Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Лев Вайсенберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 80 страниц)

Телли все та же

Из театра Баджи возвращалась домой задумчивая, невеселая. Рядом, бойко постукивая каблучками, шагала Телли.

– Досталось же тебе в этом Ленинграде! – соболезнующе промолвила Телли, сбоку разглядывая осунувшееся лицо подруги.

– Да, пришлось нам с Нинелькой, как и всем другим, немало пережить… – холодно ответила Баджи. Ее покоробило: «в этом Ленинграде».

Они помолчали.

– И чего это Чингиз взялся писать пьесу? – спросила Баджи, пожимая плечами.

– Он, если помнишь, расстался с нашим театром задолго до твоего отъезда… – начала Телли, но Баджи поправила ее:

– Расстался? Точнее – его попросили уйти!

– Он от этого ничего не потерял!

Да, из театра Чингизу пришлось уйти из-за постоянных махинаций с «левыми» концертами. Нашлись, однако, друзья, пристроившие его в Комитет по делам искусств. Здесь, ловко жонглируя лозунгами и общими фразами об искусстве, он сумел быстро пойти вверх.

– А теперь что он делает в комитете?

– Его, говорят, назначают заведующим репертуарным отделом.

– На то самое место, где когда-то восседал Хабибулла-бек! Кстати, где он теперь, наш бек, чем занимается?

– Он – в упадке. По старому знакомству кое-кто подбрасывает ему корректуру на дом – тем он и живет. Небогато!

Чингиз – в роли вершителя судьбы репертуара? Этому трудно поверить!

– Ты можешь представить себе, Телли, что лечить, оперировать людей поручают не врачу; что строить мосты предлагают не инженеру; что вести самолет доверяют не летчику? Все возмутились бы подобной нелепостью! А вот руководить искусством, театром, ведать репертуаром нередко получает право и бездарный, неудачливый актер, и любой случайный человек. И никого это не удивляет, не возмущает, не трогает… Что же до Чингиза… Руководящая деятельность, наверно, показалась ему недостаточно прибыльной, поскольку он решил заняться еще и драматургией!

– Любой человек хочет стать богатым и знаменитым!

– И это заставило Чингиза взяться за написание пьесы?

– Он, вероятно, хотел при этом принести пользу и театру.

– Если только «при этом» – грош ему цена! – Баджи говорила резко и сама себя упрекнула: видно, блокада вконец испортила ее характер.

Телли развела руками:

– Странный ты человек, Баджи! Не успела вернуться, а уже всем и всеми недовольна, брюзжишь, наговорила товарищам колкости. Скажи на милость, что плохого сделал тебе Чингиз?

– Я злюсь на наши порядки: не справился человек с работой или, еще того хуже, – проштрафился, натворил бед – его увольняют, но тут же назначают на более ответственную должность.

– Номенклатура! – многозначительно произнесла Телли.

– Не номенклатура, а дура!

– Ты все про Чингиза?

– Если бы только про него!..

– Странно слышать такое от тебя! – Телли сделала ударение на последнем слове.

– Почему же именно от меня?

– Да потому, что ты у нас правоверная, высокоидейная – не то что я, грешница!

– А правоверная, высокоидейная должна, по-твоему, закрывать глаза на правду, лицемерить, в страхе, что кто-нибудь из глупцов и еще более наглых лицемеров объявит ее неправоверной и невысокоидейной?

Телли не отвечала, – такие споры вели обычно к ссоре – темперамента хватало и у той и у другой. Но сейчас Телли не хотелось спорить и ссориться – ведь целый год они не виделись. Ей было приятно идти рядом с Баджи, слышать голос, по которому соскучилась.

– Ну, что ж ты молчишь? – Баджи подтолкнула ее локтем. – Согласна со мной?

– Тебе, Баджи-джан, видней! – покладисто ответила Телли.

Да, она радовалась возвращению Баджи, хотя многое мешало ей отдаться этому чувству всем сердцем и делало встречу чуть-чуть натянутой. Пока Баджи была в Ленинграде, Телли исполняла роли, которые поручили бы ее подруге. Имя Телли в том году часто появлялось на афишах, стало популярным в городе. Ей казалось, что она – ведущая актриса, пожалуй незаменимая. А что будет теперь?

