Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 59 (всего у книги 80 страниц)
И вот по ухабистым пыльным районным дорогам спешит автобус с агитбригадой.
У Баджи, никогда не выезжавшей из города дальше прибрежных селений на Апшероне, простор полей, покрытых ровными рядами хлопка, вызывает восторг. До чего красиво! Если б она жила не в Баку, она хотела бы жить в этих краях!
Для Сейфуллы это – давно знакомые картины. Много лет назад ему доводилось бывать здесь в поместье богатого бека, считавшего себя меценатом и прикармливавшего актеров. Какие огромные блюда с пловом подавались тогда к столу, шамхорское красное лилось рекой!
Автобус ведет шофер дорожного транспорта Алексей Петрович Синцов, мужчина лет сорока. Из разговора ним Баджи узнает, что Синцов – волжанин, десять лет назад пришел в Азербайджан с XI Красной Армией, после демобилизации женился и остался в районе работать.
Баджи настораживается: «С XI Красной Армией?»
– Может быть, вы знали такого Филиппова, Александра Михайловича? – спрашивает она неуверенно
– Сашу Филиппова? – восклицает Синцов. – Был у нас в политотделе такой лектор, был! Славный малый! Интересно, где он теперь?
– Он в Баку, преподает в школе, женился, уже имеет дочку.
– Хорошо его знаете?
– Он мой муж!..
Первый спектакль готовились дать в сельском клубе, в бывшей бекской усадьбе. Сценой здесь служит широкая терраса, прилегающая к бекскому дому, зрительным залом – сад.
Яркий расписной занавес уже был натянут между столбами террасы, лучи автобусных фар направлены на импровизированную сцену, актеры переодеты, загримированы. Можно было начинать спектакль. И только сад – зрительный зал – к удивлению бригады, оставался пустым.
Неожиданно в комнату, где расположились актеры, вошел босоногий крестьянский мальчик лет семи.
– Вы – театр? – с серьезным видом спросил он, подойдя к Сейфулле, и, не дожидаясь ответа, подал ему записку.
Сейфулла молча прочел ее и передал стоявшей рядом Баджи. С трудом разбирая на грязном листке завитки арабского шрифта, Баджи прочла вслух:
– «Убирайтесь отсюда, пока живы, шуты базарные».
Все удивленно переглянулись.
– Кто дал тебе эту бумажку? – спросил Сейфулла.
– Святой имам Али!
– А отвечать так тебя тоже научил святой имам Али? – спросила Баджи строго.
– Нет…
– А кто же?
– Дядя Дживли не велел говорить.
– А кто он такой – дядя Дживли?
– Наш хозяин…
Сейфулла прошел на террасу и, слегка раздвинув занавес, выглянул в сад. Сад по-прежнему был пуст, но вдали подле ворот маячили какие-то фигуры. Сейфулла прислушался к доносившимся голосам.
Вернувшись, он сказал:
– Здешние верховоды, как видно, проведали, в чем суть нашего спектакля, и решили не пускать сюда крестьян. Мне кажется, они готовы на многое.
– Они могут перебить нас, как куропаток! – буркнул Чингиз. – Шамхорцы, говорят, в этом деле – люди опытные.
Баджи нахмурилась – к чему сеять панику? – и с усмешкой спросила:
– В каком именно деле они опытные – в том, чтоб бить куропаток или в том, чтоб бить людей?
– И в том и в другом!
А Сейфулла угрюмо добавил:
– Они в свое время перебили здесь немало солдат царской армии, возвращавшихся с турецкого фронта… – И он коротко пересказал то, что недавно слышал от Хабибуллы.
Баджи с притворным недоумением спросила:
– А когда это было?
– В восемнадцатом году.
– А теперь какой у нас год?
– Ты веришь, что те люди стали добрей?
– Советская власть стала сильней!
Снова заговорил Чингиз:
– У них, я уверен, есть револьверы и винтовки, а если поискать – найдутся и пулеметы. А у нас… – он небрежно кивнул на столик, где находились баночки с гримом, пудреницы, гребни, растушевки.
– Мне нужно было слушаться родителей и не связываться с поездкой, – испуганно шепнула Телли Чингизу.
Ее веселое хорошенькое личико, всегда так нравившееся Баджи, стало вдруг жалким, неприятным.
