Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 78 (всего у книги 80 страниц)
Кажется, еще вчера были эти девушки ее ученицами в театральном институте, а сегодня они уже актрисы. Смена!
Баджи вспоминает, как некрасиво вела себя Телли, дожидаясь, когда Юлия Минасян уступит наконец свое место на сцене ей, молодой актрисе-азербайджанке.
И разве не заслуживает Телли еще большего порицания теперь, когда придирчиво критикует каждый шаг, каждое слово молодых актрис, особенно если те талантливы и хороши собой? Не может, видно, забыть то время, когда была на сцене одной из немногих и – как ей казалось – незаменимой.
А что скажет она, Баджи, о молодежи?
Положа руку на сердце, она может сказать, что смена не страшит ее, а радует: когда она вступала на сцену, актрис в театре было так мало, что это являлось препятствием для постановки ряда талантливых пьес. А теперь в театр пришло молодое поколение одаренных актрис. Очень хорошо!
Вот почему, когда возник вопрос, кому поручить роль Гюлюш в новой постановке «Севили», Баджи сразу вспомнила Делишад. Почему бы не поручить эту роль молодой талантливой актрисе?
– Поражаюсь твоему прекраснодушию! – восклицает Телли, когда Баджи делится с ней своими соображениями. – И, как всегда, буду с тобой откровенна… Вспомни, каким большим трудом, каким упорством добилась ты права на эту роль. Неужели для того, чтоб скороспелки вроде Делишад вытесняли нас, опытных, заслуженных актрис?
– Годы наши уже не те, чтоб претендовать на роли молодых героинь! – с грустной улыбкой возражает Баджи.
– Наши годы? – вскидывается Телли и с завидной осведомленностью приводит примеры из истории театра, когда роли юных девушек исполняли актрисы старшего поколения.
– Уж не хочешь ли ты в роли Гюлюш порадовать зрителя? – лукаво спрашивает Баджи.
– Я не прочь!
Телли не может согласиться с Баджи: если уж та взялась покровительствовать молодежи, то почему бы не остановить внимание на Мариам, дочери Мовсума Садыховича, своего человека? Однако мысль эту Телли не решается выразить вслух.
– Допустим, насчет возраста ты права… – вяло соглашается она. – Но в гораздо более важном… В свое время твоя Гюлюш имела огромный успех, и образ этот на нашей сцене стал – скажу не льстя – почти классическим. Как же ты решаешься теперь его разрушить?.. – Лицо Телли принимает скорбное выражение.
– А может быть, молодые творческие силы найдут, создадут более глубокий образ? Неужели нужно цепляться за свои прошлые удачи? Слепо следовать тому, что когда-то было хорошо, и упрямо отвергать новое? Это было бы эгоистично, мелко и недостойно нас!
– Бережно относиться к уже достигнутым успехам – не значит цепляться за прошлое! И хотя ты, Баджи, бодришься – не забывай, нам с тобой не так уж долго оставаться на сцене, чтоб позволить себе такую роскошь: в нашем театре, на нашей сцене, без боя, уступить свое место другим.
– Недавно ты придерживалась иного мнения – говорила, что нет расчета работать в театре, что ты готова расстаться со сценой.
– Я и не отказываюсь от своих слов! Нужно только правильно их понимать… Я уйду из театра, когда сама захочу, а не тогда, когда меня сбросит со сцены какая нибудь девчонка!
Баджи всплескивает руками:
– Что за обывательский разговор! Разве мы не обязаны растить смену?
– Красиво сказано, но в действительности далеко не так!.. – Успокоившись, Телли готова признать: – Для тебя, в каком-то смысле, это, может быть, и так: Делишад и другие девицы, поступившие к нам из института, – твои воспитанницы. Но для меня… Поскольку я такими не обзавелась…
Вечером Телли рассказала Мовсуму Садыховичу о беседе с Баджи.
