Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 80 страниц)
Книга первая
Детство Баджи
Часть первая
Черный город
Ветер дул с моря. Влажный воздух устремлялся на берег, смешивался с дымом заводских труб, тяжело опускался на землю, окутывал собой Черный город.
Баджи спала.
Ей снилась арба. Большие колеса катились, шурша по песку. Темя лошади было украшено бахромой из голубых бусин, арба была устлана красным ковром. И в арбе сидела она, Баджи, и никто не прогонял ее, как прогоняли обычно, когда она цеплялась за арбу водовоза, въезжавшую в заводские ворота, которые охранял ее отец, сторож Дадаш.
«Куда арба едет?» – никак не могла понять Баджи.
– Вставай, вставай, дочка! – услышала она сквозь сон голос отца, почувствовала толчок в спину.
Баджи хотела встать, но голова ее была тяжела, тело разбито. Так бывало нередко на исходе тех летних ночей, когда в раскрытые окна проникал влажный воздух, насыщенный дымом, чадом, испарениями. Случалось, он доводил детей до обморока и удушья.
Пересилив себя, Баджи приподнялась. Сидя на ветхой подстилке у двери, она протерла отекшие, слипшиеся глаза. Они у нее были карие, ресницы – ровные и густые, как щеточки, брови у висков чуть загибались вверх. Запустив пальцы в копну иссиня-черных волос,
Баджи пыталась их расчесать, но жесткие сбившиеся волосы не поддавались. Впрочем, она не упорствовала: каждое утро причесываться и умываться – стоит ли? С одеждой тоже не пришлось долго возиться – Баджи осталась в той же рубашке, в той же юбчонке, в которых спала.
Баджи осмотрелась. Пуст угол брата – брат в школе. Пуст угол отца – отец у ворот. И хотя девочка не взглянула назад, в третий угол, она знала, что там мать.
– Дай пить! Жарко… – послышался голос матери.
Баджи принесла из кухни ковшик воды. Сара жадно потянулась к нему, но едва хлебнув, сплюнула на пол.
– Мертвая вода! – сказала Сара, покривившись. – Ты что принесла мне, дура? – накинулась она на дочь.
Баджи сообразила: кто-то переставил на кухне ведра, и второпях она зачерпнула из чужого ведра с опреснен ной морской водой; воду эту, хотя и годную для питья, но безвкусную, многие не пили, считая «мертвой» – вредной. Баджи вновь побежала на кухню и зачерпнула из другого ведра.
Взявшись за ковшик обеими руками, не отрываясь пила Сара. Капли воды стекали с краев ее губ на колени.
– Хорошая вода! – промолвила Сара, переводя дух, и протянула дочери пустой ковшик.
Это была вода из окрестных колодцев, из почвы, загрязненной отбросами.
– Укрой меня, здесь холодно… – сказала Сара, откидываясь на подстилку.
Баджи укрыла мать одеялом. Оно было ветхое, грязное, как, впрочем, все в комнате. Сара съежилась, ушла под одеяло. Веки ее сомкнулись.
«Неужели ей холодно? Может быть, просто не хочет работать и притворяется», – размышляла Баджи, с любопытством разглядывая мать.
Лицо Сары было желто. Глаза глубоко запали. Прямой ровный нос заострился, волосы, некогда густые и непокорные, как у дочери, теперь поредели, обвисли. А ведь Баджи хорошо помнила время, когда мать была здоровая и веселая.
Нет, нет – Сара не притворялась.
Несколько лет назад в лужах, канавах, гниющих отходах заводов свила себе гнездо малярия, неведомая здесь прежде. Теперь все чаще можно было встретить людей с желтыми, высохшими лицами, с бескровными губами, с лихорадочным блеском в глазах. Не пощадила малярия и Сару – целыми днями лежала больная Сара на подстилке возле окна.