Настораживал и характер Баджи. Целый год Телли была свободна от вмешательства Баджи в сценическую работу подруги, в личную жизнь. Правда, вмешательство это было всегда благожелательным и дружеским, но оно докучало, раздражало Телли, – она не девочка, которую нужно на каждом шагу поучать. Ей, как и Баджи, – тридцать восьмой год. Она уже сама имеет право учить и наставлять молодежь, хотя, честно говоря, нет у нее к тому ни склонности, ни охоты. Хватает забот и без того!

Заботы Телли сводились главным образом к украшению своей внешности. Она считала это прямой профессиональной обязанностью актрисы, а образцом для нее служили знаменитые киноактрисы, которыми она любовалась на экране и на страницах иностранных журналов. Этими красочными журналами охотно снабжала ее Ляля-ханум, получавшая их из Франции от своих двоюродных сестер.

– Ты, как я вижу, всегда горой за Чингиза, – сказала Баджи, возвращаясь к мысли о его пьесе.

– Чингиз для меня – свой человек, а своих нужно поддерживать!

– Независимо от того, правы они или не правы?

– В любом случае!

– Ну, знаешь ли… – Баджи чувствовала, как все восстает в ней против Телли и что вот-вот разгорится ссора. Повернуться бы спиной и отойти!..

В полном молчании подошли они к дому, где жила Баджи.

– Спасибо, Телли, что проводила. Завтра, наверно, увидимся в театре…

Нинель, заметившая их с балкона, стремительно, с радостным возгласом, сбежала навстречу:

– Тетя Телли, дорогая!

– Какая огромная ты, Нинелька, – с маму ростом! – взволнованно восклицала Телли, то слегка отдаляя от себя девочку, чтоб лучше разглядеть ее, то снова прижимая к себе и целуя. – Сколько тебе – тринадцать, четырнадцать? Или, может быть, больше? Только худущая какая, настоящая палка!

– Вы, тетя Телли, еще не видели по-настоящему худущих. – Не спуская глаз с Телли, Нинель восхищенно промолвила: – А вы, тетя Телли, такая же красивая, как были, даже еще лучше! Наши девчонки в школе всегда любовались вами, когда видели на сцене или на улице!

Телли вынула из сумочки плитку шоколада, сунула девочке в руку.

– Вечно ты ее балуешь! – с притворным недовольством промолвила Баджи. – Вконец испортишь мне дочку.

– Балую?.. Да ведь Нинелька и для меня как родная дочь! – прошептала Телли с неподдельной нежностью в голосе…

Судьба избавила Телли от тягот материнства, и Телли-актриса была довольна этим. Но Телли-женщина порой испытывала тоску по ребенку, не высказанную вслух, запрятанную где-то в глубине» Кому же, как не дочке подруги, девочке, которую она знала с пеленок, было дарить свою неистраченную материнскую ласку?..

«Ах, Телли, Телли! Все в Тебе перемешано – и доброе и дурное. И не так-то просто не дружить с тобой!» – подумала Баджи.

– Поднимемся к нам, выпьем чаю, расскажешь о себе, как жила, как работала, – предложила она, взяв Телли за руку.

А за другую руку взяла ее Нинель.

Мовсум Садыхович

В то время как Баджи была в Ленинграде, Телли познакомилась, а затем и сошлась с неким Мовсумом Садыховичем, с которым жила теперь в своей квартире почти на семейном положении.

За чашкой чая Телли коротко рассказала о своем избраннике, и у Баджи создалось не слишком лестное представление о нем. Далеко не молод, определенной профессии не имеет. К тому же – одной ногой все еще в прежней семье.

Без ложной скромности Телли сообщила, что он в ней души не чает, и Баджи в ответ лишь незаметно улыбнулась – за долгие годы она не впервые слышала подобное из уст Телли о любом из ее поклонников. Уходя, Телли пригласила Баджи к себе, чтоб познакомить со своим другом…

Мовсум Садыхович оказался мужчиной лет под пятьдесят, невысокого роста, с брюшком. Сквозь темные седеющие волосы просвечивала старательно зачесанная лысина.