– А про мою Мариам на роль Гюлюш она не говорила? – спросил он, внимательно выслушав рассказ Телли.
– И не подумала!
– Забыла, видно, твоя подруга, как внимательны мы были к ее дочке, когда та жила у нас.
– Особенно как чуток был к Нинельке ты, поднося ей подарки! – не преминула уколоть Телли. Она готова была развить эту тему, но Мовсум Садыхович, сделав вид, что не расслышал, с горечью заключил:
– Забывают люди добро… Принимают как должное… – И тяжело вздохнул…
Спустя несколько дней он встретил Баджи на улице. Расспросив о здоровье, о настроении, осведомился также о Нинель, об Абасе, даже о Сашке. Узнав, что все у молодых хорошо, он с удовлетворением воскликнул:
– Славная у нас молодежь! Здоровые, способные ребята!.. – И поскольку речь шла о молодежи, он, как бы невзначай, заметил: – Моя Мариам до сих пор вспоминает о вас как об отличной преподавательнице, восхищается вами как актрисой и как человеком.
Баджи замахала руками:
– Мариам говорит так по доброте сердца. Она прекрасная девушка. Ничего, кроме хорошего, о ней не скажешь.
– Мои слова! – радостно воскликнул Мовсум Садыхович. – И хотя мне, как отцу, не следовало бы произносить их, признаюсь, иной раз трудно удержаться. – Почувствовав, что наступил момент перейти к главному, он спросил: – А каковы успехи Мариам в театре? – И тут же вкрадчиво добавил: – Кому, как не вам, Баджи-ханум, судить об этом! Вы ведь дали ей путевку на сцену!
– Мариам, – развитая, интеллигентная девушка. Не без способностей, трудолюбивая. Будем надеяться, что со временем из нее выйдет толк! – ответила Баджи: она искренне симпатизировала Мариам.
– Не без способностей, говорите вы?.. – Мовсум Садыхович кисло улыбнулся. – Отцу приятно слышать такое! Но… – выдержки у него не хватило, и он изменившимся голосом спросил: – Чем же объяснить, что вы так дурно относитесь к моей Мариам?
– Я?.. Дурно – к Мариам?.. – Баджи была поражена неожиданным поворотом беседы.
– Именно так.
– Вы заблуждаетесь, Мовсум Садыхович!
– Увы – нет! Я никогда не обвиню человека зря. У меня есть факты.
– Какие же факты?
– Мне известно, что у вас в театре намечаются новые постановки, в частности – постановка «Севили»… – начал Мовсум Садыхович, но Баджи, поняв, куда он клонит, не дала ему договорить.
– И вы решили, что я дурно отношусь к вашей дочери, потому что считаю справедливым поручить роль Гюлюш другой молодой актрисе? – Кивок Мовсума Садыховича показал, что она не ошиблась. – Конечно, родителям вполне естественно желать, чтоб их дети успевали, продвигались. И поверьте, Мовсум Садыхович, я сама от души желаю того же вашей славной дочке, моей ученице…
– Так чего же вы не даете ей ходу? – воскликнул Мовсум Садыхович.
– При всей симпатии к Мариам, я нахожу, что для роли Гюлюш у другой нашей молодой актрисы есть больше данных.
– Не уверен! – буркнул Мовсум Садыхович. – И надеюсь, вы убедитесь, что я прав! – добавил он угрожающе.
– Боюсь вас огорчить, но я не вижу оснований менять свое мнение, – сказала Баджи и сделала шаг в сторону. – Извините, я спешу на репетицию. До свидания!..
Мовсум Садыхович проводил ее недобрым взглядом: слишком зазнается женщина! Не соображает, что он нашел бы, чем отблагодарить ее, если бы она поддержала кандидатуру Мариам: в неблагодарности его еще ни один человек не посмел упрекнуть! У той девки, о которой рассказывала ему Телли, больше данных, по мнению Баджи? Так на то и существует опытная преподавательница, чтоб внедрить в Мариам еще больше данных, чем у другой, натаскать до нужного уровня!.. Так или иначе – Мариам должна получить роль Гюлюш. Это – дело чести отца! Конечно, придется приложить усилия, похлопотать. Но кому же, как не родному отцу, заботиться о счастье своей дочки?
