабибулла, что ни думай о нем, – отец троих детей Фатьмы.
– Приходит к тебе твой бывший супруг? – спросила Баджи.
– Редко. А лучше б и совсем не приходил. Хорошего от него не увидишь и не услышишь.
– А у стариков твоих он бывает?
– Отец мой ему теперь ни к чему, а к матери он по старой памяти заглядывает.
– Наверно, чтоб вкусно пообедать?
– А больше ведь незачем – сама знаешь!
Разговор был прерван звонким смехом в передней.
В дверях появились Лейла и Гюльсум. Обе радостно ахнули и бросились к Баджи.
И опять пошли расспросы, шумные возгласы!
«Славных дочек воспитала Фатьма – кто бы мог поверить? Всегда забитая, приниженная таким мужем, как Хабибулла… – подумала Баджи, любуясь оживленными лицами девушек. – Не сказать, что красавицы, но есть в их глазах, в улыбке что-то открытое, милое…»
– Замуж вы, девушки, не собираетесь? – шутливо спросила Баджи.
Сестры лукаво переглянулись, промолчали. За них ответила мать:
– Теперь ведь замуж выходят не так, как мы с тобой когда-то!
В этих словах звучало одобрение, что нынче девушки сами выбирают себе спутников жизни, и осуждение, что родителям в лучшем случае остается скромная роль советчиков.
– Ну, а все же… – настаивала Баджи.
– Не знаю, как Гюльсум, а Лейла вот уже полгода ходит с одним холостым ученым доцентом. Провожает он ее до дому, а потом они еще у парадной целый час простаивают.
– Видно, не успевает этот холостой ученый доцент чего-нибудь досказать на лекциях? – с серьезной миной заметила Баджи.
– Парадная – не место для лекций!
– Науке всюду место! – тем же тоном продолжала Баджи. – Только как бы не стать тебе, Фатьма, от таких лекций бабушкой!
Сестры прыснули со смеху, и Фатьма наконец поняла, что Баджи шутит.
– Ты, я вижу, такая же озорная, какой была в Крепости! – сказала она, покачав головой.
Баджи грустно улыбнулась:
– Такая же?.. О нет, Фатьма, нет!..
Прощаясь, Фатьма сказала:
– Ты приходи ко мне в кино с Нинелькой. У нас картины идут первым экраном, бывают очень интересные, иной раз билетов не достать. Так ты заранее позвони мне, чтоб я для вас хорошие места забронировала.
– Спасибо, Фатьма, позвоню!
Баджи вспомнила, как в свое время уговаривала Фатьму перешагнуть порог театра. А вот сейчас… Да, многое в Фатьме изменилось. Похоже, что даже нос у нее стал чуть короче.
Новоявленный драматургБаджи шла, убыстряя шаг. Скорей, скорей! Давно не была она на этой улице, ведущей к театру.
В комнатах дирекции что-то ремонтировали. В актерских уборных было пусто: по-видимому – репетиция, все на сцене.
Теперь, когда Баджи уже находилась в здании театра и предвкушала радость встречи с товарищами, с друзьями, ее вдруг охватила какая-то робость. Кто знает, что ждет ее?
Неторопливо прошлась она по безлюдному в этот час коридору-фойе, опоясывающему зрительный зал, постояла у стендов с фотографиями актеров. И, только услышав доносившиеся со сцены голоса, тихонько приоткрыла дверь в партер и проскользнула в полутемный зал.
Опустившись в кресло, Баджи всем своим существом ощутила покой. Робости как не бывало. Сколько знакомых, близких людей на сцене! Вот Гамид в обычной своей позе – сидит, обхватив колени руками. Вот Телли с ее неизменной челкой. Хороша, очень хороша, шайтан ее возьми! А вот и Чингиз за столиком – он что-то читает вслух, а перед ним полукругом сидят слушатели. Рядом с Чингизом какой-то незнакомый мужчина с волнистыми светлыми волосами, с виду не азербайджанец… Непохоже все это на репетицию.
