Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 72 (всего у книги 80 страниц)
Часть вторая
В дни мира
Абас, сын ХабибуллыВыросла дочь не такой, какой видела ее когда-то Баджи в своих мечтах.
Глаза Нинель не стали голубыми, а волосы светлыми – как у Саши. Она не стала красавицей – как Сара до ее болезни.
И все же в глазах девушки было что-то от отца. Миловидная, привлекательная, она в иные минуты казалась матери красивой. И, глядя на дочь, Баджи радовалась.
Радость эту нередко омрачало смутное беспокойство – таково уж сердце матери, – но в ту весну были, пожалуй, для этого кое-какие основания.
Года полтора назад Абас прислал Нинель из Германии письмо – как обещал. Нинель ответила, и между ними завязалась переписка. Возвратившись в Баку после демобилизации, Абас стал захаживать к Нинель. Молодые люди гуляли но приморскому бульвару, ходили в кино, в театр.
Видя, как дочь все чаще посматривает в зеркало, Баджи испытывала ревнивую тревогу. Правда, девушкой она сама перед приходом Саши прихорашивалась и однажды сдуру завила волосы шашлычным прутом. Было такое, чего скрывать! Но ведь делала она это ради Саши, а не ради Абаса, сына Хабибуллы.
– Абас – очень хороший… Никто, ничто в мире не помешает нашей дружбе! – как бы вскользь сказала однажды Нинель.
Баджи промолчала, а спустя несколько дней Нинель, отложив в сторону книгу, в которую, казалось, была погружена, неожиданно объявила:
– Мама, мы с Абасом решили зарегистрироваться!
Теперь уже нельзя было отмолчаться.
– Зарегистрироваться?.. – с трудом повторила Баджи. – Но ведь ты сказала, что у тебя с ним дружба?
– А разве дружба исключает любовь?
– Нет, конечно… Но ты еще так молода…
– Мне восемнадцать лет, я уже взрослая. Студентка!
– Только-только поступила в институт и…
– Вспомни, мама, сколько было тебе, когда ты в первый раз вышла замуж.
– Я пошла не по своей воле.
– Потому и было твое первое замужество несчастливым. А нас с Абасом никто не неволит. Мы любим друг друга и знаем, что будем счастливы.
О, как легко ратовать за свободу любви, когда тебе восемнадцать лет, когда ты уверена, что ты любишь и любима! Но как мечется бедное сердце матери в страхе, что эта любовь не сулит дочери добра!
– Не забывай, дочка, что Абас – сын Хабибуллы-бека, а тот…
– Хабибулла-бек – образованный, интеллигентный человек! – поспешно прервала Нинель: она предвидела этот довод. – Он очень мил со мной, всегда справляется о тебе, о дяде Юнусе, Мне он не кажется таким уж плохим.
– Ты ошибаешься, дочка, поверь мне, я знаю его не первый день.
Неприятный осадок поднялся со дна памяти Нинель: она не забыла своих стычек с Хабибуллой. Но как хотелось ей сейчас вытеснить их из памяти!
– Возможно, он изменился? – возразила она неуверенно. – Ведь люди меняются?
Баджи покачала головой. Да, люди меняются, и нередко к лучшему. Но в данном случае… Сколько раз она сама попадалась на такую же удочку, поверив Хабибулле.
– Пусть так… – нехотя признала Нинель. – Но ведь я хочу выйти замуж не за Хабибуллу-бека! А согласись, мама, что у плохого отца может быть хороший сын. Разве не так?
«Так, конечно, так! – мысленно соглашалась Баджи. – Пожалуй, Абас – славный малый, возможно, что он не унаследовал от отца ничего дурного… Так, конечно, так!..» – повторяла она про себя, словно стараясь увериться в этом.
Но стоило ей представить Хабибуллу в роли родственника, свекра ее дочери, входящего в ее дом, как все в ней восставало.
– Подумай, дочка, чего ты требуешь от меня – согласия, чтоб мы породнились с Хабибуллой-беком! – с укором воскликнула она,
– А что ж тут особенного? – Лицо Нинель выразило преувеличенное удивление.
– Да ведь он издавна враг не только мой, но и брата моего Юнуса, твоего единственного дяди, самого близкого нам человека!