Услуга за услугуМовсум Садыхович вернулся домой до крайности раздраженный.
– Не ожидал я такого отношения от твоей подружки! – возмущенно завершил он рассказ о встрече с Баджи.
– Не ты ли отзывался о ней как о прекраснейшем человеке, достойном уважения и подражания? – припомнила Телли.
Мовсум Садыхович сокрушенно почесал затылок: да, было такое. Но вслед за этим он решительно заявил:
– Что было – того уже нет, незачем о том вспоминать! Ты лучше посоветуй, как заставить Баджи выдвинуть Мариам.
– Тебе видней – ты деловой мужчина.
Мовсум Садыхович раскрыл массивный серебряный портсигар – в трудную минуту нередко выручает папироса.
– А что, если обратиться к Хабибулле-беку? – предложил он, затягиваясь. – Ведь он передо мною в большом долгу за пенициллин, помнишь? Я тогда сказал этому болтуну: «Рассчитаемся, подвернется случай». И как никак он родственник Баджи. Пусть воздействует на нее. Неужели она откажет отцу Абаса?
Телли мало верила в успех подобной затеи – слишком хорошо знала она свою подругу, к тому же известно было и отношение той к Хабибулле. Вряд ли выйдет что-либо путное! Но Телли не хотелось разочаровывать Мовсума Садыховича. Пожав плечами, она ответила:
– Попробуем. Мы ничем не рискуем.
Через несколько дней Хабибулла был любезно приглашен к обеду.
Давно не вкушал он таких изысканных блюд, давно не пил такого выдержанного вина, давно не были так ласковы с ним хозяева дома, как в этот день!
А когда, отобедав, Хабибулла опустился на тахту рядом с Телли и затянулся ароматной папиросой, учтиво предложенной Мовсумом Садыховичем, блаженство его достигло высшей точки.
Телли тоже закурила, принялась рассказывать о делах театра и, как бы между прочим, сообщила о трудностях, переживаемых Мариам. Тронув Хабибуллу за плечо, она вкрадчиво сказала:
– Вы, только вы, Хабибулла-бек, ради меня, ради нашей старой дружбы, смогли бы выручить нас!
Мовсум Садыхович, внимательно следивший за разговором, не замедлил изложить свой план и многозначительно заключил:
– Поверьте, Хабибулла-бек, я не стал бы напоминать о пенициллине, который тогда спас вашу супругу, мать ваших детей. Мы обязаны выручать друг друга. И если вам снова понадобится моя помощь…
Ну как было растроганному Хабибулле не воскликнуть:
– Ради тебя, Телли-джан, ради нашей старой дружбы – постараюсь! И, разумеется, ради вас, уважаемый Мовсум Садыхович!
Хабибулла не тешил себя надеждой на успешное решение задачи: он знал, как трудно переубедить Баджи, и, возвращаясь домой, уже сожалел, что поспешил дать согласие. Однако слишком велик был соблазн угодить Телли, к тому же верилось, что Мовсум Садыхович не останется в долгу…
Хабибулла начал издалека.
Он наведался к Абасу и, дождавшись, когда они осталтсь наедине, доверительно сказал:
– Пришел я к тебе, сынок, с одной маленькой просьбой – надеюсь, уважишь.
– Слушаю тебя, отец, – как всегда, почтительно ответил Абас.