– Ну и трусиха же ты… челка!.. – брезгливо бросила Баджи, не сдержавшись.
– А ты – выскочка!.. Не понимаешь, что здесь не Баку, не наш театр в центре города, где тебе с рук сходило, когда ты мужей злила в роли Гюлюш.
Сейфулла поднял руку:
– Не ссорьтесь, друзья! Что же касается этой записки, скажу, что подобными угрозами не следует пренебрегать, тем более что среди нас есть женщины.
– Не говорите за женщин! – вспыхнула Баджи. – И не судите о всех нас по Телли!.. – И вдруг что-то толкнуло ее добавить: – Скажите лучше, что вы беспокоитесь за самого себя!
Сейфулла опешил:
– Ты хочешь сказать, что я трус?
Баджи пожала плечами, словно говоря:
«Думайте что хотите».
Комический грим, преображавший Сейфуллу в муллу Меджида, не мог скрыть оскорбленного выражения, проступившего сквозь этот грим. Сейфулла негодующе выпрямился:
– Когда тебя еще не было на свете, мне уже кричали вослед: «Канатный плясун, бесстыдник, рыжий!» В меня кидали камни, трижды стреляли, один раз жестоко ранили, и пуля до сих пор сидит у меня вот здесь… – Он ткнул себя в плечо. – Таких записок, как сегодня, я получил за свою долгую жизнь актера добрую сотню и все же сцену никогда не покидал. И, если б сейчас опасность грозила только мне, я уже давно был бы там, на сцене. Но я, как старший, как бригадир, не вправе рисковать жизнью своих товарищей… И вот… – голос Сейфуллы сорвался, из гневного стал печальным, – обидно, больно, когда на старости лет, при людях женщина называет тебя трусом.
Сейфулла обмяк, грузно опустился на стул, отвернулся. Плечи его вздрагивали, словно от рыданий. Никто не ожидал такого исхода спора.
– Неужели наши женщины пришли на сцену для того, чтоб, пользуясь своим теперешним положением, оскорблять старых, уважаемых актеров? – воскликнул Чингиз с подчеркнутым возмущением.
– Полюбуйтесь, как Баджи благодарит нашего старшего товарища за то, что он согласился поехать с нами в район, за то, что хочет предостеречь нас от бед! – подхватила Телли и, торопливо подойдя к Сейфулле, успокаивающе обняла его за плечи.
Баджи исподлобья взглянула на Сейфуллу.
Было в его фигуре что-то старческое, жалкое, надломленное, – такое, что она видела в нем впервые и причиной чего так неожиданно оказалась.
Баджи вспомнила, как осуждала она Гамида за его отношение к Сейфулле, а ведь те творческие, пусть горячие, споры, какие Гамид затевал с Сейфуллой, не могли идти в сравнение с оскорблением, брошенным ею сейчас в лицо этому старому, заслуженному человеку.
Ах, этот дерзкий, торопливый ее язык! Не в ладах он, увы, с пословицей: кто удержит язык за зубами – тот убережет свою голову!
Чувство вины, жалость прокрались в сердце Баджи, и ей захотелось – вот так же, как Телли, – подойти к Сейфулле, ласково обнять его дрожащие плечи, успокоить, утешить старика, сказав:
«Я не должна была так говорить, товарищ Сейфулла! Я виновата. Простите меня, будем в добрых отношениях, как прежде».
Так хотелось Баджи сделать и сказать. Но она опасалась, что это будет истолковано как признание ее неправоты по существу, и, подавив в себе жалость и чувство вины, она лишь упрямо произнесла:
– Мы должны играть!
Она уловила взгляд Алика, опасливо скользнувший в сторону Сейфуллы и затем вопросительно остановившийся на ней. Казалось, все пребывали в такой же нерешительности.
Быстро оценив положение, Чингиз предложил:
– Давайте, товарищи, поставим вопрос на голосование!
Было очевидно, что он хочет сорвать спектакль, и Баджи в упор спросила:
– Ты, конечно, за то, чтоб мы не выступали?
– Не угадала!
– Странно!
– А по-моему, очень просто: если в Баку узнают, что мы здесь не выступали, нас за это по головке не погладят.
«Вот, оказывается, что его беспокоит!»
– Что же ты предлагаешь? – спросила Баджи с вы зовом.