– Я не знала, что в советском Баку по сей день существует родовая вражда, что есть еще у нас Капулетти и Монтекки! – усмехнулась Нинель.
– При чем тут родовая вражда? Неужели ты, взрослая девушка, комсомолка, не видишь стены, которая отделяет нас от Хабибуллы-бека? Во времена мусавата он глумился над рабочими. Он посадил дядю Юнуса в тюрьму, избил его до полусмерти. Он подло содействовал моему первому постыдному замужеству. И теперь – породниться с таким человеком? Пусть скажет спасибо, что мы ему не мстим!
– Месть теперь не в моде. Иначе нам следовало бы в первую очередь расправиться с теми, кто убил твоего отца, моего деда Дадаша.
До чего ж изворотлива девчонка! И, досадуя на Нинель, Баджи снова принялась объяснять то, что представлялось ей таким простым и понятным и что Нинель отвергала своей скептической ухмылкой. Баджи видела, что ее слова вызывают у дочки скуку, раздражение.
– Ах, мама, ты мыслишь совсем по старинке! – в конце концов не выдержала Нинель.
Баджи горестно вздохнула: было время, она сама досаждала другим подобными упреками. А теперь? Что ж, может быть, в самом деле она отстала? Жизнь идет вперед. Четверть века, отделяющие мать от дочери, – немалый: срок.
А вместе с тем в глубине души Баджи что-то властно протестовало. Нет, нет, возраст не основание, чтоб считать себя отсталой! Баджи не хотела, не могла принять упрека дочери – он звучал как оскорбление, больно ударившее по сердцу.
– Так вот, дочка… – начала она ровным, жестким тоном, – по старинке я мыслю или не по старинке, а ты заруби себе на носу: пока я жива, ноги этого заядлого мусаватиста не будет в нашем доме!
Нинель не осталась в долгу:
– Я не уверена, что Хабибулла-бек так уж стремится быть твоим частым гостем! Надо думать, что и у него сохранилась старая классовая спесь… И где логика? Ведь любишь же ты Лейлу и Гюльсум, дочерей своего врага!
– Да что ты сравниваешь! Хабибулла для них чужой человек в сущности. Никогда не заботился о девочках, не обращал на них никакого внимания. И в этом их счастье. А Абас – сын, продолжение рода Ганджинских, которым Хабибулла так кичится! Хабибулла любит его, гордится им. Перетащил жить к себе от матери и сестер! Уж, наверно, немало вложил в своего сына такой папаша! И в этом беда Абаса…
Баджи хотела что-то добавить, но осеклась: давно привыкла она читать в глазах своей дочки, словно в открытой книге, но сейчас впервые увидела в них отчуждение и враждебный огонек: Нинель готова была смести со своего пути все препятствия! Нужно было погасить этот огонь любой ценой, и Баджи, сделав над собой усилие, почти с мольбой в голосе сказала:
– Подумай, дочка, как отнесся бы твой отец к тому, что ты хочешь сблизиться с чуждыми нам людьми, с мусаватистом. Ведь должна же ты уважать память Александра Филиппова!
– Мусаватистов уже давно не существует, ты ворошишь вчерашний день. А кроме того, странно… – Нинель овладела собой и говорила теперь с холодным спокойствием. – Ты считаешься с памятью Александра Филиппова лишь тогда, когда дело касается меня…
– Что ты хочешь сказать?
– Неужели не ясно?
– Брось играть в прятки! – Голос Баджи звучал повелительно.
Нинель, помедлив, ответила:
– Я не маленькая и хорошо понимаю, что означает твоя переписка с Ленинградом.
Вот оно что! Неужели женщина не вправе поддерживать дружбу с человеком, который в голодные дни делился своим пайком, был для нее опорой и другом? Но вот теперь она в глазах дочери вроде ветреной вдовушки, готовой оскорбить память погибшего мужа. Хорошего мнения, оказывается, ее милая дочка о своей матери!
И Баджи сказала:
– Не распускай язык! И не болтай чепухи! Иначе…
Нинель усмехнулась:
– «Дочь – моя: хочу с хлебом съем, хочу с водой выпью!» Так, кажется, говорилось когда-то?
Это ей дочь приписывает подобные мысли?
– Эх, ты… – с презрительно скривленных губ Баджи сорвалась брань.