Сидя на рваном паласе подле матери, Баджи мастерила из глины и палочек куклу. Но вскоре это наскучило ей. Она обвела глазами комнату – грязные стены со следами насекомых, закопченный потолок, щелистый пол. Все было знакомо ей здесь, в этой бедной комнате, где по приказу отца сидела она изо дня в день подле больной. Баджи пыталась развлечься – обводила пальцем поблекшие от времени узоры паласа, воображая: вот верблюд, вот осел, вот старая женщина…
Сколько времени просидела Баджи подле матери – час, два часа, может быть целое утро? Об этом Баджи не думала. Она лишь старалась не разбудить мать, так как, бодрствуя, мать была неутомима в просьбах и жалобах. Но сейчас глаза Сары были закрыты, тонкие бледные губы сжаты, и даже мухи, ползавшие по лицу, не могли ее разбудить. Ах, если бы мать спала как можно дольше!
Конский топот, скрип ворот прервали мысли Баджи.
«Арба!» – мелькнуло в ее сознании, и утренний сон всплыл в памяти. Быть может, не только во сне посчастливится ей прокатиться? И все, что удерживало Баджи подле больной – боязнь нарушить приказ отца, кукла, узоры паласа, – исчезло; вмиг она была у ворот.
Долговязый Дадаш распахнул ворота. Но въехала не арба водовоза, переваливаясь и скрипя, а мягко скользнул в ворота лакированный парный фаэтон с гранеными фонарями, сверкающими на солнце, с зеркальцем за облучком. И увидела Баджи не водовоза, а двух незнакомых, хорошо одетых людей, навстречу которым спешил заводский заведующий.
Шагая через чугунные трубы, пересекающие заводский двор, обходя рытвины и канавы, приезжие в сопровождении заведующего направились вглубь завода.
Дадаш запер ворота и поспешил вслед за ними. Баджи увязалась за отцом. Идя на почтительном расстоянии от заведующего, Дадаш жестами грозил дочери: иди домой! Но Баджи делала вид, что не замечает, и, не спуская глаз с приезжих, продолжала идти следом.
Подойдя к высоким белым цилиндрам толуоловой установки, приезжие замедлили шаг и вынули портсигары. Заведующий услужливо поднес им зажженную спичку. Баджи удивилась: известно, что на заводе курить запрещено; еще вчера заведующий уволил рабочего, замеченного с папиросой. Но приезжие курили, спокойно выпуская клубы дыма, не страшась заведующего. Очевидно, важные это были люди.
Баджи не ошиблась.
Один из них – член правления фирмы – прибыл в Баку из Петрограда для проведения на заводе ряда важных нововведений: шел 1915 год, завод приступал к изготовлению из нефти толуола для производства взрывчатых веществ на нужды армии. Второй – управляющий бакинской городской конторой – сопровождал члена правления.
Они долго осматривали завод.
Перед тем как уйти, член правления окинул взглядом высокие белые цилиндры и произнес, понизив голос:
– Есть основания опасаться поджогов… Будьте бдительны.
– Мы примем меры, – учтиво ответил управляющий. Он повернулся к заведующему и распорядился: – Никого из посторонних на территорию завода не допускайте. За нарушение – увольняйте без разговоров.
– Слушаюсь! – сказал заведующий и, стремясь показать свою исполнительность, тут же подозвал сто рожа. – Без моего разрешения никого, кроме рабочих, на завод не пропускай. Понял?
– Баш уста́, господин заведующий! – поклонился Дадаш.
– Что он сказал? – поинтересовался член правления.
– Говорит: ваше приказание понесу на голове, – перевел заведующий.
– На голове?
– По-ихнему это значит: так точно! – пояснил заведующий.
Член правления взглянул на Дадаша. Тот стоял в почтительной позе, держа папаху в руках. Лысая голова Дадаша была покрыта каплями пота.
– Это наш старый сторож – Дадаш, – сказал заведующий тоном, каким взрослых знакомят с детьми – одновременно поощрительным и снисходительным.
Дадаш смущенно заулыбался.
– Будем знакомы! – улыбнулся в ответ член правления и направился к фаэтону.
Заулыбалась и Баджи: ай да отец – с какими людьми разговаривает!
Пыль неслась за фаэтоном, увозившим гостей. Ушел в заводскую контору заведующий. Вернулся к воротам Дадаш. Пора было и Баджи возвращаться к постели матери.
«Мне жарко… Мне холодно… Дай пить…» – вспомнила Баджи с досадой.