– Догадайся! Ведь ты славишься у нас умницей! – глаза Чингиза нагло улыбались.
Баджи, обозлившись, крикнула:
– Хватит играть в прятки – говори прямо!
– Что ж… – лицо Чингиза стало преувеличенно серьезным. – Я предлагаю вместо «Могилы имама» дать сборный концерт; это избавит нас от неприятностей и здесь, и в Баку. Как говорится: волки будут сыты и овцы целы!
– Интересно, кого ты подразумеваешь под волками и кого под овцами?
Телли опередила Чингиза и с живостью воскликнула:
– Чингиз прав: нужно дать легкий сборный концерт – попеть, потанцевать. Давайте, товарищи, позабавим сельчан!
– Забавлять народ мы будем первого мая, и седьмого ноября, и восьмого марта, и в любой другой день, когда люди захотят повеселиться, а сегодня перед нами иная задача – бороться против кулаков, мулл и кочи! – возразила Баджи.
Халима, молча прислушивавшаяся к спору, с усмешкой заметила:
– Поскольку Чингиз и Телли так озабочены, чтоб наши враги не сердились, лучше всего было б разыграть сейчас шебих об убиенном имаме Гусейне. Уверена, что мулла Меджид и его друзья останутся довольны и поблагодарят нас. Возможно, что они пожалеют лишь о том, что вместо арб с коврами и марсия-ханов, как это велось испокон веков, у нас – автобусы и женщины актрисы.
Ядовито звучали слова Халимы!
– Тебе, Халима, я посоветовал бы не вмешиваться в наши дела, – хмуро сказал Чингиз. – Сегодня ты здесь, завтра у себя в Узбекистане. Не забывай, что ты – гостья! А нам придется за все отвечать.
– Гость нередко бывает хорошим советником, – так, кажется, в Азербайджане говорят? – заметила Халима.
– Говорят у нас еще и другое: выслушай совет женщины и поступи наоборот! – Чингиз осклабился и с напускным миролюбием сказал: – Впрочем, зачем нам, Халима, спорить? Не лучше ли, как я уже предлагал, поставить вопрос на голосование? Как решат товарищи, так и будет! – Не дожидаясь ответа, он спросил: – Кто за то, чтоб нам совсем не выступать?
Таких не оказалось.
– А кто за то, чтоб дать сборный концерт?
Поднялось несколько рук. Чингиз взглянул на Баджи и Халиму с торжествующей улыбкой и, обращаясь ко всем присутствующим, воскликнул:
– Разгримировывайтесь, товарищи, и готовьтесь к сборному концерту!
– А предложение играть «Могилу имама» почему ты не ставишь на голосование? – возмущенно крикнула Баджи.
Чингиз отмахнулся:
– И так ясно!
Многие были довольны, что спор наконец завершен и, по-видимому, найден выход. Легкий сборный концерт – это тоже неплохо: вряд ли здешний народ избалован концертами с участием столичных актеров-профессионалов. Что ж до «Могилы имама», ее можно будет показать в другой раз – времени впереди достаточно.
Актеры стали переодеваться, перегримировываться.
– И ты, Баджи? – с укором сказала Халима, видя, что Баджи последовала их примеру. – Признаться, не думала я, что ты окажешься заодно с Телли!
– Не торопись осуждать… – Баджи незаметно кивнула Халиме, чтоб та вышла вместе с ней во двор.
– Лучше было б совсем отказаться от выступления, чем в такое время валять дурака в легком сборном концерте! – угрюмо промолвила Халима, когда они вышли.
– А что делать, если так обернулось? Одной рукой в ладоши не захлопаешь.
– Значит, нужно было нам добиться, чтоб было много рук!
– Слушай, Халима… А что, если… Пусть народ соберется на концерт, а там… Эх, если б можно было дать знать сельчанам, в каком положении мы очутились! А что, если мне сбегать в селение?
– Твое отсутствие в бригаде сразу заметят. Лучше б это сделать мне.
– Тебе?.. А эти?.. – Баджи кивнула в сторону ворот, где все еще маячили темные подозрительные фигуры. – Они увяжутся за тобой, как только ты выйдешь за ворота. А от них, в самом деле, добра не жди!
– Я незаметно перелезу через забор, сторонкой.
Вечер был темный. Из темноты доносились глухие голоса. Где-то вдали то и дело раздавались выстрелы.