– Ты не смей меня оскорблять! – вспыхнула Нинель.
– А ты смеешь так разговаривать с матерью, негодная?
– Сама виновата! – выкрикнула Нинель и топнула ногой.
– Ах, вот ты как!.. – Баджи хлестнула дочь по щеке, потом еще раз, наотмашь, по другой.
Такое случилось впервые. Нинель закрыла лицо руками. В эту минуту она ненавидела мать.
Баджи отошла, тяжело опустилась на тахту, отвернулась к стене, зарылась лицом в подушку, словно раздавленная жестокой обидой, стыдом, переполнявшими ее сердце.
Думала ли она, кормя грудью малютку-дочь, недосыпая ночей над ее колыбелью, что услышит сегодня такое? Предполагала ли в страшные дни блокады, когда отрывала от себя для дочки последний кусок хлеба, что та посмеет теперь топнуть на нее ногой? Но может быть, такова извечная неблагодарная доля матерей? Разве не такой же бездушной была она сама, когда убегала от Сары, лежавшей на смертном одре, и бесцельно, бездумно носилась по улицам Черного города?
Нинель опомнилась первая.
– Мама, что с тобой? – в тревоге воскликнула она, видя, что Баджи неподвижна и безмолвна. – Мама, дорогая… – шептала она, стараясь повернуть к себе лицо матери. Теперь она уже кляла себя за то, что оскорбила ее.
– Ах, дочка… – прошептала Баджи, глотая слезы.
Нинель поцеловала ей руку.
– Я виновата перед тобой, прости меня…
Как радостно было услышать эти слова! Как приятно было прикосновение, казалось покорных, губ!
– Обещай, дочка, что не будешь спешить, – сказала Баджи, немного успокоившись. – Повремени, испытай себя, свою любовь… И его… – Баджи не смогла назвать Абаса по имени.
– Но нам нечего испытывать – мы уверены друг в друге и в нашей любви! – воскликнула Нинель удивленно. Неужели мать не понимает таких простых вещей, а может быть, просто уже забыла, что такое любовь?
– Повремени хотя бы до будущей осени.
Еще не высохли слезы на лице матери, еще свежо было чувство вины перед ней, и Нинель заколебалась,
– Ну хорошо, – сказала она. – Пусть будет по-твоему: до осени… – И, словно боясь, что мать сочтет ее побежденной, упрямо добавила: – Только это ничего не изменит.
Тетя ТеллиПеремирие было заключено. Но мира не было: мать и дочь остались каждая при своем.
«Пока я жива, ноги этого мусаватиста не будет в моем доме!» – упорно думала Баджи.
А Нинель, словно в ответ, мысленно твердила:
«Я люблю Абаса, хоть он сын Хабибуллы-бека, но не могу же я заставить его отказаться от родного отца, каким бы тот ни был».
Она осунулась, побледнела, стала похожей на ту хрупкую девочку, какой была во время блокады.
– Ты что так плохо выглядишь? – удивилась Телли, встретив Нинель на улице. – Не больна?
– Нет, тетя Телли, здорова! – Нинель попыталась подкрепить сказанное бодрой улыбкой, но улыбка получилась невеселая, вымученная.
– Наверно, влюблена, как и полагается в твои годы? – Тон у Телли был явно поощрительный, и Нинель не стала возражать. – Пойдем ко мне, потолкуем! – Решительно взяв Нинель за талию, Телли ласково шепнула: – Я тебя угощу чем-то очень вкусным.
Вкусное в доме Телли нашлось. Халва, фрукты, миндаль не переводились у нее в буфете. Их в изобилии приносил Мовсум Садыхович.
Нашлось в буфете и вино. Телли налила два бокала, и Нинель отпила несколько глотков. Вино было легкое, ароматное, приятное на вкус. Глаза у Нинель заблестели, щеки раскраснелись.
– А теперь рассказывай, что с тобой! – потребовала Телли, забравшись с ногами на тахту и закуривая папиросу.
Не успела Нинель вымолвить слово, явился Мовсум Садыхович, как обычно нагруженный свертками, кульками. Телли лениво поднялась, стала накрывать на стол.
– Можешь не стесняться и говорить откровенно: Мовсум Садыхович – свой человек, – ободрила Телли гостью, когда сели обедать.