К дому Баджи шла нехотя. Все привлекало ее внимание: воробьи, слетевшиеся на конский помет, кошка, шмыгнувшая за угол кочегарки, палка, лежащая на пути… У дверей кочегарки Баджи остановилась: большой огонь, во много раз больший, чем в кухонной плите, гудел, метался в топках-
– Не убежит? – спросила она кочегара, показывая на огонь.
– Не убежит, – спокойно ответил кочегар. – А убежит – вот кто поймает. – Он тронул веревку пожарного колокола.
Эта веревка поймает огонь? Странные вещи говорит кочегар. Обманывает, наверно! Баджи подошла к колоколу, стала на цыпочки, потянулась рукой к веревке.
– Укусит! – припугнул кочегар.
Баджи выбежала из кочегарки, помчалась не оглядываясь к кирпичной трубе.
– Эх ты, трусиха! – смеялся ей вслед кочегар.
Издали труба казалась тонкой, но Баджи знала: стоит приблизиться, и труба станет такой толстой, что не обхватишь ее двумя руками. Здесь, за толстой кирпичной трубой, Баджи считала себя в безопасности.
Закинув голову, смотрела Баджи, как, сужаясь, уходит труба в далекое небо – туда, где обитает аллах. И когда облака, гонимые ветром, неслись над трубой, кружилась у Баджи голова, и казалось, что валится на нее верхушка трубы на фоне обманчиво недвижных облаков…
Приятно средь жаркого дня бродить по тенистым ущельям между резервуарами, чувствовать себя крохотной среди этих железных громад. Сколько в них нефти, керосину? Наверно, целое море.
– Куда ты? – услышала вдруг Баджи голос отца. – Иди домой!
«Мне жарко… Мне холодно… Укрой меня…»
Баджи упрямо шагала не оборачиваясь.
«Без моего разрешения никого, кроме рабочих, не пропускай», – звучал в ушах Дадаша приказ заведующего, и Дадаш обязан был неукоснительно выполнять его. Но в тот момент, когда длинные руки Дадаша готовы были схватить непокорную дочь, она шмыгнула за резервуар.
Баджи ринулась вглубь ущелья, к пролому в заводской ограде, где проходили чугунные трубы, иг распластавшись на земле, как ящерица, скользнула в пролом.
Железные листы резервуаров и каменная ограда скрыли Баджи от Дадаша. Он обозлился и закричал во весь голос:
– Попадись только мне в руки!..
Но Баджи уже в самом деле не слышала его – она была на пустыре.
«Пошла вон!»Полуденное солнце палило. Земля на пустыре рассохлась и посерела, и лишь местами, возле скреплений труб, пересекавших пустырь, чернели лужицы от просочившейся нефти. Возле одной из них сидел на корточках человек.
Чугунная толстая труба, выползавшая из пролома в заводской ограде, тянулась прямо к нему. Баджи ступила на трубу, сделала шаг, другой. Нефть внутри цокала и присвистывала, труба дрожала под босыми ногами Баджи. Раскинув руки в стороны, Баджи балансировала на трубе и, увлекшись, едва не наскочила на человека подле лужицы.
«Таги…» – узнала она разочарованно.
Первой здороваться с мужчиной девочке не полагается. Мужчине же не подобает одарять вниманием девчонку. Оба молчали.
Рваная, мокрая от пота рубаха едва прикрывала спину Таги. Голова была повязана грязным платком. Штаны из мешковины, подвернутые выше колен, обнажали худые, со вздутыми венами ноги. Сидя на корточках, Таги набрасывал тряпку на маслянистую буро-зеленую пенку лужицы и, когда тряпка набухала, отжимал ее сквозь туго сжатый кулак. Нефть тонкой струйкой стекала в подставленное ведро.
Таги был «мазутник».
Под знойным солнцем, под яростным ветром, с рассвета до темноты гнут свои спины мазутники – сборщики нефтяных отходов, эти люмпен-промышленники Черного города. Их оборудование несложно: шерстяная ворсистая тряпка, одно-два ведра и редко, в качестве роскоши, коромысло. Разгибает мазутник спину лишь для того, чтобы перебежать к новой луже, – нужно скорее наполнить ведра нефтью и сдать ее скупщику.