Как не хотелось Баджи отпускать от себя Халиму – в такую ночь, в незнакомое селение. Но… Слишком мало времени оставалось для размышлений и колебаний, и Баджи, обняв подругу, лишь коротко сказала:
– Смотри, Халима, будь осторожна!..
Минуты идут за минутами, а Халимы все нет. Может быть, не следовало ее отпускать?
Но вот один за другим подле ворот появляются крестьяне. Люди, охранявшие ворота, теперь беспрепятственно их пропускают: уже известно, что актеры отказались изображать на сцене муллу Меджида; что же касается музыки, пения, танцев – пусть шуты базарные играют, поют, пляшут, хоть до утра!
А вот и Халима!
– В саду полно верных людей – они нас поддержат! – шепчет она Баджи…
Легкий сборный концерт!
Телли поет песенку о любви соловья к розе. Чингиз с кинжалом в зубах лихо танцует лезгинку. Сейфулла исполняет комические куплеты.
Немножко музыки, немножко танцев, несколько песенок, куплетов. Всего понемножку! Неискушенные в зрелищах крестьяне полны интереса к происходящему на сцене. И даже те, кто сторожил у ворот, шаг за шагом продвигаются в сад, к сцене.
Небольшой перерыв. Из сада доносятся аплодисменты, одобрительные возгласы, они становятся все громче, восторженней. Баджи обменивается с Халимой понимающим взглядом: пожалуй, настала решающая минута.
Будь что будет!
– Товарищи! – восклицает Баджи, собирая вокруг себя актеров. – Сельчане так хорошо нас принимают! Неужели мы останемся перед ними в долгу – не выполним того, ради чего приехали сюда? Неужели мы обманем доверие, оказанное нам театром, партией, бакинцами?
Актеры радостно возбуждены – они чувствуют, что концерт понравился зрителям. Может быть, в самом доле настала минута, чтобы выступить с «Могилой имама» – выполнить порученное ответственное дело? Успех вселяет в актеров уверенность, смелость. Они готовы действовать.
Но тут раздается голос Чингиза:
– А кто будет отвечать, если случится беда?
Все взоры обращаются к Сейфулле – за ним, за бригадиром, решающее слово.
«Кто будет отвечать?»
Видать, недаром провел Сейфулла не один десяток лет на сцене! Ему ли не почувствовать, когда зритель в руках актеров? С достоинством подняв голову, Сейфулла решительно говорит:
– Я, бригадир, отвечу! – Затем он приказывает актерам: – Немедленно готовьтесь к «Могиле имама»!
Все приходит в движение.
Идя к столику, где баночки с гримом, пудреницы, гребни, растушевки, Баджи сталкивается с Сейфуллой. Опустив глаза, тихо – чтоб никто, кроме Сейфуллы, не слышал, – она шепчет:
– Я не должна была так говорить с вами, товарищ Сейфулла… Я виновата… Простите меня…
И вот события недавних дней развертываются на сцене – террасе бывшего бекского дома, превращенного в сельский клуб.
Зрители не в силах отвести глаз от сцены: они видят, слышат то, о чем лишь смутно догадывались, но что теперь раскрылось перед ними но всей неприглядном наготе.
Вот, оказывается, что творилось вокруг могилы святого имама Али! Вот что представлял собой этот святоша мулла Меджид и его дружки!
В адрес муллы и его приспешников несутся возмущенные возгласы:
– Обманщики проклятые!
– Обобрали трудовых людей!
– Попробуйте только сунуться к нам еще раз!
Негодование зрителей велико. Правда, кое-кто из тех, кто сторожил у ворот, пытается помешать актерам играть, подает с мест глумливые реплики, но они заглушаются гневным шиканьем зрителей и мало-помалу смолкают…
Спектакль окончен. Светлая луна высоко взошла на небо. Пора расходиться но домам, но возбужденные зрители продолжают толпиться у клуба. Они окружают актеров, дружески беседуют с ними, забрасывают вопросами.
– Теперь нам ясно, кто наш друг и кто враг! – восклицает один.
– Спасибо товарищам актерам! – подхватывает другой..
Председатель сельского совета инвалид Сулейман, опираясь на костыль, говорит:
– Большое дело вы сделали, товарищи актеры! Крестьяне у вас в долгу не останутся. Приезжайте к нам чаще!