Хабибулла поглядел на дверь – плотно ли закрыта? – и начал:
– Не хочется мне обращаться с просьбами непосредственно к Баджи-ханум. Сам знаешь, были у нас в прошлом расхождения во взглядах, возможно, осадок остался у нее в душе по сей день. А тебя она любит, уважает… К слову сказать, с тещей тебе повезло – это, видно, у нас с тобой фамильное: я ведь с Ана-ханум тоже в дружбе!.. – в знак мужского контакта Хабибулла похлопал сына по спине. – Так вот, сынок, поговори с Баджи-ханум, чтобы она сочувственно отнеслась к одной молодой талантливой актрисе в их театре. Ты, кстати, знаешь ее – Мариам, дочь Мовсума Садыховича.
– Славная девушка! Но в чем это сочувствие должно выразиться?
– Желательно, чтоб Мариам получила роль Гюлюш в новой постановке «Севили», а для этого Баджи-ханум должна поддержать ее кандидатуру – она ведь очень влиятельна в театре.
– А каково мнение самой Баджи-ханум на этот счет?
– В том-то и дело, что не слишком…
– Почему?
– Трудно сказать… Полагаю, что теща твоя хочет досадить Мовсуму Садыховичу, как другу Телли-ханум, с которой она издавна соперничает на сцене.
Абас покачал головой:
– Непохоже это на Баджи-ханум. Скорей всего она считает, что для этой роли подходит другая актриса.
– Я знаю эту другую… – поморщился Хабибулла. – Бездарная! А уж я-то разбираюсь в таких вопросах не хуже твоей тещи – не зря был директором театра, не зря работал и в театральном отделе Наркомпроса. Поверь мне: Мариам талантлива!
– Не мне судить об этом. Я, признаться, ни ту, ни другую не видел на сцене.
– Да тебя и не просят об этом судить! – теряя терпение, воскликнул Хабибулла. – Я прошу тебя воздействовать на твою дорогую тещу, чтоб она поддержала кандидатуру Мариам.
Абас помолчал, потом твердо ответил:
– Извини, отец, но я не могу исполнить твою просьбу.
Хабибулла презрительно скривил рот:
– Спасибо, сынок, за уважение к отцу!
– Ты должен понять: я не могу быть посредником в таком деле.
– Ах, я забыл, что ты здесь ходишь в так называемых принципиальных!
– Почему же «так называемых»? Я действительно стараюсь не делать того, что считаю недостойным честного человека.
– Считаешь?.. – вскричал Хабибулла и осекся, испуганно оглянувшись на дверь. – Твои принципы, вижу, легко уживаются с черной неблагодарностью к людям, которым ты обязан своим счастьем, – продолжал он шипящим шепотом. – Надеюсь, понимаешь, о ком идет речь? Кто, как не Телли и Мовсум Садыхович, предоставлял кров двум несчастным влюбленным? Кто, как не они, оказывал вам всяческое внимание, и вы пользовались их добротой, заступничеством, их хлебом, их вином… Быстро же ты с твоими принципами успел все забыть!
Хабибулла вдохновился, вошел в роль благородного обличителя, говорил с искренним возмущением и гневом. Казалось, в его словах есть какая-то правота.
И Абас не сразу нашелся, что ответить.
Да, Телли-ханум и Мовсум Садыхович в те дни были отзывчивы, гостеприимны. Вспомнить, с каким тактом хозяева находили повод уйти из дому, чтоб оставить его наедине с Нинель. Как не помнить те счастливые часы!
– Что ж ты молчишь? – подзадоривал Хабибулла. – Не знаешь, что ответить?
Но Абас уже знал.
– Платить за добро нужно только честными поступками! – сказал он.
– А что бесчестного в том, чтоб помочь дочке человека, который в свое время помогал тебе? – спросил Хабибулла устало: он уже понял, что Абаса не уговорить.
– То, что моя помощь этой девушке обернулась бы несправедливостью к другому человеку, нанесла бы ущерб и театру. Я, конечно, благодарен Телли-ханум и Мовсуму Садыховичу за хорошее их отношение к нам и готов отплатить им тем же, но только не поступками против моей совести.