Таги в этот день был дурно настроен: солнце уже стояло над головой, а ведра оставались почти пустыми – нефть ушла в раскаленный песок и в трещины земли. С утра, правда, были жирные лужи, но подле них уже копошились люди, а, по неписаному закону мазутников, пришедший к луже первым – ее хозяин. Все утро Таги зорко оглядывал линии труб, но даже его опытный глаз не нашел ничего утешительного. Теперь Таги сидел на корточках у высохшей лужи, слушал, как в чугунной трубе гудит мощный поток нефти. Невеселые мысли одолевали Таги: солнце скоро начнет садиться – вряд ли удастся заработать на обед; ко всему – эта девчонка, стоящая над душой.
– Уйди отсюда! – отогнал он Баджи.
Но она не уходила: интересно смотреть, как собирают мазут.
– Говорю, уйди! Не то… – Таги замахнулся тряпкой.
Баджи отскочила. Стоя поодаль, она продолжала наблюдать за мазутником.
Хорошее дело – собирать мазут! Но разве можно сравнить мазутника с отцом? Заводский сторож сидит у ворот на скамейке, кого хочет – пускает на завод, а кого не хочет – гонит прочь. С отцом говорят важные люди, отец живет в большом доме. А мазутник? Мазутник ползает целый день по земле, важные люди с ним не разговаривают, и живет он невесть где. Нет человека ниже мазутника. И он же еще прогоняет ее!
Баджи презрительно оглядела Таги и побежала прочь.
Возле стены мальчишки играли в «альчики» – в бараньи бабки.
Баджи наблюдала, как, запущенные мальчишеской рукой, летят альчики по расчищенной дорожке к выставленным в ряд орехам. Раз! – и несколько орехов выбито. Играли мальчишки на деньги и на орехи. Проигравшимся милостиво разрешалось играть на оплеухи, которыми их звонко награждали удачники.
Баджи не спускала глаз с игроков. Вот бы ей дали выбить хотя бы один орех! Не раз, в одиночестве, она выставляла в ряд вместо орехов круглые камешки и издали выбивала их плоским голышком, воображая, что играет в «альчики».
– Дай кинуть! – шепнула она одному из мальчишек.
– Пошла вон! – ответил тот.
Какой-то мальчик, карманы которого оттопыривались от орехов, сказал великодушно:
– Пусть играет!
– А чем она будет платить, если проиграет? – спросил кто-то. – Орехов-то ведь у нее нет.
– Тем же, чем я! – подсказал неудачник, щеки которого горели от оплеух.
Взоры устремились на Баджи.
– Оплеуха против ореха, согласна? – спросил мальчик.
Баджи мотнула головой. Она согласна на все, только б ей дали кинуть альчик. Она-то уж не проиграет – она не раз испытывала свой глаз и руку!
Баджи дали альчик. Игроки расступились. Вот наиграет себе оплеух девчонка – не будет лезть куда не следует!
Баджи прицелилась, кинула альчик. Она не попала. Кинула снова, и снова не попала. Она не выбила ни одного ореха. Противник выбил пять.
– Пять оплеух! – радостно загоготали игроки.
Пять оплеух, которые закатит ей здоровенный мальчишка изо всей силы, в угоду зрителям? Этого Баджи не предвидела. Она просто хотела выиграть пять орехов.
– Пять оплеух! – требовали ревнители справедливости. – А ну!..
Как бы не так!
Баджи рванулась, пустилась со всех ног.
Она слышала свист, улюлюканье. Кто-то бежал за ней вдогонку. Летели вслед камни, один из них ударил ее в спину: надо уметь играть или платить долги!
Баджи закачалась, чуть не упала. Она едва спаслась, шмыгнув в дверь чайной.
Чай!
В этом коротеньком слове заключено для бедняка-азербайджанца немалое.
В зимние дни чай согревает тощий желудок, создавая иллюзию сытости. В жаркие летние дни чай утоляет жажду, вызванную острыми наперченными блюдами дешевой харчевни, соленым козьим сыром, чесноком. Приятный аромат чая освежает дыхание.