Несмотря на годы и полноту, он был очень подвижен, расторопен, особенно когда хозяйка дома томно обращалась к нему с какой-нибудь просьбой. Похоже было, что он и впрямь души не чает в Телли. Гостеприимный, разговорчивый хозяин, он оказался неплохим собеседником, любящим театр и кино, он знал политические и хозяйственные новости, умел к месту рассказать анекдот.

И Баджи подумала:

«Хорошо, если б Телли относилась к нему по-настоящему, всерьез!»

Почувствовав расположение гостьи, Мовсум Садыхович откровенно и просто принялся рассказывать о своем прошлом…

Сын бедного лоточника, он с детства изведал нелегкий труд: дешевые сладости на шатком лотке отца не делали слаще жизнь многодетной семьи, и мальчику с малолетства пришлось работать разносчиком газет. Летом раскаленный асфальт обжигал его босые ноги, зимой от сырости и холода они у него коченели.

Счастьем было для парнишки, когда его наняли в типографию подметальщиком. Не обошлось там и без курьеза: плохо владея русским языком, слыша, как взрослые вокруг обращаются друг к другу по имени-отчеству, он сам однажды назвал себя Мовсумом Садыховичем, и с того дня все только так и величали его. В типографии добрые люди обучили его грамоте, он стал работать в наборном цехе. Листы, пахнувшие свежей краской, сдружили его с печатным словом, много объяснившим ему в окружавшем сложном мире.

Охваченный воспоминаниями, Мовсум Садыхович не поленился и достал откуда-то старую любительскую фотографию, где он, щуплый молодой человек с винтовкой в руке, с повязкой на рукаве, стоит в группе красногвардейцев.

– Газанфар! – воскликнула Баджи, остановив взгляд на одном из них.

– Не кто иной, как он, – охотно подтвердил Мовсум Садыхович и удивленно спросил: – А вы, Баджи-ханум, откуда знаете его?

– Газанфар – мой близкий друг, друг моего покойного отца, я знаю его с моих детских лет!

– Я одно время был под началом Газанфара… Теперь он в Москве, большой человек…

Да, в первые годы революции молодой Мовсум Садыхович шагал рядом с Газанфаром, участвовал в подавлении мартовского мятежа в Баку.

Казалось: двигаться и двигаться бы ему дальше, вперед, по этому славному пути. Но не все в жизни складывается так, как можно того ожидать.

Не таясь, Мовсум Садыхович рассказал, что во время партийной чистки его обвинили в национализме, а где-то повыше не сразу разобрались в его жалобе. Следовало, конечно, поскольку обвинение было несправедливым, настойчивее добиваться правды, но он тогда разобиделся и больше никуда не обращался.

– Подвернулись другие интересы, с героическим прошлым было покончено, – с иронией завершил он.

Баджи слушала, и кое-что в его биографии казалось ей неясным, вызывало недоумение. Так, из его слов можно было понять, что теперь жизнь его проходит в трех городах – в Баку, Москве, Тбилиси. Воспользовавшись тем, что Мовсум Садыхович вышел в кухню похозяйничать, Баджи, понизив голос, спросила Телли, где место его постоянного жительства, и получила неожиданный ответ:

– Я – не паспортный стол, мне все равно, где Мовсум прописан. Мне важно, что он меня любит!

– А ты – его?

– Я в своей жизни, как знаешь, по-настоящему любила только Чингиза.

– И теперь его любишь?

– Теперь его любит другая – его жена, родственница одного местного владыки! – В голосе Телли чувствовалась обида, и Баджи подумала:

«Не может Телли простить Чингизу, что он предпочел ей женщину с влиятельными родственниками».

– Зачем же ты продолжаешь встречаться с ним?

Ноздри Телли раздулись, глаза дерзко блеснули:

– Не все же такие недотроги, как ты!.. Что ж до Мовсума, то я не считаю себя перед ним в долгу: у него, помимо меня, есть старая семья – жена, дочь, старуха мать. Он их любит, заботится о них, содержит в большом достатке… Жена его, правда, неизлечимо больна, но она все же – законная жена, а я… – Телли развела руками.