Последние слова ужалили Хабибуллу: собственный сын, мальчишка, позволяет себе читать отцу подобные проповеди!
– Это кто же толкает тебя на неблаговидные поступки? – спросил он, грозно наступая на Абаса. – Я, что ли? Я, Хабибулла-бек Ганджинский?
Бледное лицо Хабибуллы покрылось красными пятнами, ноздри раздулись, руки, сжатые в кулачки, дрожали. Впервые Абас видел отца в такой ярости.
– Я уверен, отец, тебе просто не пришло в голову, что твое ходатайство за Мариам в конечном счете ведет именно к тому, – сказал он негромко, пытаясь успокоить Хабибуллу.
– В конечном счете!.. – взвизгнул Хабибулла. – Научился всяким словечкам у своих советских дружков.
Абас стиснул зубы: разговор становился невыносимым. Сделав над собой усилие, он глухо произнес:
– Нам нет смысла продолжать… Мы не поймем друг друга…
Казалось, Хабибулла только и ждал этого.
– Тещин лакей! Предатель! – уже не сдерживаясь, истерически закричал он и выбежал из комнаты, с силой хлопнув дверью. Так покидал он этот дом уже не впервые – когда не хватало сил настоять на своем.
Абас подошел к окну, увидел, как Хабибулла нервной походкой, почти бегом пересекает улицу… «Тещин лакей… Предатель…» И хотя эти выкрики еще звучали в ушах Абаса, они вызывали в нем не обиду, а лишь горькое чувство к старику, дошедшему до такого состояния…
Он вдруг почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной.
– Вы так долго и горячо спорили… – мягко произнесла Нинель.
Неужели она слышала, о чем шел спор, слышала, какими словами обзывал его отец? Одно было ясно: крик и разъяренный вид старика, пулей вылетевшего из квартиры, заставили Нинель поспешить к мужу с лаской и сочувствием. Абасу было стыдно за отца, и он тихо ответил, глядя в сторону:
– Да так… Пустяки.
Нинель не стала расспрашивать. Тогда он, овладев собой, сам рассказал о ссоре.
– Маму все равно было б не уговорить… – выслушав, спокойно сказала Нинель и тут же, что-то напевая, принялась накрывать на стол.
Абас понял: она хочет подчеркнуть, что не придает значения случившемуся, и почувствовал облегчение. Настроение у него совсем исправилось. Хорошо иметь чуткую жену, хорошо, что она заодно с тобой. Мешая Нинель накрывать на стол, Абас обнял ее, стал целовать – как некогда в доме Телли, когда он оставался с любимой наедине…
Телли и Мовсум Садыхович по-иному реагировали на неудачу, постигшую Хабибуллу.
Телли иронически улыбалась: ведь она с самого начала не очень-то верила в успех. А Мовсум Садыхович сильно разозлился. Вспомнив хвастливые рассказы Хабибуллы о встречах с Нури-пашой, он вознегодовал:
– Что и говорить – дипломат! Нури-пашу, видите ли, этот умник мог подбить на что угодно, а вот с обыкновенной взбалмошной женщиной, со свояченицей, никак не смог договориться! Этот старый осел только на то и способен, чтоб кичиться своим бекством, своим родом, восходящим к древнейшим властительным семьям Азербайджана! Кого это интересует в наше время? Жалкий отброс!
Надушенной ручкой Телли зажала ему рот:
– Хватит! Ведь ты говоришь о человеке, вхожем в наш дом. Тем более что сам выдвинул его на роль посредника в таком деликатном деле.
Бурное негодование Мовсума Садыховича сменилось угрюмым молчанием, а это обычно не сулило радостей и для Телли. Необходимо было внести полное успокоение.
– Я знаю, кто сделает все как нужно! – загадочно произнесла Телли, не спеша назвать имя нового союзника – для большего эффекта.