И Нинель, не таясь, поведала о своих невзгодах.
– Я, признаться, догадывалась, что у тебя с Абасом роман – ведь вы, как вижу, неразлучны, – сказала Телли, когда Нинель умолкла. – Одобряю твой выбор! Мне Абас нравится. Что же касается мнения твоей матери – скажу откровенно: она интересная женщина, умница, талантливая актриса, энергичный человек. Но… У каждого человека есть свои слабости, есть они и у твоей мамаши. Она, извини меня, немного ханжа.
Не очень приятно слышать такое о матери, если даже она не может тебя понять и ты сердишься на нее. Настроение Нинель упало.
Мовсум Садыхович почувствовал это.
– Напрасно, Телли, ты так отзываешься о матери нашей гостьи! – заметил он, стараясь снискать симпатию девушки. – Баджи-ханум – прекраснейшая женщина, достойная всяческого уважения. Она…
– Знаю это не хуже тебя! – оборвала его Телли. – Я дружу с Баджи чуть ли не со школьной скамьи. Но сейчас речь идет не о ее достоинствах, которых никто не отрицает, а о том, что она становится на пути счастья своей дочери, и о том, как следует Нинель поступать в дальнейшем.
– Каково же твое мнение, Телли-джан? – спросил Мовсум Садыхович покорно.
– Я считаю, что, если человек любит, он должен идти на все, даже на разрыв с родными!
Возможно, это был камушек в огород Мовсума Садыховича. Так или иначе, тот ничего не возразил и лишь бросил на Телли укоризненный взгляд: умная женщина – и не может понять, что для него не так-то просто окончательно порвать с семьей.
А Нинель, вспомнив, что краем уха слышала об отношениях Телли с Чингизом, подумала: почему же сама она не соединила с ним свою жизнь?
Телли между тем продолжала говорить, обращаясь теперь только к Нинель:
– Помню, мы как-то спорили с твоей матерью о любви. Она говорила, что ее восхищает любовь Ромео и Джульетты. Прекрасно! А что оказывается на поверку? Едва дело коснулось ее дочери, былые утверждения остались красивыми, но ничего не значащими фразами. Что же до Хабибуллы-бека… Твоя мать всегда была к нему излишне придирчива.
В доме Баджи издавна относились к суждениям Телли с легкой иронией, и это обычно находило отклик в сознании Нинель. Но сейчас все, что высказала Телли, было так желанно, что Нинель невольно кивнула своей покровительнице. Ромео и Джульетта? Да ведь ей самой, в споре с матерью, пришли на ум именно они!
За столом пошли оживленные разговоры о любви, о свободе чувств. Тому способствовало вино, которое Мовсум Садыхович то и дело подливал хозяйке и гостье. Смущение, вначале томившее Нинель, рассеялось, девушка с интересом слушала непринужденную болтовню Телли. И даже решилась закурить папиросу…
После ухода гостьи Мовсум Садыхович, покачав головой, сказал:
– Видно, хватает у твоей подруги хлопот с дочкой. Не завидую ей!
– Конечно, Нинель не сравнить с твоей Мариам, – не без яда заметила Телли.
– Да, моя Мариам – замечательная девушка! – с чувством воскликнул Мовсум Садыхович, приняв слова Телли за чистую монету. – Послушная, слова громкого не скажет ни мне, ни матери. Избегает мальчишек – не то что эта девица. Интересуется театром, выступала успешно в школьном спектакле. Ничего, кроме хорошего, про мою Мариам не скажешь! Правда, слишком уж скромна. Вот окончила она десятилетку с золотой медалью, обсуждаем, где девушке продолжать образование. Мариам хочет быть учительницей, а я считаю, что она достойна лучшей участи, чем губить свою молодость в душных классах, воюя с озорниками. То ли дело жизнь актрисы, как я наблюдаю! Всегда на виду, почет, слава! Я и советую дочке поступить в театральный институт, поучиться год-два, а там видно будет. На хлеб ей, слава аллаху, зарабатывать не придется, пока я жив… Как твое мнение?