Порой хочется бедному человеку развлечься. Но чем? Вино запрещено кораном, а если бы и не было запрещено – дорого. Маковый сок, опиум, привозимый сюда из Персии? Есть, конечно, такие люди, которые ходят в большой караван-сарай, где персы-купцы торгуют этим зельем. Но зачастить туда – значит обречь семью на голод, исхудать, потерять силу. Чем же развлечься? И вот тут-то приходит на выручку чайная – она заменяет бедняку-азербайджанцу и клуб и кабак.
Стоя в дверях, Баджи наблюдала за жизнью чайной.
Два самовара пыхтели на стойке. Владелец чайной, накрест перевязанный полотенцами, потный и красный, не отрываясь смотрел на фарфоровый чайник, стоящий на угольках: едва появится пузырек – чай готов. Затем он споласкивал стаканы крутым кипятком с грохотом вращая их на блюдечке, решительным движением наполнял чаем и разносил на подносе. В стороне, у стены, старик слепец пел высоким дрожащим голосом, аккомпанируя себе на таре: его искусство должно было привлекать посетителей. В дальнем углу кто-то подпевал старику.
Баджи заслушалась… Внезапно владелец чайной плеснул в нее опивками: нечего заслонять вход! Баджи выскочила из чайной.
– Пошла вон! – услышала она вслед.
Баджи бродила по Черному городу.
На одном из углов она увидела халвачи́ – торговца халвой. На его складном столике лежали желтые кубы кунжутной халвы.
Подойдя вплотную, Баджи долго и молча смотрела, как халвачи́ разрезает халву на мелкие кубики, развешивает их на жестяных самодельных весах.
– Дай кусочек! – сказала она.
– Пошла вон! – ответил халвачи́.
Но Баджи не уходила.
С месяц назад она вот так же подошла к халвачи́ и смиренно попросила кусочек халвы.
«Нищенка!» – решил тогда халвачи́.
Но он не прогнал Баджи от себя в тот день. Он огляделся по сторонам. Улица была пустынна.
– Потанцуй – тогда дам, – сказал он, уставившись на Баджи.
Баджи было стыдно танцевать перед чужим мужчиной. Но халвачи́ заманчиво разрезал халву на маленькие кусочки, взвешивал их на своих весах и красиво раскладывал на столике; и чем меньше становились кусочки, тем доступней они казались Баджи. Кунжутная халва, сладкая, липкая! Глаза Баджи затуманились, рот наполнился слюной. Баджи не в силах была устоять и, не спуская глаз с халвы, стала танцевать.
Халвачи́ долго разглядывал Баджи, прежде чем дать кусочек. Ей было стыдно, но халвачи́ заплатил за стыд кусочком халвы, и Баджи была довольна.
Она обращалась к халвачи́ уже не впервые, и всякий раз он долго разглядывал ее, пока она жевала твердую кунжутную халву. Теперь Баджи почти не испытывала стыда. Она не торопилась: халва была вкусной, хотелось извлечь возможно больше радости из маленького желтого кубика.
С каждым разом халвачи́ уменьшал кусочки. Затем он стал ограничиваться тем, что соскребывал ножом прилипшую к деревянной дощечке патоку и, снимая ее другим ножом, давал Баджи вместо кубика тягучую стружку. Однажды он заявил:
– Хватит с тебя, если полижешь халву.
Становясь на цыпочки, Баджи тянулась к глыбе халвы, лизала липкие грани.
– Хватит! – отгонял ее халвачи́, как муху.
Вчера он обманул Баджи, не дав даже коснуться халвы. А сегодня и вовсе прогнал ее от себя…
Халвачи́ ошибался, считая Баджи нищенкой: она была обладательницей мешка с деньгами – так, по крайней мере, казалось ей, когда она держала в руках свой синий мешочек с несколькими копейками. Откуда были у нее эти деньги? Дважды в год – в праздники новруз и курбан-байрам – дарил Дадаш дочери по копейке; в синем мешочке была также копейка, найденная Баджи в щели пола. Правда, о том, чтобы истратить хотя бы одну из этих копеек, не могло быть и мысли: девочке надлежит копить деньги, чтобы в будущем улещать родственников мужа, особенно – злую свекровь. Баджи прятала синий мешочек глубоко в подстилке, по нескольку раз в день пересчитывала свои копейки. Она зорко хранила этот синий мешочек – жалкий откуп судьбе за далекое счастье…
Баджи пошла вдоль длинного одноэтажного здания.