Сельчане, особенно женщины, присматриваются к Баджи и Телли: шутка сказать – актрисы азербайджанки! Среди любопытствующих выделяется миловидная стройная женщина в платке.
– Это – наша Зарифа, – говорит Сулейман. – Она у нас первая женщина, вступившая в колхоз.
Зарифа застенчиво прикрывает рот платком.
– Будем друзьями! – говорит Баджи, протягивая руку и с интересом разглядывая молодую женщину: впервые в жизни доводится ей видеть колхозницу. – А много вас, женщин, в колхозе? – спрашивает Баджи.
Зарифа молчит. Вздохнув, за нее отвечает Сулейман:
– По пальцам перечесть.
– А что так?
Сулейман разводит руками, словно говоря:
«Не идут – да и только!»
– Может быть, ты, Зарифа, ответишь – почему? – спрашивает Баджи.
Темные брови Зарифы сходятся над переносьем:
– Мы хотим свой женский колхоз организовать!
– Обижают вас, что ли, мужчины?
– Нет, просто так… Что, мы хуже их?.. – Зарифа кивает на Сулеймана.
Баджи понимающе улыбается: такую же тяжбу вела она сама со своим братом, мужем, со всем этим мужским племенем, притягательным и вместе враждебным своей силой, древней властью.
Зарифа жмется, переступает с ноги на ногу, словно хочет и не решается что-то сказать.
Дело в том, что для актеров приготовлен ночлег в клубе, но Зарифа просит молодых актрис оказать честь – переночевать в ее доме.
О, такую просьбу совсем нетрудно удовлетворить! Телли, правда, не склонна ночевать в крестьянском доме, но Баджи и Халима, коротко переглянувшись, с благодарностью соглашаются.
Ночь. Луна еще выше взошла на небо, покрытое облаками. В саду, под старым раскидистым карагачом, на толстых мягких подстилках, заботливо разостланных Зарифой, лежат Баджи и Халима. Пора, пора спать!
Но подругам не спится.
– Славная она, эта Зарифа! – говорит Халима.
– Славная! – охотно подтверждает Баджи. – И Сулейман, видать, тоже хороший человек. Жаль, что без ноги.
– Зарифа успела мне рассказать, что он был в отряде Катыр-Мамеда и в девятнадцатом году, в схватке с мусаватистами потерял ногу. Сегодня он и Зарифа первыми откликнулись на наш призыв пойти на спектакль, и уже только вслед за ними пошли остальные… Конечно, крестьяне многого еще не понимают, но это не их вина. Я-то знаю, какая у них была жизнь – темнее ночи. Ведь я сама совсем недавно была такая же, как они.
– Я тоже – не шахская дочь!..
Ветер колеблет пышную крону старого карагача. В ночной тиши слышен шелест листьев. Причудливые тени вокруг то возникают, то исчезают. Дремота незаметно подкрадывается к Баджи, к Халиме. Обнявшись, подруги засыпают.
О чем шепчут над ними в эту ночь листья старого карагача? Что предсказывают причудливые тени вокруг?
Выше в горыС месяц колесила агитбригада по ухабистым, пыльным районным дорогам, останавливалась то в одном, то в другом селении.
И хотя не везде и не все шло гладко, мало-помалу таяла темная вера крестьян в целебные свойства могилы имама Али и в святость муллы Меджида.
Большой предстала перед Баджи родная страна, доселе скрытая от ее глаз. И прекрасной – словно красавица, сбросившая чадру. Низовья Талыша, нагорья Карабаха, тенистые орешники Закатал, голубая гладь озера Гек-Гель, шумное птичье царство в заливе Кзыл-Агач – всего не перечесть!
О некоторых из увиденных ею городов и селений рассказывал в свое время в семейном кругу Шамси по возвращении из деловых поездок по районам. Но сколь не похожи они оказались в сравнении с тем, что увидела Баджи теперь! И уж совсем не такими предстали перед ней люди, какими их некогда описывал Шамси в своих скупых рассказах…
С месяц колесила агитбригада.
Напоследок предстояло дать спектакль в одном из отдаленных горных селений.
Оно лепилось по гребню крутого скалистого кряжа, поросшего густым колючим кустарником. Дорога туда шла спиралью, от подножия до гребня несколько раз обвивавшей массив кряжа и столько же раз пересекаемой мутной горной речушкой.