На сцене шла читка пьесы. Баджи удивилась, что пьесу читает Чингиз, и кажется, что это его собственное произведение. Чингиз в роли драматурга? Баджи скептически усмехнулась: всего что угодно можно было ожидать от него, – только не этого! Но она тотчас упрекнула себя: не боги же горшки лепят! Возможно, война сделала Чингиза серьезнее, он сочинил что-то дельное. Очень хорошо, если так!
Кто-то из актеров скользнул равнодушным взглядом по креслам в партере. Баджи огорчилась: тут не так темно, чтоб не заметить, не узнать ее.
Взглянула в зрительный зал и Телли.
– Пусть умру, если это не наша Баджи сидит там! – раздался ее удивленный и радостный возглас. Вскочив с места, стуча каблучками, она пронеслась через помост, связывающий сцену с залом и, минуя пустые кресла, вмиг очутилась подле Баджи.
Вслед за Телли устремились к Баджи и другие. Баджи целовали, обнимали, забрасывали вопросами. Она не успевала отвечать.
– Место Баджи – не в зрительном зале, а с нами! – торжественно провозгласил Гамид, и тотчас, почти на руках, Баджи повлекли на сцену.
Особый, давно знакомый запах сцены… Старый облупленный задник, слегка покатый некрашеный пол… Любимый мир родной стихии шел Баджи навстречу.
Телли не спускала с нее глаз. Как радостно после разлуки снова увидеть подругу! Их связывают годы учебы, годы работы в театре. Разногласия и споры? Какое это имеет значение! Каждый вправе думать и поступать по-своему.
Чингиз стоял у столика в выжидательной позе: своим внезапным вторжением Баджи отвлекла внимание от пьесы, сбила творческое настроение.
– Может быть, перенесем читку на другой день, а сейчас организуем товарищескую встречу с Баджи? – предложил он с деланным радушием, за которым скрывалась досада.
Баджи искренне запротестовала:
– Нет, нет, читку нужно провести до конца. Дело – прежде всего!
– Ну, если ты такая деловая… – быстро согласился Чингиз.
Все вернулись на свои места. Баджи села между Гамидом и Телли. Шум сменился сдержанным перешептыванием, а затем и вовсе стих. Проплыли к Баджи две-три записки с приглашением в гости, на обед. И все успокоились.
Читать пьесу, как оказалось, Чингиз начал незадолго до появления Баджи, и теперь он любезно повторил для нее, что пьеса его – о наших днях, что действие ее происходит на фронте и в тылу. Он, Чингиз, как известно, не драматург, но за время войны у него накопилось много наблюдений, возникли интересные мысли, которые захотелось воплотить в пьесу и отдать ее на суд коллектива театра, с которым он в свое время был тесно связан. В среде этого коллектива не раз рождались удачные пьесы таких самодеятельных авторов, как он. Ну, вспомнить хотя бы пьесу Гамида «Могила имама».
– Мне особенно приятно, – сказал Чингиз, обращаясь теперь уже ко всем, – что число судей так неожиданно пополнилось опытной и талантливой актрисой, нашей Баджи-ханум. Кому, как не ей, прибывшей, можно сказать, с самого фронта, высказать свое мнение о пьесе, внести дополнения, поправки? – Он улыбнулся, и Баджи уловила в его улыбке дерзкий вызов и в то же время что-то заискивающее, заставившее ее понять, что в душе Чингиз не очень-то уверен в своем сочинении и старается заручиться ее поддержкой. – Итак… – он взялся за тщательно переплетенную рукопись.
На обложке – крупными буквами фамилия автора и название: «Наши дни». На первой странице, как обычно, – перечень персонажей. Джафар – офицер-фронтовик, Зумруд – его жена, врач тылового госпиталя, Исрафил – врач того же госпиталя, Валя – медсестра. И ряд других. Все они под рубрикой «действующие лица» как бы стоят в строю, до норы до времени безмолвные.