Даже среди закопченных домов Черного города оно выделялось мрачностью и неприглядностью. Окна его находились у самой земли. Это были «номера» – наиболее дешевые жилища Черного города, приют нищеты.
Шум голосов, звук гармошки остановили Баджи у одного окна. Сквозь рваную занавеску Баджи удалось заглянуть внутрь комнаты. Какие-то женщины и мужчины сидели обнявшись и, раскачиваясь из стороны в сторону, пели хриплыми, пьяными голосами.
– Пьяницы! – пробормотала Баджи брезгливо, подражая отцу: Дадаш, соблюдая коран, не пил. Но в глубине души Баджи питала симпатию к пьяницам: много забавного делает пьяный человек – скандалит, дерется, валяется в лужах. Она просунула голову за занавеску.
– Куда прешь? – окликнул ее изнутри женский голос.
Баджи не двинулась с места… Кочегар напугал ее пожарным колоколом. Мазутник хотел хлестнуть ее тряпкой. Мальчишки кидали в нее камнями. Хозяин чайной плеснул в нее опивками. Халвачи́ отмахивался от нее, как от назойливой мухи. «Куда прешь?» – гнали ее теперь даже женщины из номеров. Все, все гнали ее от себя.
А куда, куда ей было идти?
– Сама пошла вон! – огрызнулась Баджи.
Кто-то кинул ей бранное слово.
– Бесстыжие! – крикнула она в ответ.
Она слышала, что так называют обитательниц номеров, знала – их презирают, и сама, не понимая за что, готова была их презирать.
Кто-то подскочил к окну. Баджи отбежала. Она бежала домой, шлепая по лужам, перебираясь через рытвины и канавы. Ноги ее были забрызганы грязью. Она ощущала усталость, голод и одиночество.
ВечерДом, в котором жила Баджи, казался ей огромным.
Она не раз принималась считать его окна, но всякий раз сбивалась со счета.
Зато она знала, кому какое окно принадлежит. Десять ярких окон в верхнем этаже – это квартира заведующего; шесть рядом с ними – квартира его помощника; два окна в первом этаже – квартира тети Марии, экономки; два следующих – квартира Теймура, старшего охранника. Затем шли одиннадцать мутных окон – квартиры, в которых жили рабочие. А самое крайнее окно с разбитыми стеклами – окно комнаты ее отца.
Дом этот был несколько чище, красивей, стройней соседних домов. Иногда над квартирой Дадаша слышались звуки пианино, нестройный топот ног. Там, взявшись за руки, танцевали дети, приехавшие в гости к дочерям заведующего. Сидя подле больной, Баджи прислушивалась к музыке, к топоту ног. Случалось, что с потолка сыпалась отсыревшая штукатурка. Весело было, наверно, там, наверху!
Это был «фирменный» дом. Разве можно было сравнить его с жалкими номерами?..
Семнадцать лет прожил Дадаш в этом доме.
До того жил он в старом азербайджанском селении на северном берегу Апшерона, с малых лет работал в садах и на трудных в этих краях пашнях, разрыхляя вязкие комья глины, выкорчевывая мотыгой острые камни и заросли цепкой верблюжьей колючки.
Дадаш любил родные края и не покинул бы их, если б не страх перед кровной местью. Сам он не был убийцей – аллах упаси! – но вселении пылала вражда двух родов, к одному из которых, на беду свою, принадлежал Дадаш. Он помнил: когда ему было десять лет, мать заклинала его брата, в ту пору грудного младенца, чтоб тот, когда вырастет, отомстил за убитого родича. Почему мать обращалась к грудному младенцу, а не к Дадашу, десятилетнему мальчику? Да потому, что старший сын был мягок сердцем и тих нравом, и мать не верила в то, что он сумеет отомстить. Младший сын вырос, убил кровника и бежал из родного селения, подставив этим своих родичей под нож или пулю мстителя. Это случилось вскоре после того, как Дадаш взял в жены Сару.