Переваливаясь с боку на бок, медленно полз автобус по усеянной камнями извилистой горной дороге.
– Все бока отобьешь, пока доедешь! – брюзжал Сейфулла, пытаясь усесться поудобней.
– Жаль, что мы не верим в святость муллы Меджида – он бы нас живо вылечил! – пошутил кто-то из актеров.
Сейфулле не до шуток.
– Молодежь теперь ни во что не верит, а я знаю случаи, когда заговоры вылечивали, – говорит он.
Баджи прислушивается:
«Заговоры вылечивали?»
О, если б так! Нет, не помогли бедной Саре ни камень на могиле Укеймы-хатун в старом селении Шихово, за морским мысом, ни красная шелковая ленточка муллы Ибрагима, ни его «бильбили, вильвили, сильвили»…
Автобус – не частый гость в этих горных местах, и не успело осесть поднятое им облако пыли, как жители окружили его плотным кольцом и с любопытством принялись разглядывать прибывших.
Прилежно работая локтями, расталкивая людей, к автобусу протиснулся низенький, тучный человек с одутловатыми щеками, заросшими черной щетиной.
– Курбанов, председатель колхоза! – представился он, протягивая руку Сейфулле, старшему из приезжих, и вслед затем, также за руку, поздоровался с остальными.
Выслушав Сейфуллу, сообщившего о цели приезда, он покачал головой:
– У нас такого, как у шамхорцев, не бывает – народ здесь смирный. Все у меня в колхозе записаны – никто никуда от работы не убежит… – Видя в приезжих нечто вроде начальства, он все же осмотрительно добавил: – Конечно, поглядеть на представление не помешает – народ у нас темный, никогда ничего такого не видел. Так мне приказать к вечеру собраться?
– Будь добр, собери!
Чингиз спросил о пристанище, и в ответ Курбанов тут же предложил:
– Милости прошу ко мне, в мой дом – будете у меня дорогими гостями!
– Да куда же мы все – к одному? – нерешительно заметил Сейфулла. – Может быть, разместимся по двое-трое у сельчан?
– Грязно, тесно живут наши сельчане, – брезгливо ответил Курбанов. – А у меня жилье на городской лад – чисто, просторно, места всем хватит.
Сейфулла и Чингиз переглянулись. Пусть будет так!
Дом Курбанова в самом деле походил на городской – не в пример крестьянским лачугам, раскинутым по крутому склону кряжа. А вместе с тем он был характерен для жилых строений сельских горных районов Азербайджана: первый этаж использовался как помещение для животных и разных хозяйственных нужд, второй служил для жилья хозяев, и там же находилась комната для гостей, к которой примыкал деревянный балкон на консолях, украшенный резьбой…
К вечеру все селение явилось на спектакль.
Пожалуй, впервые за время поездки бригады «Могила имама» взволновала зрителей с такой силой. То и дело неслись возмущенные возгласы и угрозы в сторону муллы Меджида, а когда тот скрылся за кулисами с трудовыми деньгами крестьян, многие зрители повскакали с мест готовые пуститься вдогонку, причем одни, рассвирепев, даже запустил вслед мулле камень.
Видно, зря председатель колхоза давал понять, что шамхорские дела местных сельчан не интересуют…
Крепким сном спали в ту ночь участники агитбригады, и сон их охраняли верные стражи: усталость с дороги, мягкие подстилки и мутаки, которых в доме хозяина хватило на всех гостей, и сознание, что сегодняшний спектакль успешно завершил поездку.
Но вот ночь на исходе. Нагорья еще окутаны предутренним туманом, а с востока уже проступает что-то светлое и большое. Солнце! Оно возникло где-то далеко, в ночной мгле, рассеяло ее, скоро прорвет молочную пелену тумана, осветит и согреет остывшие за ночь скалы, влажные травы эйлагов, листву лесов, суетливые горные потоки, спешащие вниз по каким-то им одним ведомым делам.
Не всякий житель низин сразу почувствует прелесть раннего утра нагорий во всем его своеобразии и полноте Но Баджи, проснувшись чуть свет и выйдя на балкон, остановилась и застыла, плененная увиденным. С дальних гор потянуло бодрящей свежестью, чистотой. Как тут прекрасно, спокойно! Здесь даже лучше, чем там в долинах. И если б она не жила в Баку, она хотела бы жить только в горах!