Дочку Мовсума Садыховича Баджи увидела у Телли в тот же вечер. Ей понравилась застенчивая миловидная Мариам, ровесница Нинель. Отец был с девочкой ласков, угощал ее, сунул в сумочку деньги. Ласкова была с ней и Телли, и Баджи приятно удивилась этому, хоть мелькнула у нее мысль, что Телли просто подлаживается к своему другу.

Взглянув на золотые часики, Мариам вдруг заторопилась: рано утром – в школу! Мовсум Садыхович вышел проводить ее.

– Откуда у него средства, чтоб жить так широко? – спросила Баджи. – Где он работает?

– В Бак… гор… Какое-то длиннющее название – никак не могу запомнить!

– А кем?

– По снабжению кем-то.

– Как я поняла из его слов, он в прошлом – полиграфист? Почему же он теперь «по снабжению кем-то»?

– Да мало ли кем был человек в прошлом? Ты тоже не с колыбели актриса! Рыба ищет где глубже, а человек – где лучше.

Она подошла к трельяжу, и в его зеркалах тут же возникли три Телли. Все три, окинув себя одобрительным взглядом, стали поправлять челку.

Баджи подумала:

«Удобная вещь – трельяж! Перед ним нет нужды вертеть головой, как перед простым зеркалом – сразу видишь себя со всех сторон. Ах, если б мог он показать Телли не только ее внешность!»

В дальнейшем Баджи не раз приходилось слышать от Телли о частых отлучках Мовсума Садыховича из Баку.

«Что за дела носят его из края в край с чемоданчиком, а порой и с одним портфелем в руке, то в Москву, то в Тбилиси, то в Ташкент?» – удивлялась Баджи.

Расспросы эти явно были не но душе Телли. И Баджи перестала допытываться: в конце концов – не ее дело, куда и зачем он ездит!

В тупике

Как ни старалась Баджи отдалить встречу с Шамси – мало радостей сулила она старику, да и ей самой, – но он узнал, что племянница вернулась, и пришлось Баджи пойти в Крепость: не заставлять же старика на восьмом десятке тащиться к ней на другой конец города, чтоб спросить о своем сыне.

Ана-ханум, лежа на коврике в галерее и греясь в лучах солнца, встретила гостью равнодушно.

– А-а… Приехала… – протянула она, не вставая. А на вопрос о Шамси ответила: – Дядя твой пошел к Балых-аге. – Уловив в лице Баджи недоумение, Ана-ханум пояснила: – Это младший брат хаджи Абдул-Фатаха. – И с упреком добавила: – Наверно, уже забыла покойного муллу?

– Балых-ага?.. – переспросила Баджи. – Странное имя!

Оно и в самом деле было необычным, так как означало: Господин Рыба.

Ана-ханум стала объяснять:

– Рассказывают, что мальчишкой купался он в море, нырнул и три дня и три ночи оставался под водой. Искали его, искали – никак не могли найти. А на четвертый день парень вынырнул целехонек – как ни в чем не бывало! С той поры и стали называть его Господин Рыба и считать любимцем аллаха, вроде как бы святым. Не знаю, правду люди говорят или врут… А живет теперь Балых-ага в том тупике, в том доме, где жил когда-то его брат – там и найдешь сейчас моего старика.

По мере приближения к дому, где жил Балых-ага, Баджи испытывала все большее беспокойство. Ей удалось отмолчаться у Фатьмы в ответ на расспросы о Бале. Теперь же… Шамси настойчив и захочет добиться правды о сыне. А как рассказать старику о последних встречах с Балой в Ленинграде?..

Бала пришел к ней в один из первых дней войны. Беседа их, обычно оживленная, в то утро не клеилась.

– Ты когда собираешься домой? – спросила она.

– Я получил телеграмму из института: до вызова должен продолжать работу в Ленинграде. Я ведь, как знаешь, от военной службы освобожден – из-за плохого зрения.

Несколько дней Бала не появлялся, и она удивлялась: неужели уехал, не зайдя проститься? Непохоже это на него!

И вдруг Бала пришел. На нем была непомерно широкая солдатская гимнастерка, на ногах – огромные, пахнущие смолой солдатские башмаки, икры ног неумело обвиты парусиновыми обмотками.