Но вот перевернута страница, и «лица» начинают говорить, действовать. Джафар, совершив недавно со сказочной легкостью ряд героических подвигов на фронте, приезжает в родной город. Вместе с ним – медсестра Валя, его фронтовая подруга. Дома Джафар обнаруживает, что он обманут: пока он воевал, Зумруд завела роман с его другом Исрафилом, ее начальником по работе в госпитале. В Исрафила по ходу пьесы влюбляется и Валя.
Баджи слушала и недоумевала: это пьеса о наших днях, о фронте и тыле, как объявил Чингиз? Но фронта и пьесе нет и в помине! Она видела его под Ленинградом, она знала, каким трудом, какой большой кровью достигается там каждый шаг… А тыл? Она видела промысловых рабочих, семью Арама и Юнуса, тетю Марию… Тыл, каким он предстал перед ней за эти дни в Баку, – совсем иной. С таким же успехом герои пьесы могли бы действовать в мирное время, где-нибудь на модном западном курорте. Пошлый любовный многоугольник, к которому автор цинично пристегнул войну!
Баджи слушала, и с каждой перевернутой Чингизом страницей недоумение ее росло, перерастало в возмущение и гнев. В замысле пьесы, в том, как он воплощался в слова и действия персонажей, было столько пошлого, коробящего и оскорбительного, особенно для нее, жены офицера-фронтовика! Даже сама манера, с которой Чингиз читал, вызывала у Баджи протест.
– Это все, что ты увидел в наших людях? – вырвалось у Баджи.
После радушной встречи, какую ей только что оказали, этот невольный возглас прозвучал неожиданно и резко. Чингиз смутился, не зная, что ответить.
– Мы уважаем, Баджи-ханум, ваш ленинградский опыт, ваши тяжелые переживания, но очень хотелось бы дослушать пьесу до конца, чтоб составить о ней исчерпывающее и правильное мнение! – пришел на помощь Чингизу светловолосый мужчина, сидящий рядом с ним. Баджи удивило, что говорил незнакомец на правильном, правда несколько книжном азербайджанском языке. Он говорил дружелюбно, но чуть свысока, как взрослые говорят с детьми, хотя едва ли был старше ее.
– Извините… – пробормотала Баджи. И тотчас, как только Чингиз вновь принялся за чтение, наклонилась к уху Гамида, шепотом спросила: – Кто это?
– Это новый друг-приятель Чингиза, Андрей Скурыдин. Он окончил восточный факультет, работает научным сотрудником в филиале Академии наук. Говорят, способный человек.
– А что связывает его с нашим драматургом?
– Насколько я понимаю – совместный отдых в ресторане «Интурист»!
– Откуда он?
– Откуда-то эвакуирован к нам.
– А здесь, на читке, как он очутился?
– В Комитете по делам искусств рекомендовали ввести его в наш худсовет…
Но вот наконец прочитана последняя страница, пришла пора высказываться. Как нередко бывает в таких случаях, никто не торопится выступать – не сразу соберешься с мыслями, не сразу найдешь верный тон. А кое-кто, возможно, и побаивается Чингиза – он злопамятен, мстителен.
Томительное молчание прервал бодрый голос Телли:
– Давайте поздравим нашего Чингиза с его первой работой как драматурга! – И она захлопала в ладоши.
Телли была почти искренна, – в чертах героини пьесы Зумруд она нашла что-то напоминавшее образ Эдили. В свое время, талантливо сыграв ту роль, она затем с успехом исполняла сходные роли и в других пьесах. Хорошо бы уже сейчас сделать заявку на роль Зумруд!
Баджи встретилась взглядом со Скурыдиным. «Вот теперь, уважаемая Баджи-ханум, вы можете говорить сколько вашей душе угодно!» – прочла она в его серых холодных глазах и в ответ подняла руку. Да, есть у нее что сказать! Она не будет сейчас анализировать пьесу с точки зрения драматургии. Она затронет лишь один простой, но важнейший вопрос: есть ли в пьесе хоть доля правды?
Чингиз слушал молча, нервно пощипывая усики: иное рассчитывал он услышать сегодня о своей пьесе. Дернуло же эту ленинградскую воительницу явиться сюда именно в этот день и в этот час!