В те годы Сара была юной, почти девочкой. У нее был тонкий стан, брови, на висках чуть загибающиеся кверху, черные густые ресницы щеточкой, какие унаследовала от нее Баджи. Дадаш женился немолодым – ему было много за тридцать, но когда он смотрел на Сару, сердце его билось, как сердце юноши. Когда же он прикасался к ней – оно стучало, как молоток жестянщика. Никогда не стучало оно так громко за всю его прошлую жизнь.
В ночь, когда брат, убив кровника, исчез из родного селения, бежали на южный берег, в город, и Дадаш с Сарой, потому что не хочет человек, когда он счастлив, подставлять свое сердце под нож или пулю мстителя ивы» пускать из рук счастье, явившееся впервые за долгие годы.
В Черном городе нанялся Дадаш на завод сторожем и прослужил там бессменно семнадцать лет. К чему менять работу и местожительство без особой причины?
Разве в других краях хлеб слаще, а соль солоней? Первое время он с тоской вспоминал чистый песчаный берег, свежий северный ветер с моря, утреннюю росу на виноградных кустах родного селения. Но Дадаш не хотел искушать судьбу, не ходил на северный берег, боясь столкнуться с кровниками: ведь не только его мать, качая колыбель, могла нашептывать младенцу слова мести.
В Черном городе Сара родила Дадашу первенца, и счастью Дадаша не стало предела, потому что сын, как говорилось исстари, – это хозяин очага, золотое солнце, которое светом своим озарит весь свой род. И Дадаш еще крепче стал любить Сару.
Затем рождались у Сары дочери, болели какой-то странной болезнью и умирали, не успев покинуть колыбель. Но ни рождение их, ни болезнь, ни смерть не потрясали Дадаша и не умаляли его любви к Саре. Видно, так угодно было аллаху, что из пяти дочерей в живых осталась только одна младшая – Баджи.
Часами, пока не прогудит заводский гудок, сидел Дадаш перед Сарой, смотрел на ее черные брови, на ровные щеточки шелковистых ресниц, смотрел, как она кормит его первенца, и, ослепленный счастьем, не замечал, что она равнодушна к нему самому, – долговязому некрасивому мужчине, годившемуся ей по летам скорее в отцы, чем в мужья.
Впоследствии он все же заметил это. Не понял он только того, почему так случилось, что, заплатив за жену хорошие деньги и, значит, став, по святому закону, ее хозяином, не мог купить он вместе с ней ее любовь, а приобрел лишь ее боязнь и послушание, принятые им вначале за любовь.
Впрочем, боязнь и послушание порой покидали Сару, в нее вселялся шайтан, она метала громы и молнии, и домочадцы, кто как умел, спасались от ливня проклятий и домашней посуды. Сам глава семьи, махнув рукой, ускользал из дому, бормоча:
– Лучше беды в пути, чем ссора в доме!
Обманутый недолгим счастьем, Дадаш отвел в своем сердце рядом с любовью просторное место стыду и досаде, потому что досадно и стыдно мужчине, если он не имеет полной власти над своей женой.
– Почему так случилось? – сетовал он, встречаясь с сельским муллой Ибрагимом, своим старым знакомым.
– Ваши жены суть ваши пашни, они – в вашей власти, – отвечал мулла Ибрагим стихом из святой книги корана.
Порой Дадашу казалось, что Сара еще полюбит его.
«Ваши жены суть ваши пашни, они – в вашей власти», – повторял он про себя слова муллы Ибрагима, и на память ему всякий раз приходили трудные пашни родного селения – острые камни, и вязкие комья глины, и заросли цепкой верблюжьей колючки, которые приходится выкорчевывать мотыгой…
Баджи приоткрыла дверь, боязливо заглянула в щелку.
Все как обычно: мать – в своем углу у окна, отец – в своем, перед чайником, брат – с книжкой в руках. Но, вопреки обычному, мать еще не спала, а сидела, прислонившись к стене, отец не пил чая, брат не водил пальцем по книжке, – отец о чем-то рассказывал, а мать с братом внимательно его слушали.
Баджи проскользнула в комнату и незаметно опустилась на свою подстилку.