– Да говори же! – в нетерпении крикнул Мовсум Садыхович: он был полон готовности продолжать борьбу до победы, чего бы это ни стоило.
– Это – Чингиз! – вымолвила наконец Телли. – Он – видный работник комитета, от него многое зависит. В этом деле он справится с нашей твердокаменной Баджи.
Мовсум Садыхович недолюбливал бывших поклонников Телли, особенно тех, с кем она и теперь не порывала дружбы. Общение с ними не радовало его. Один из них, род которого хотя и восходит к древнейшим властительным семьям, оказался шляпой. Вряд ли полезней будет и другой: ветрогон, пустомеля, хотя и занимает высокое место в комитете. Но к кому не бросится любящий отец, когда вопрос идет о судьбе, быть может о счастье дочери?
И Мовсум Садыхович ответил Телли почти теми же словами, какими ответила она ему, когда он выдвинул на роль посредника Хабибуллу:
– Попробуем. Мы ничем не рискуем… Тем более что Чингиз мне кое-чем обязан. Его банкет обошелся мне в копеечку!..
Чингиз рьяно взялся за дело – где только мог стал распространяться о талантах Мариам.
Однажды, заведя в присутствии Баджи разговор о новой постановке «Севили», он как бы вскользь заметил:
– А ты, Баджи, я слышал, выдвигаешь на роль Гюлюш другую актрису – твою протеже Делишад?
– Она – моя ученица, а не протеже.
– Не вижу особой разницы!
– Тем не менее она существует.
– Пусть будет по-твоему… Я помню, Гюлюш у твоей ученицы в корне отличается от той, к какой привык наш зритель, наш народ. Так ли это?
– Так!
– И ты одобряешь подобное?
– Вполне.
Чингиз забарабанил пальцами по столу.
– А не считаешь ли ты, что такого рода новаторство смахивает на ревизию классики? Не искажается ли замысел Джабарлы?
Баджи усмехнулась:
– Уж лучше бы тебе оставить такие вопросы в покое!
– А ты уверена, – продолжал Чингиз с нажимом, – что право теоретизировать имеют только избранные – Виктор Иванович например, Гамид или ты сама и твоя протеже – извини, пожалуйста! – твоя ученица Делишад?
– Правом этим обладает каждый, кто применяет теорию в честных целях!..
Безуспешны были и другие попытки Чингиза подорвать доверие к Делишад. И он решил: незачем зря ломать копья! В конце концов, у этой бездарной Мариам есть пройдоха отец, а у того – дама сердца, видная актриса. Пусть они сами и позаботятся о девчонке!
Вопрос о призванииУслышав звонок в передней, Баджи отворила дверь. На пороге стояла Мариам.
«Сначала папаша устроил мне сцену на улице, сейчас его дочка продолжит ее у меня дома», – было первой мыслью Баджи.
Она только что вернулась из театра с головной болью, устав от споров вокруг новой постановки «Севили», собралась было прилечь, и вот – надо же…
– Я к вам, Баджи-ханум, можно?
– Входи… – Баджи холодно указала на дверь в свою комнату.
Мариам вошла и осталась стоять у дверей.
– Я слушаю тебя, – сказала Баджи.
И гостья решилась:
– В театре у нас, как вам, Баджи-ханум, известно, идут споры, кому поручить роль Гюлюш в новой «Севили». Я знаю, Баджи-ханум, что вы не за меня. И вот я пришла поговорить с вами об этом.
Столь прямой постановки вопроса Баджи никак не ждала. Всегда тихая, скромная девушка, и вдруг… Наверно, папаша подбил ее на подобный шаг. Не обошлось, разумеется, и без участия Телли и Чингиза.
– Такая бестактность, Мариам, тебе совсем не к лицу, – строго начала Баджи, чтобы сразу пресечь неприятный разговор, но Мариам, словно защищаясь, протянула вперед руки, не дала договорить:
– Нет, нет, Баджи-ханум, вы меня не так поняли!