Видно, забыла Телли свои давние неуважительные слова о театральных учебных заведениях, поскольку ответила:
– Могу ли я, актриса, не согласиться с тобой! Мне в ее годы приходилось скрывать от родителей, что я учусь в театральном техникуме, а ведь отец мой был человек интеллигентный – когда еще окончил русскую гимназию! В театральный институт предлагаешь ты? Да ведь твоя дочка, Мовсум, – счастливица, имея такого отца!
Мовсум Садыхович был польщен: не ожидал он такой похвалы от своей капризной подруги!
– Культура, Телли-джан, с каждым днем идет вперед! – сказал он и смущенно развел руками, как бы признавая ту силу, перед которой не волен устоять…
Па другой день Телли позвонила к Нинель и ласково прощебетала:
– Приходи, Нинель-джан!
Нинель не заставила себя просить, явилась к Телли и с того дня зачастила к ней.
Случалось, Нинель задерживалась у Телли до позднего часа, и тогда хозяйка звонила к Баджи, прося разрешить гостье остаться ночевать.
– Не беспокойся, твою дочку здесь не обидят! – всякий раз насмешливо заверяла Телли, едва сдерживая чувство превосходства.
Однажды, в ответ на такое ходатайство, Баджи отрезала:
– Нинель может и вовсе не возвращаться домой, если у тебя ей нравится больше!
И бросила трубку.
Нинель отнеслась к этому спокойно. Мать гонит ее из дому? Что ж, не стоит унижаться. Проживет и без родительского дома.
Телли поддержала девушку.
– Поживи у меня! – с легкостью предложила она. – Не соскучишься! А летом вместе поедем отдыхать. Мовсум Садыхович уже присмотрел дачу с садом у самого моря. Чистый воздух, фрукты! Согласна?
– Спасибо, тетя Телли…
Совсем иным был уклад жизни в доме Телли в сравнении с тем, к какому Нинель привыкла.
В дни, когда у Телли не было репетиции или утреннего спектакля, она нежилась в постели до полудня. Затем начинались телефонные разговоры, визиты подруг. Платья, туфли, шляпки! Нередко к обеду и уж непременно вечером – гости.
Частенько гости засиживались до глубокой ночи, и Нинель приходилось, преодолевая зевоту, дожидаться, пока они уйдут, чтоб устроить себе постель в столовой на тахте. Но прежде чем лечь, нужно было убрать со стола, вымыть посуду – домработницы в доме Телли не приживались, несмотря на старания Мовсума Садыховича, а сама Телли не склонна была портить руки грубой работой. Впрочем, не следует думать, что Телли стремилась эксплуатировать Нинель – просто так уж повелось.
Не высыпаясь, Нинель стала опаздывать на лекции, а то и просто пропускала их. Теперь нелегко стало выполнять институтские задания. Вскоре она провалила один зачет, за ним другой.
И все же Нинель не жаловалась на свою жизнь у Телли. Здесь было легче, чем дома, где ей приходилось видеть недовольное лицо матери, ее осуждающие глаза Здесь, казалось, ее хорошо понимают – и тетя Телли, и Мовсум Садыхович, и все их друзья…
Изредка Нинель на часок-другой забегала домой. Она старалась приходить в то время, когда мать была занята в театре.
Почти не встречаясь с Нинель, Баджи пыталась уверить себя, что ее мало трогает это. Но в глубине души она огорчалась и злилась: нечего сказать, подходящую подругу нашла себе дочка! Стоило этой вертихвостке Телли приласкать девчонку, как та забыла родную мать!
Кто виноват? Конечно, Абас! И конечно, Телли – ведь она покровительствует девчонке, зазывая ее к себе. Но больше чем кого-либо Баджи неизменно винила Хабибуллу: именно он в конечном счете причина ее невзгод.
Как раз в ту пору, встретившись с Хабибуллой на улице, Баджи уловила на его лице выражение торжества. Он словно хотел сказать: ты, Баджи, издавна презираешь и ненавидишь меня, а ведь рано или поздно, хочешь ты того или не хочешь, придется тебе признать меня свояком! И это торжество недруга еще больше укрепляло в Баджи решимость бороться. Зря торопится он праздновать победу!
День шел за днем, и завсегдатаем в доме Телли стал и Абас.
Случалось, Телли под тем или иным предлогом уходила, оставляя молодых людей вдвоем.