– Не удивляйся моему виду – я записался в народное ополчение, – сказал он, поправляя очки. – И уже нахожусь на казарменном положении. – Взглянув на Нинель, он с преувеличенной живостью добавил: – Я обязательно получу увольнительную, и мы втроем опять побродим но городу, по самым красивым, самым интересным местам… Обещаю тебе, только ты, Нинель, скорей поправляйся!

Спустя несколько дней он снова явился. Но обещания своего не сдержал. И не потому, что Нинель была еще больна.

– Я пришел проститься, – сказал он. – Мы уходим на фронт через три часа.

– На фронт?.. – К этому слову тогда еще не привыкли, оно ужасало. – И через три часа?..

Она подошла к Бале, обняла его. Бала – боец народного ополчения, уходящего на фронт! Она помнила его маленьким мальчиком, которого когда-то нянчила, которому покупала чурчхелы – колбаски из муки с виноградным соком, – чтоб унять его детские слезы. Она вновь почувствовала себя ответственной за него. Но что могла она сделать, что сказать в такую минуту? Волнуясь, она сунула в его вещевой мешок все, что было в доме съедобного.

В передней, уходя, Бала обернулся:

– Если со мной случится что-либо плохое, не спеши, Баджи, сообщать нашим.

– Ничего плохого не случится! – ответила она наперекор своим мыслям.

– Я так, на всякий случай.

А спустя полгода приходил в ее отсутствие какой-то солдат, просил соседей передать, что часть, в которой служил Бала, попала в окружение…

В тупике, ведущем вверх, к дому, где жил Балых-ага, на уличных ступенях сидели люди с мешками, с пухлыми соломенными кошелками, в каких обычно носят продукты. Дверь во двор оказалась запертой, и Баджи пришлось настойчиво постучать, прежде чем появилась служанка, смерившая ее взглядом с головы до ног и неохотно пропустившая через порог. Во дворе на скамейке сидели несколько человек, с виду посолидней тех, что сидели на улице. Все здесь напоминало ожидание в приемной – не то у должностного лица, не то у врача или у адвоката.

В сумрачном дворике Шамси не сразу узнал Баджи – глаза его утратили былую остроту, с какой распознавал он когда-то в своем магазине узор, краски, густотканность ковров. Наконец он узнал ее и устремился к ней с несвойственным его годам порывом. И вдруг, уже почти подойдя к ней, остановился в нерешительности… Сказать «здравствуй», как говорил он ей обычно? Приветливо протянуть руку? Сердечно обнять племянницу? Но что собирается она сообщить ему? Какие новости принесла? И подобно тому, как некогда, приобретая ценный ковер, он готов был переплатить, – так и сейчас, чтоб получить добрую весть, он готов был проявить щедрость – если не деньгами, то хотя бы словами и лаской.

– Благодарение аллаху, что вернулась! – воскликнул он с искренней радостью, как всегда проникаясь теплом к тому, кто мог дать ему желанное. Он обнял Баджи своими большими неловкими руками и увлек в дальний пустынный конец двора. – Рассказывай, Баджи-джан, рассказывай, дочка, о моем дорогом сыне, о Бале! – прошептал он с надеждой, с мольбой в голосе.

Баджи слушала его, а в ушах ее звучал и другой голос:

«Если со мной случится что-либо плохое…»

– Ну, что же ты?.. – заторопил ее Шамси.

– Жив и здоров твой сын Бала, шлет тебе сыновний привет! – уверенно сказала наконец Баджи, и Шамси расцвел: как давно и трепетно ждал он этих слов!

Он стал расспрашивать:

– А где Бала сейчас – все в Ленинграде? И почему не пишет родному отцу?

– Сразу видно, Шамси-ага, что ты не служил в солдатах: свое ружье-то не бросишь ради бумаги и пера!

– А почему другие пишут – к слову сказать, мой внук Абас? Пишет он своей матери, а мне, деду своему, прислал фотографию – стоит с винтовкой в руке.

– Не сравнивай Балу с Абасом: место, где находится Бала, – секретное.

– Абас тоже в секретном – ему на конверте вместо адреса пишут номер.

– Твой сын – в особо секретном.