Баджи пожала плечами:
– А как можно иначе тебя понять?
– Если мое мнение имеет для вас какое-нибудь значение, позвольте мне высказаться… Прежде всего: я согласна с вами. Я помню, как у нас в институте прекрасно исполняла роль Гюлюш наша Делишад. И вот теперь… Если бы мне и поручили эту роль, я все равно отказалась бы: Делишад сыграет лучше!
Мариам говорила, открыто глядя в лицо Баджи, и Баджи невольно опустила глаза. Да, не нужно торопиться дурно думать о человеке. А уж если так случилось…
– Я неверно тебя поняла, извини… – сказала Баджи, обняв Мариам за плечи. – К сожалению, многое в жизни наталкивает нас на дурные мысли… Еще раз прошу, извини… – Баджи хотелось загладить свою ошибку, сказать этой милой, честной девушке что-нибудь приятное, ободряющее. – Я уверена, Мариам-джан, что вскоре и для тебя найдется у нас в театре хорошая, интересная роль!
К ее удивлению, на лицо Мариам набежала тень.
– И об этом я хотела с вами поговорить… – тихо начала Мариам и вдруг замолчала.
Баджи погладила ее по голове:
– Рада буду, если смогу тебе помочь.
И тогда Мариам едва слышно произнесла:
– Я хочу уйти из театра.
Баджи показалось, что она ослышалась. Мысль, что по своей воле можно покинуть сцену, представлялась ей столь нелепой и кощунственной, что Баджи, не поверив своим ушам, в ужасе переспросила:
– Уйти из театра? Но почему? Так, вдруг! Что заставляет тебя?
Никак, ничем не могла объяснить Баджи странное намерение Мариам. Неужели на девушку подействовала вся эта долгая и непристойная возня вокруг роли Гюлюш?
– В свое время я пошла в театральный, уступив желанию отца, а не по призванию, – виновато промолвила Мариам.
– Но ведь в школе, в драмкружке, ты была одной из лучших!
Мариам невесело улыбнулась:
– Как видно, этого было недостаточно, чтоб стать настоящей актрисой.
– Но ведь ты и в театре неплохо сыграла в двух спектаклях.
– Неплохо сыграла! – невеселая, чуть виноватая улыбка не покидала лица Мариам. – А играть актриса должна отлично, ну, по крайней мере, хорошо.
– Не все дается сразу, пойми! Многие замечательные актрисы годами добивались своего настоящего места на сцене. – Баджи стала приводить примеры, какими Виктор Иванович обычно ободрял воспитанников, когда они теряли веру в себя.
– Да, конечно… – вежливо соглашалась Мариам.
Баджи подошла к полке, взяла книгу воспоминаний Савиной:
– Вот, прочти, и убедишься, что я права.
– Вы правы, конечно… – признала Мариам, вертя книгу в руках. Она помолчала, собираясь с мыслями, а затем, словно возражая самой себе, отложила книгу в сторону и твердо сказала: – Нет, Баджи-ханум. Нет! Я никогда не стану хорошей актрисой! Я чувствую это. Я знаю.
Честный, открытый взгляд. Баджи даже растерялась, не находя что ответить.
– Отцу льстило: его дочь станет актрисой, может быть даже знаменитой, – продолжала Мариам. – А я, на свою беду, оказалась слишком послушной дочкой. И вот – расплата.
– На беду! Расплата! Какие страшные слова!
– Баджи-ханум, а ведь еще не поздно все это исправить и осуществить мою мечту.
Мариам замялась, и Баджи поспешила успокоить ее:
– Будь откровенна, можешь мне довериться.
– Я хочу стать педагогом, учительницей в школе. И я уверена, что принесла бы там гораздо больше пользы и людям и самой себе…
– Но ведь для этого нужно иметь соответствующее образование, диплом.