Неожиданно внимание Баджи привлек старик крестьянин, подошедший к дому и знаками призывавший Баджи спуститься с балкона.
– Я – дедушка Фарзали, – сказал старик, когда Баджи спустилась, и, свидетельствуя ей почтение, приложил обе руки сначала к лохматой папахе, а затем и к разрозненным газырям своего ветхого бешмета.
– Слушаю тебя, дедушка Фарзали…
Старик потоптался на месте, затрудняя, с чего начать, и наконец промолвил:
– Плохой он человек, этот мулла Меджид!
– Плохой! – охотно согласилась Баджи, уже привыкшая к подобным оценкам сельчан.
Дедушка Фарзали склонился к уху Баджи и шепнул:
– И у нас тут есть один такой.
Баджи насторожилась:
– Кто ж это?
Старик опасливо огляделся и молча, кивком головы указал на дом, подле которого стоял.
– Он? – удивилась Баджи.
– Он самый! Хуже муллы Меджида – во сто раз. Аллах – свидетель!
За время поездки членам бригады приходилось выслушивать множество жалоб от крестьян, незнакомых людей. Далеко не все в этих жалобах было справедливым, во многих звучало стремление свести личные счеты. Не всегда легко было понять, где правда.
– А так ли это, дедушка Фарзали, как ты говоришь? – спросила Баджи испытующе. – Ведь мулла Меджид, как ты сам вчера видел, отвлекал крестьян от колхозных полей, а ваш председатель, Курбанов, как он нам рассказывал, привлек в колхоз всех ваших сельчан.
– Привлек!.. – старик невесело усмехнулся. – А как? Созвал сельский сход и объявил: «Кто не запишется в колхоз, тому не дадим ни земли, ни продуктов, а детей таких контрреволюционеров, мусаватистов выгоним из школы и вместе с лишенцами вышлем из Азербайджана».
– И тебя он тоже заставлял записываться?
– Заставлял, да только я не пошел – куда мне, старику, в колхоз? А вот теперь он снова стал грозиться, что если не запишусь, вышлет меня в Сибирь.
– Он не имеет права так говорить!
– Имеет или не имеет – не знаю: я неграмотный. А вот что он так говорит, об этом знают все.
– А кем он был в прежнее время, этот Курбанов?
– Богатый был человек. Скупал у наших крестьян землю – у тех, у кого не хватало денег заплатить долги беку. Держал здесь большую лавку. Построил себе на барыши вот этот дом.
– А теперь он – председатель колхоза?
– Сама видишь!
Дедушка Фарзали рассказал, что еще несколько месяцев назад Курбанов яростно боролся против колхозов, но затем, из боязни быть раскулаченным, круто повернул курс, вступил в колхоз, пролез в председатели,
Баджи удивилась:
– Как же это ему удалось?
Из слов старика она поняла, что Курбанов использовал один из пунктов постановления ЦК партии о колхозах: там указывалось, что, не допуская кулаков в колхозы, можно, однако, делать исключения для членов тех семей, в составе которых есть преданные советской власти красноармейцы, могущие поручиться за своих родных, вступающих в колхоз. Просьба отца в этих краях – закон для сына, и стоило Курбанову написать об этом сыну, как поручительство было немедленно выслано. Вступив в колхоз и став его председателем, Курбанов, однако, почувствовал непрочность своего положения и решил укрепить его, зарекомендовав себя в глазах районного и окружного начальства колхозным активистом. С этой целью он и стал принуждать сельчан вступать в колхоз.
– Вот и скажи теперь, дочка, как нам быть? – закончил старик, понуро свесив голову…
В тот же день на собрании агитбригады Баджи рассказала о делах, творимых Курбановым.
– Не вмешивайся, ты, Баджи, в эти колхозные дела – не тебе в них разбираться, только неприятности наживешь! – увещевающе заметил Сейфулла.
А Чингиз добавил:
– Хватит с нас, что мы целый месяц мотаемся по районам, показываем мужикам наше искусство! А в их делах пусть разбираются те, кому положено.
Баджи упрямо мотнула головой:
– Их дела, в конечном счете, оборачиваются против нас самих!