– Поверь, Чингиз, я искренне сожалею, что твоя пьеса не получилась, – завершила Баджи с неожиданной мягкостью.
Слова эти не утешили Чингиза.
– Я хотел показать многообразие, сложность, жизнеспособность наших советских людей… – угрюмо начал он, собираясь с мыслями, но его прервал Гамид:
– А показал ты вместо этого одни только их слабости и неприглядные черты!
– Я хотел разоблачить индивидуализм и показать оптимизм… – продолжал Чингиз, становясь на скользкую для него почву теоретического спора.
Ему стали возражать и другие. Он упорствовал, огрызался, но не сумев устоять перед натиском большинства, вконец приуныл. С обиженным видом потянулся он к портфелю, чтобы положить в него рукопись, но Скурыдин удержал его руку:
– Слишком строго, товарищи, судите вы об этой пьесе! Забываете, что это первый драматургический опыт автора. Вот вы, уважаемая Баджи-ханум, вспомните, таким ли уж безупречным был ваш первый выход на сцену, если сравнить с мастерством, какого вы достигли в дальнейшем? Уверен, вы могли бы сейчас с успехом сыграть любую из женских ролей этой пьесы и уже одним этим избавить ее от некоторых справедливо отмеченных вами недостатков!
Серые глаза снова встретились с глазами Баджи, и она подумала:
«К чему эта лесть? Куда он гнет?»
А Телли, задетая последней фразой Скурыдина, насторожилась:
«Стоило Баджи появиться в театре, как в ней уже видят кандидатку на любую роль!»
– Не забывайте также, что «Наши дни» – пьеса о современности, и это требует от нас известной снисходительности, – продолжал Скурыдин. – И наконец… – голос его приобрел многозначительную интонацию… – Учтите, что об этой пьесе уже есть мнение, диаметрально противоположное высказанному здесь, и исходит оно от одного весьма ответственного товарища.
Баджи вспыхнула: до каких пор творческие вопросы будут обсуждаться с оглядкой на высокое, хотя и чуждое искусству начальство? Интересно, однако, узнать, кто же этот ответственный товарищ? Не иначе как кто-нибудь из покровителей Чингиза?
Баджи была близка к истине: Скурыдин имел в виду одного крупного деятеля, о котором Чингиз говорил как о своем тесте и который в действительности был лишь дальним родственником жены Чингиза. Этот загруженный работой человек, сдавшись на почтительные, но настойчивые домогательства Чингиза, перелистал его пьесу и пробормотал что-то вроде одобрения – зачем обижать мужа родственницы!
– И вы считаете, – спросила Баджи с насмешливым вызовом, – что этот весьма ответственный товарищ разбирается в пьесах лучше, чем мы, актеры, режиссеры, профессиональные работники театра?
Чингиз неодобрительно покачал головой: за такие слова Баджи придется ответить! А Скурыдин спокойно, чуть менторским тоном произнес:
– Дело не в том, кто лучше разбирается в пьесах; охотно верю, что вы и ваши товарищи по работе имеете в этом большой опыт. Но часто театр принимает во внимание мнение руководящих товарищей слишком поздно – когда пьеса уже поставлена. Почему бы сейчас, во избежание дальнейших трудностей и разочарований, не учесть наряду с мнением профессионалов сцены и советы высококультурных людей, в данном случае – того видного товарища, которого я имею в виду?
«Ну и демагог же ты!» – едва не вырвалось у Баджи.
Молчавшие до сих пор актеры вдруг осмелели, все признали в пьесе множество недостатков. Спорили долго и в конце концов посоветовали автору основательно переработать его творение.
И все же, после выступления Скурыдина, Чингиз приободрился и мог теперь положить рукопись в портфель с совсем иным чувством. Есть в пьесе существенные недостатки? Пусть укажут пьесу, где их нет! Разве что – у гениального Шекспира!
До слуха Баджи донесся смешок Чингиза, дружески склонившегося к Скурыдину:
– Воображает, что она в самом деле авторитетный судья! Чудачка!