– Я поступлю в педагогический – мне не так уж много лет.
– А как посмотрит на это отец?
– Конечно, он будет против, будет огорчен. Он старался сделать меня счастливой. И вот теперь… Вы, Баджи-ханум, не представляете себе, какой он добрый, как он любит меня… – Голос Мариам дрогнул, на глазах показались слезы.
– Правда, с тех пор как он… подружился с Телли-ханум!..
– А Телли-ханум как к тебе относится?
– Ничего плохого я от нее не видела.
– А хорошего?
– Она ко мне внимательна.
– Как она расценивает твои планы?
– Я с ней не делилась ими. Когда-то она поддерживала желание отца определить меня в театральный. Вряд ли похвалит она меня теперь за уход из театра. Да и не станет она противоречить отцу: он ведь только с виду покорен, а на самом деле верховодит ею… Вот я и решила посоветоваться с вами. Я, по правде говоря, уже приняла решение, но хотела, чтоб вы одобрили его. Как вы скажете, Баджи-ханум, так я и поступлю!
Это означало, что будущее девушки, перед которой только-только открывается жизнь, – в руках Баджи.
– Я подумаю и отвечу тебе, – сказала Баджи на прощанье, ласково поцеловав Мариам…
Хотелось сделать все, чтоб удержать девушку в театре… Если смотреть правде в глаза, нельзя не признать, что большого дарования у нее нет, но актерская искорка, несомненно, есть.
Согласиться с доводами Мариам, одобрить ее решение?.. А годы учебы в театральном институте, а затраченные государственные средства, усилия педагогов и, наконец, хоть и недолгая, быть может, и не очень талантливая, но добросовестная работа в театре? И еще разговоры, что молодая профессиональная актриса с благословения своей преподавательницы покинула сцену? Кто смирится с фактом, что родная сцена, еще и сейчас небогатая актрисами, лишится одной из них?
Быть может, посоветовать Мариам пойти на компромисс: пусть поработает в театре еще два-три сезона, а там время и жизнь все определят?
Да, не так-то просто было дать ответ Мариам! Надо посоветоваться с кем-нибудь из друзей. И, как обычно, Баджи обратилась к Гамиду.
– Я давно присматриваюсь к этой славной девушке, выслушав, задумчиво сказал Гамид. – Скажу откровенно: таланта я в ней не вижу и не в восторге от ее игры.
– Не могут же все актрисы вызывать восторг! Согласись, какая-то искорка в ней все же есть?
– Не искорка должна гореть в душе актера, а костер! И где уверенность, что она разгорится в пламя, а не будет лишь тлеть, чтобы в конце концов погаснуть?
Он видел, что Баджи огорчилась, но тем не менее продолжал:
– Конечно, никто не может с уверенностью предсказать завтрашний день Мариам на сцене. Но если учесть кое-какие «за» и «против», то можно сделать довольно верный вывод.
– Какой же именно?
– Я попытаюсь изложить мою мысль… Человек, избравший тот или иной жизненный путь, должен как бы присягнуть на верность ему. Это, конечно, в полной мере относится и к людям искусства. Вспомни, через какие муки прошла Халима, прежде чем стала такой замечательной актрисой. Вспомни и ее подруг-узбечек, не покидавших сцену даже под угрозой смерти… А как обстоит дело с нашей Мариам? Я рад, конечно, что ее путь не трагичен. Но если она не держится за театр мертвой хваткой, если может жить без него, значит, из этой искорки вряд ли разгорится пламя… Мариам – славная молодая девушка, все в жизни у нее впереди. К чему настойчиво выращивать из нее нечто средненькое? А что, если ее настоящее призвание в другом? Зачем отговаривать девушку от того, что ей больше по душе? Хочу думать, даже уверен, что наша Мариам будет отличной учительницей и дети будут ее любить!
Баджи слушала не перебивая: как ни печально – пожалуй, он нрав.