– В конечном счете! – Чингиз усмехнулся. – У Баджи, видите ли, все в мировом масштабе. Уж не от мужа ли твоего ученого это у тебя?
– Мужа моего не задевай!.. – злой огонек блеснул в глазах Баджи.
– Извиняюсь! – с подчеркнутым смирением пробормотал Чингиз: он знал цену этому огоньку.
– И не паясничай!
– Слушаюсь…
Стоя поодаль и прислушиваясь к разговору, Курбанов уловил, о чем идет речь.
– У меня в поле уборка, горячка, а ваша барышня-артистка занимается тут разговорами, агитирует сельчан против колхозов, против меня, – с обидой в голосе сказал он, подойдя к Сейфулле. – Неудобно как-то получается, товарищ старший!
Сейфулла в ответ лишь покачал головой. Если б этот мужик знал, сколько у него, у товарища старшего, хлопот и неприятностей от этой самой барышни артистки, – он бы не лез еще и со своими делами! Курбанов стоял в ожидании ответа, и на выручку шефу пришел Чингиз:
– Ну, что ты пристала к человеку? – сказал он, обращаясь к Баджи. – Что сделал тебе Курбанов плохого? Он поселил нас в своем доме, кормит, поит, заботится о нас, а мы, в благодарность, будем мутить против него людей? Нет, Баджи, так у нас в Азербайджане не делается!
– Дело не в нас! – ответила Баджи. – А что видят от него крестьяне? Беззакония и угрозы!
Чувствуя, что старшие в бригаде не на стороне Баджи, Курбанов вызывающе спросил:
– Ты лучше скажи, товарищ артистка, кто тебя уполномочил так поступать? Уж не кто-то ли вроде муллы Меджида, какого вы вчера показывали?
– Ленин меня уполномочил! – решительно воскликнула Баджи. – Ленин!
– Постыдись, товарищ артистка, так говорить! Ленин давно умер, а когда был жив, ты, наверно, его и в глаза не видывала!
– Нет, видела!
– На картине, что ли?
– Живого! – неожиданно для себя выпалила Баджи.
Присутствующие недоуменно переглянулись, а Сейфулла, взявшись за голову, пробормотал:
– За такое самозванство нам не поздоровится!
Курбанов не унимался:
– Может быть, скажешь, товарищ артистка, где и когда ты видела Ленина?
– Не все ли равно, где и когда? Впрочем, подожди минутку!
Круто повернувшись, Баджи направилась к дому. Скрывшись в дверях, она вскоре вновь появилась с книгой в руке.
Славная, умная, предусмотрительная Натэлла! Уезжая из Баку, Баджи готова была упрекнуть костюмершу, что та перегрузила ее багаж, сунув на прощание в чемодан несколько книг. А сейчас – не было для Баджи в мире книги дороже той, которая находилась в ее руках.
– Вот, Курбанов, послушай, что говорит товарищ Ленин! – сказала Баджи, перелистав несколько страниц и найдя место, отчеркнутое карандашом.
Слова Ленина были на русском языке, и Баджи приходилось переводить их на азербайджанский, а отдельные фразы, не легко поддававшиеся переводу, пересказывать своими словами и разъяснять.
– Товарищ Ленин говорит, что всякий, кто попытался бы насадить колхозы силой, поступил бы дурно и лишь оттолкнул бы крестьян от колхозного дела, погубил бы его… – Баджи подняла раскрытую книгу высоко над головой. – Вот, председатель, видишь?
Курбанов подошел, подозрительно заглянул в книгу.
– Здесь написано по-русски – кто знает, верно ли ты читала? – сказал он, переводя вопросительный взгляд на Сейфуллу, а когда тот утвердительно кивнул, он добавил: – Все равно, я этой книге не подчиняюсь!
Баджи вспыхнула:
– А чему же ты, председатель, подчиняешься?
– Бумаге из райцентра – там наше начальство.
– Вот мы и съездим туда, расскажем, что у тебя здесь творится, и привезем такую бумагу, от которой тебе не поздоровится! Тогда, надеюсь, подчинишься?
– Привезите – посмотрим… – с виду равнодушно ответил Курбанов.
Районный центр находился у подножия горного кряжа, километрах в двадцати, если идти по проселочной дороге, обвивавшей кряж. Только вчера, направляясь в горы, агитбригада проезжала этот городок.