Несловоохотливый Дадаш был в этот вечер оживлен. Он, впрочем, всегда оживлялся, когда речь заходила о его двоюродном брате Шамси, ковроторговце, живущем в старой части города – в Крепости. И всегда домочадцы слушали эти рассказы с волнением и тайным сомнением, ибо то, о чем рассказывал Дадаш, казалось слишком прекрасным, чтоб быть правдой.
Вчера, по случаю пятницы, посетил Дадаш соборную Джума-мечеть, что находится в Крепости. Там было много мулл, но больше всех понравился Дадашу толстый мулла в коричневой, из верблюжьей шерсти абе́ – накидке, с пышной зеленой чалмой на голове – знак того, что носитель ее принадлежит к сеидам, потомкам пророка. Мулла громко и долго читал молитву. Важный, красивый мулла! Прослушав молитву и помолившись, Дадаш зашел проведать двоюродного брата Шамси, живущего в собственном доме неподалеку от Джума-мечети. Аллах великий, какой дом у Шамси! Размером он, разумеется, гораздо меньше, чем фирменный дом, – Дадаш любил подчеркивать, что живет в фирменном доме, это, считал он, придает ему важность в глазах Сары, – но зато какой красоты! В стенах – зеркала, на потолках нарисованы гурии рая, пол устлан коврами. Хозяин угощал Дадаша жирной бараниной, тающей во рту, и сладостями, ласкающими нёбо.
С замиранием сердца слушала Баджи рассказ отца.
«Неужели не врет?» – думала она.
Взгляд ее упал на ветхую одежду Дадаша, на засаленную папаху, скользнул по щелистому полу, грязным стенам, закопченному потолку. И дом, в котором она жила, представился ей особенно некрасивым, жалким.
– Хотелось бы мне позвать Шамси в гости, – промолвил Дадаш мечтательно. – Ведь он мне теперь как брат – семнадцать лет не видел я младшего брата. Кто знает, увижу ли вновь?.. Хотелось бы мне, в ответ на вчерашнее угощение, позвать Шамси и угостить его на славу, – ведь он богатый человек, не привык к бедной пище. Но я не пожалел бы никаких денег для такого родственника. И муллу хорошо бы пригласить, для красоты, – такого, какой читал молитву в Джума-мечети, если только такой согласится прийти ко мне.
– Я приготовила бы хорошее угощение! – сказала в ответ Сара, и глаза ее оживились: она умела вкусно готовить. – Только бы мне выздороветь…
– Они приедут, приедут! – воскликнул Дадаш обнадеживающе.
Баджи едва не подпрыгнула от восторга: приедут дядя Шамси и важный мулла, и в доме отца будут гости, как у заведующего! Она представляла себе дядю Шамси красивым и молодым.
– Хорошо бы, отец, позвать еще и дядю Газанфара… – робко вставил Юнус.
– Дядю Газанфара?.. – переспросил Дадаш и надумался. Помедлив, он ответил: – Дядю Газанфара мы позовем в другой раз – когда не будет Шамси.
Юнус смолк: не полагается сыну спорить с отцом.
Долго еще в этот вечер говорили между собой Дадаш и Сара. И хотя все, о чем они говорили, было полно интереса, глаза Баджи, помимо ее воли, сомкнулись.
Дадаш совершил пятый, последний за день, намаз. Уткнувшись лбом в ветхий палас, он попросил аллаха осуществить его мечту. Потом он прикрутил фитиль тусклой лампы. Лежа, он вспомнил, что следовало бы пробрать девчонку – весь день невесть где шляется. Но сон сковал его.
«Как люди разно живут, – думал Юнус, засыпая: – одни – в богатстве, другие – в нищете».
И только Сара все не могла уснуть.
«Я приготовила бы хорошее угощение – только бы мне выздороветь…» – повторяла она про себя.
– Пить! – шептала она сухими губами, отбрасывая одеяло. – Здесь жарко.
Никто не отвечал.
– Укройте меня, здесь холодно, – шептала она, ища рукой отброшенное одеяло.
Никто не слышал ее.
Ветер дул с моря. Влажный воздух устремлялся на берег, смешивался с дымом заводских труб, тяжело опускался на землю, окутывал собой Черный город.