– Сладости и вино – в буфете. Ешьте, не стесняйтесь. Вы – в своем доме! – говорила она, уходя.
Как счастливы бывают молодые влюбленные, оставшись вдвоем, вдали от любопытных, осуждающих глаз!
Нинель была увертлива, но Абас все же настигал ее, и она позволяла ему целовать себя, забывая в тот миг о том, что он сын ненавистного ее матери Хабибуллы-бека Ганджинского и что в любую минуту может вернуться хозяйка дома, тетя Телли.
Новый салонСюда, в дом Телли, по старой дружбе захаживал Хабибулла. Не зря говорят: птица летит в свою стаю!
Узнав о дружбе Абаса с Нинель, он поначалу возмутился. Не потому, впрочем, что Нинель ему не правилась – девица не хуже и не лучше других современных девиц, к тому же недурна собой. А потому, что сын Хабибуллы-бека, род которого восходит к исконным властителям Азербайджана, готов связать свою жизнь с внучкой заводского сторожа, с дочерью большевика и ко всему – наполовину русской. Нет, не о такой невестке мечтал Хабибулла-бек Ганджинский!
Увидя, что Телли покровительствует молодым, Хабибулла вконец обозлился. Не ожидал он такого вероломства от старого друга! Уж не Мовсум ли Садыхович, ревнуя Телли к прошлому, завидуя бекскому превосходству, из мести подбил ее на это?
Хабибулла высказал Телли свое возмущение, а та в ответ сказала:
– Не думала я, Хабибулла-бек, что вы настолько постарели и перестали понимать чувства молодых!
– Сама ты, мой друг, не так уж молода! – огрызнулся Хабибулла. – А старость моя тут ни при чем. Все дело в том, что мой Абас и эта девица – не пара.
– Не пара? – с искренним удивлением воскликнула Телли. – Объясните, пожалуйста, почему?
Хабибулла вяло махнул рукой: объяснять то, что каждому разумному человеку и так ясно?..
Да, не порадовал сын Хабибуллу своим выбором. Но что поделать, если последний отпрыск Ганджинских так опростился, осоветился, осолдатился, что не сознает, в какую пропасть катится?
Проявить власть отца и образумить сына? Но нынче дети не очень-то слушаются отцов. В старое доброе время посмел бы он, Хабибулла, сказать отцу хоть одно слово наперекор? Покойный Бахрам-бек быстро усмирил бы его!
Нет, он, Хабибулла-бек Ганджинский, не станет зря подставлять свое бекское достоинство под удар советского мальчишки, солдата. Брак Абаса, по-видимому, дело решенное, предотвратить его уже невозможно, а поскольку это так, то следует примириться с обстоятельствами и даже поискать в них что-то положительное.
Хабибулла искал и, в конце концов, охваченный злорадным чувством, нашел себе утешение: надо полагать, что и Баджи не слишком рада предстоящему родству!
Нашлись и другие, с виду противоречивые, но весьма существенные соображения, побуждавшие Хабибуллу умерить свой гнев. Он отдавал должное Баджи – со таланту, положению. И ему, пребывавшему в упадке, представлялось теперь даже в какой-то мере лестным и выгодным породниться с видной, всеми уважаемой актрисой. Кто знает, быть может, влиятельная теща Абаса избавит ее свояка от ненавистной корректуры, поможет занять место, соответствующее его способностям, знаниям? Он ведь не так стар, как хочет его изобразить молодящаяся Телли.
Хабибулла не поделился этими мыслями с Абасом, понимая, что они не найдут у сына сочувствия. С присущей ему гибкостью, он повернул фронт – принялся одобрять чувства сына, а встречаясь в доме Телли с Нинель, стал выказывать ей особое внимание, был ласков и всем своим поведением подчеркивал, что видит в ней желанную невестку, третью дочь…
Частым гостем бывал в доме Телли и другой ее старый друг, Чингиз.
Как-то, наблюдая за молодыми влюбленными, он с циничным смешком шепнул Телли на ухо:
– У Хабибуллы-бека когда-то ничего не вышло с мамашей, – так теперь он старается пристроить хотя бы своего сынка к ее девчонке!
Телли спокойно заметила:
– Неужели не знаешь, что для меня Нинель как родная дочь?..