Шамси с сомнением покачал головой. Баджи сама чувствовала, как наивны и невразумительны ее ответы, как малоубедительны доводы. А Шамси, вперив в нее испытующий взгляд, стал допытываться, как живет-здравствует его сын, и все трудней становилось Баджи отвечать. Признаться, не ожидала она такого напора от старика. В какую печальную комедию ввергла она его и самое себя!

Спасение пришло неожиданно.

– Балых-ага просит к себе Шамси-агу! – послышался вдруг резкий голос служанки, и Шамси, подтолкнув Баджи, увлекая ее за собой, устремился к галерее, ведущей в комнаты.

В помещении, где они очутились, царил полумрак – окна были прикрыты ставнями, – и освещалось оно одинокой свечой, несмотря на свисавшую с потолка люстру с гроздьями лампочек. В глубине, за столом, в колеблющемся пламени свечи Баджи увидела пожилого человека с отечным желтым лицом. Перед ним лежала огромная книга в ветхом кожаном переплете. Все говорило о том, что здесь стремятся создать атмосферу таинственности.

– Доброго здоровья, Балых-ага! – почтительно произнес Шамси, подойдя к столу и низко поклонившись.

Балых-ага, небрежно ответив на приветствие, остановил удивленный взгляд на Баджи.

– Это моя племянница, дочь покойного брата моего Дадаша, – поспешил объяснить Шамси. – Я ее вырастил, воспитал!

Балых-ага снисходительно кивнул Баджи и со скукой перевел взгляд на Шамси, полагая услышать то, что уже неоднократно слышал от него.

Сегодня, однако, Шамси не стал томить Балых-агу сетованиями о сыне. Не стал просить вознести аллаху молитву, чтоб тот сохранил жизнь и здоровье Бале. Не стал докучать просьбой, чтоб в молитве сын был назван «воином Красной Армии Шамсиевым, Балой Шамсиевичем» – как будто без полного имени и звания всемогущий аллах не поймет, о ком тревожится, по ком болит сердце отца.

– И вот, – продолжал радостным тоном Шамси, – племянница моя отплатила мне за добро сторицей – привезла мне из дальних краев, с самого, можно сказать, фронта, доброе известие: жив и здоров мой сын Бала!

В последних словах прозвучала счастливая уверенность. И лицо Балых-ага в ответ расплылось в самодовольную улыбку:

– А кто тебе, Шамси, обещал, что так оно и будет?

– Ты, Балых-ага, именно ты предсказывал! – с готовностью признал Шамси, склонив голову.

Балых-ага положил руку на лежащую перед ним книгу и торжественно провозгласил:

– Коран в моих руках всегда скажет правду! А я ради тебя всегда готов раскрыть святую книгу!

– Не заглянешь ли ты в нее ради меня и сейчас? – просительно произнес Шамси. – Племянница-то ведь моя уже не первый день как из Ленинграда, давно не видела Балу. Как он там, мой мальчик, сейчас?

Балых-ага раскрыл книгу, толстым пальцем полистал ее страницы и, высоко подняв брови и что-то бормоча, углубился в таинство прорицания.

Баджи следила за ним: любопытно, что он там вычитает?

– Жив и здоров твой сын Бала! – важно вымолвил наконец Господин Рыба, захлопнув книгу, и Баджи в смущении отметила, что таким же был и ее ответ на вопрос Шамси.

Порывшись в кармане, Шамси вынул припасенные деньги, с благодарной улыбкой положил их на стол. И тут же тяжело вздохнул: приятно получать поддержку аллаха, – обидно только, что за нее приходится платить. Увы, за все, за все хорошее в жизни приходится расплачиваться!

Балых-ага ловким движением сбросил деньги в раскрытый ящик стола и поспешно задвинул его…

«Ну и мошенник же ты, Господин Рыба!» – брезгливо подумала Баджи, вновь очутившись с Шамси в сумрачном дворике и видя, как по зову служанки уже кто-то другой спешит на их место.

В тупике, на уличных ступенях, все так же терпеливо сидели люди с мешками, с пухлыми соломенными кошелками, в ожидании, когда их впустят во двор.

Баджи искоса взглянула на Шамси, семенившего рядом с ней по кривой уличке старой Крепости. Он шел, думая о чем-то своем, и лицо его было озарено счастливой старческой улыбкой.