Она осталась довольна своим ответом: хозяйка дома должна быть терпима к высказываниям гостей. Достойным примером тому в свое время являлась Ляля-ханум – уж та-то знала, как вести себя!
Телли теперь было за сорок, она заметно пополнела, но сохранила привлекательность и пикантность, чему немало способствовала ее неизменная челка, правда, уже не иссиня-черная, а слегка подкрашенная басмой. Иногда, разглядывая себя в зеркале, она приходила к горестным выводам: не сегодня-завтра ей станет не под силу играть любимые ею роли очаровательных и вероломных героинь. Перейти на роли добродетельных матерей? На амплуа комической старухи? Нет уж – лучше вовсе распроститься с театром!.. И стать мужней женой, домашней хозяйкой? Незавидная перспектива!
Мало-помалу Телли пришла к мысли: почему бы в таким случае не создать ей в своем доме что-то похожее на процветавший некогда салон Ляля-ханум? К счастью, есть у нее немало друзей среди деятелей искусства, немало знакомых и поклонников среди влиятельных и интересных людей. При красивой, любезной и веселой хозяйке – в такой роли Телли уже видела себя в своем будущем салоне – дом ее может стать притягательным центром, и она, Телли, будет всегда на виду.
Телли не стала откладывать свой замысел в долгий ящик, и ей повезло: раз в неделю охотно собирались у нее люди – совсем как у Ляля-ханум. Правда, в атмосфере нового салона было нечто, в корне отличавшее его от духа, царившего в салоне Ляля-ханум: здесь не было той острой тоски по прошлому, политических интриг и надежд на возвращение к добрым старым временам. Гости Телли довольствовались общением с милой хозяйкой, приятно проведенным вечером.
Сама же Ляля-ханум, изрядно постаревшая и внешне опустившаяся, стала в доме Телли кем-то вроде компаньонки, консультанта по приему гостей, убранству квартиры, сервировке стола. Ни одного платья не шила себе Телли без того, чтоб не погрузиться с Ляля-ханум в огромные красочные журналы мод, которые та продолжала получать из Парижа от своих кузин. Мало-помалу Ляля-ханум скатывалась на положение экономки, хотя пыталась сохранить независимый вид, втайне надеясь, что парижские кузины пришлют ей помимо этих журналов и долгожданную визу на выезд за границу.
Одним из козырей хозяйки салона оставалась ее роль покровительницы Нинель и Абаса. Эта роль, считала Телли, делает ее в глазах гостей современной и, уж во всяком случае, более свободомыслящей, чем мать девушки. В самом деле: Баджи склонна всех поучать, как нужно жить, а сама не в силах справиться с предрассудками, не может поладить с единственной дочкой, в то время как она, Телли, в сущности чужая, сумела понять мысли и чувства молодых, найти путь к их сердцу.
Словно соперничая с Телли, покровительствовал Нинель и Хабибулла. Его приветливое, уже совсем родственное отношение к Нинель выражалось теперь столь явно, что девушку порой охватывало сомнение: неужели и это – фальшь, какую мать видит во всем, что исходит от Хабибуллы-бека? Почему нельзя верить, что он искренне хочет видеть ее женой своего сына?
Ей нередко случалось быть свидетельницей споров между Хабибуллой и Мовсумом Садыховичем. Спорили они по самым различным вопросам, горячо и подолгу.
Однажды, выведенный из терпения брюзжанием собеседника, Мовсум Садыхович воскликнул:
– Слишком уж мрачно смотрите вы, уважаемый Хабибулла-бек, на нашу теперешнюю жизнь!
– Нет у меня оснований смотреть на нее сквозь розовые очки! – ответил Хабибулла.
– Предпочитаете сквозь ваши черные?
– Вместо того чтоб острить, может быть приведете доводы в пользу нашей действительности?
– Могу!.. Ну возьмем, к примеру, мою собственную судьбу. Отец мой, как я уже говорил вам, был лотошник, халвачи. В семье у нас едва сводили концы с концами, помню, вечно закладывали и перезакладывали домашний скарб. А иной раз и хлеба не хватало досыта.
– На всех никогда не хватит, если люди плодятся, как суслики!
– Нет, Хабибулла-бек, причина не в этом! – Мовсум Садыхович поучающе повысил тон, чтобы привлечь внимание присутствующих. – Ведь вы человек образованный, и должны знать, что было причиной всех бед народных: царский строй, ханы, беки, буржуазия русская и национальная, державшие азербайджанский народ в угнетении и нищете…
– Вы, Мовсум Садыхович, я вижу, истинный марксист! – язвительно перебил Хабибулла, но его собеседник, пропустив замечание мимо ушей, упрямо продолжал:
– А теперь? Теперь, слава аллаху, в моем доме полная чаша – вы как-то наведались ко мне, видели, как я живу. Грех жаловаться! Нет, уважаемый Хабибулла-бек, я на Советскую власть не в обиде!
Хабибулла иронически усмехнулся: удобную позицию занял в жизни этот деляга! Расхваливает строй за то, что теперь ухитряется спекулировать и обворовывать народ!
– Уж не собираетесь ли вы вступить в коммунистическую партию? – ехидно осведомился он.
Мовсум Садыхович не остался в долгу:
– Я слыхал, и вы в свое время подумывали об этом!
– Во всяком случае, не ради таких дел, как ваши!
– Интересно знать, какой высокой целью руководствовались вы?
Хабибулла не спешил с ответом. Нет нужды раскрывать этому торгашу, чем руководствовался он, Хабибулла-бек, когда хотел было примкнуть к большевикам: тогда ему показалось, что национал-уклонисты имеют влияние среди коммунистов-азербайджанцев и, по сути дела, готовы действовать об руку с его единомышленниками мусаватистами.
И Хабибулла небрежно бросил:
– Вам этого не понять!
Разгоревшийся спор был не по душе хозяйке дома. Уже не впервые собиралась Телли объяснить Хабибулле, что он не тот, кем был, и пора ему сделать выводы – знать свое место и проявлять уважение к ее дому и к Мовсуму Садыховичу.
Ляля-ханум почувствовала, что Телли едва сдерживает гнев. И хотя сама она была на стороне Хабибуллы – в прежнее время она бы этого Мовсума близко к себе не подпустила, – как могла она теперь, при ее положении в доме Телли, открыто выступить против того, кто был материальной опорой, фундаментом, крепкими стенами и крышей этого дома? И, безотчетно стремясь оставить последнее слово за своим старым другом Хабибуллой, Ляля-ханум неслышно подошла к спорящим и с мягкой, учтивой улыбкой произнесла:
– Извините, друзья, если прерву вашу интересную беседу, но чай давно подан и стынет.
Идя к накрытому столу, Хабибулла на миг задержался подле Ляля-ханум и, незаметно коснувшись ее руки, шепнул:
– Стоит умной женщине вмешаться в спор мужчин, как тотчас воцаряется взаимопонимание!
Все были довольны. И только Нинель испытывала досаду: хотелось, чтоб прав был Хабибулла – ведь с ним, а не с Мовсумом Садыховичем предстоит ей общаться в будущем. Но разве не справедливо упрекал Мовсум Хабибуллу-бека за его мрачный взгляд на нашу советскую жизнь?
В другой раз возник разговор о всесоюзном призыве ленинградцев выполнить послевоенную пятилетку в четыре года, о том, что призыв этот нашел отклик и в Азербайджане. Заговорили о развитий морских нефтяных месторождений далеко от берега, в сложных условиях открытого мори люди стали вести бурение и добывать нефть.
– Опасное это дело, – озабоченно вздохнул Мовсум Садыхович. – Боюсь, что будут жертвы.
– Ленинградцам следовало бы сначала восстановить свой разрушенный город, а потом уж поучать нас, – заметил Хабибулла.
Нинель обернулась к нему:
– Как вы можете так говорить! Ведь вы, Хабибулла-бек, не знаете ни Ленинграда, ни ленинградцев!
Хабибулла взглянул на Нинель со снисходительной улыбкой:
– Извини, Нинель-джан, я забыл, что ты и Баджи-ханум – герои Ленинграда!..
Еще не раз приходилось Нинель слышать речи Хабибуллы в доме Телли, и всякий раз на память ей приходили слова матери: «Неужели ты, взрослая девушка, комсомолка, не видишь стену, которая отделяет нас от Хабибуллы-бека?» И всякий раз смутное чувство тревоги закрадывалось в сердце Нинель: что, если мать права?
