Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 43 (всего у книги 80 страниц)
Али-Сатар невысок ростом, склонен к полноте. Он лыс, у него большой, толстый нос, пухлые щеки. Далеко не артистическая внешность!
А с театром Али-Сатар связан давно, с юношеских лет. Он начал рабочим сцены, был осветителем, суфлером, стал, наконец, актером. Теперь ему лет пятьдесят.
В окружении молодежи он не прочь потолковать о театре той далекой поры. Печальное переплетается в его рассказах c веселым, страшное со смешным.
– В те времена многие наши актеры-азербайджанцы отказывались смывать грим вазелином, – рассказывает он.
Заметив удивление на лицах слушающих, он поясняет:
– Они считали, что в вазелине – свиной жир!
Баджи понимающе кивает: свинья, но корану, – нечистое животное.
В те времена актерские коллективы не имели ни реквизита, ни костюмерной, а женские костюмы нередко приходилось брать из дурных домов, так как ни одна так называемая порядочная женщина не решалась дать свое платье в театр в страхе, что его осквернит тлетворный дух сцены.
– Почти никто из актеров, даже в роли муллы, не рисковал выйти на сцену в чалме, остерегаясь навлечь на себя гнев и месть духовенства, – продолжает Али-Сатар. – А сколько раз приходилось играть, всматриваясь в зрительный зал, чтоб видеть, откуда угрожает пуля! – с горечью восклицает он.
Неистощимы рассказы Али-Сатара об актерах прошлого. С кем только он не встречался – с Варламовым, с Савиной, с Шаляпиным, с Комиссаржевской. Был он близок и с известными актерами армянского театра, знал почти всех актеров родной азербайджанской сцены.
Какой маленькой, беспомощной ощущает себя Баджи, слушая рассказы Али-Сатара об этих замечательных людях, прошедших столь многотрудный, но славный путь в искусстве! Сможет ли она стать похожей на них? Сейчас она лишь вступает на сцену – но разве не правильно говорится, что любая дорога начинается с первого шага?
Не только рассказы о прошлом связывают Али-Сатара с актерской молодежью – он интересуется ее жизнью, работой, всегда охотно оказывает помощь.
Вот он беседует с Баджи об английской комедии «Тетка Чарлея», которую театр готовит к постановке и в которой Баджи предстоит впервые выступить на сцене в качестве профессиональной актрисы…
Два студента, Джек и Чарлей, пригласили к себе на завтрак двух молоденьких девушек, согласившихся посетить их при условии, что на завтраке будет присутствовать и тетушка Чарлея. Но в самый критический момент тетушка присылает телеграмму, что приедет только на следующий день. Студентов выручает их товарищ Бабе, который как раз в этот вечер собирается изображать в любительском спектакле старуху. Бабе переодевается в женский костюм, и его выдают за тетку Чарлея. Это ведет к ряду запутанных комических положений, которые, однако, разрешаются с приездом настоящей тетки…
Нравится ли Баджи «Тетка Чарлея»? Пожалуй, да: пьеса живая, веселая, зрители, надо думать, не проскучают.
Довольна ли Баджи своей ролью – одной из девушек, приглашенных в гости к студентам? Тоже, пожалуй, да: приятно сыграть молодую, жизнерадостную девушку, повеселить, посмешить зрителей!
– Разве в том дело, чтобы зритель только смеялся? – говорит Али-Сатар, охлаждая ее пыл. – Нужно, чтобы актер раскрыл перед зрителем природу смешного в характере данной роли. Так, помню, советовал наш замечательный комедийный актер Джагангир Зейналов.
Точно ли передает Али-Сатар слова покойного актера? Али-Сатар сам затруднился б ответить на этот вопрос. Избегая злоупотреблять собственным авторитетом, он нередко приписывает большим актерам прошлого свой опыт и мысли. Он позволяет себе действовать так в глубоком убеждении, что будь те актеры живы, они не протестовали бы. В иные минуты, впрочем, ему кажется, что он когда-то и впрямь слышал от них подобные слова.
– А не считаете ли вы, товарищ Али-Сатар, мою роль слишком маленькой, чтоб осуществить ваш совет? – озабоченно спрашивает Баджи.
– Маленькой? – осуждающе восклицает Али-Сатар. – Помню, как молодым актером я однажды отказался от роли, показавшейся мне слишком незначительной. И вот на другой день один мой товарищ по сцене, большой актер, подал мне несколько мелко исписанных листков – подробную биографию человека, разъяснение его места среди окружающих людей, смысла существования. И когда я прочел все написанное, мой товарищ сказал: «Вот твоя роль – разве она маленькая, незначительная?» Я до сих пор благодарен за этот урок покойному Гусейну.
– Актеру Гусейну? – вырывается у Баджи, и в памяти ее возникает мужчина с гордой осанкой, тонким лицом, высоким лбом, и будто вновь звучит голос, в котором песнь и музыка. – Актеру Гусейну?
– Да, – подтверждает Али-Сатар, не понимая причины волнения Баджи.
И Баджи узнает, что Али-Сатар встречался с покойным актером Гусейном в течение многих лет, деля с ним обильные невзгоды и скупые радости, выпадавшие на долю актера старого азербайджанского театра.
– Я же проводил его в последний путь… – печально заканчивает Али-Сатар.
Баджи вспоминает окно, завешенное черной материей, толпу людей в тесном тупике, обычно молча и благоговейно внимавших голосу актера Гусейна, доносившемуся из окна, а в тот день гневно посылавших проклятия тем, кто преступно оборвал этот голос.
– Я тоже была там… – тихо говорит Баджи.
И она рассказывает Али-Сатару историю своих мимолетных встреч с покойным актером Гусейном.
– Вот оно что… – понимающе говорит Али-Сатар, и по взгляду, каким он смотрит на нее, она чувствует, как между ними протягивается незримая дружеская нить.
Врожденный талантКак не похож на Али-Сатара другой старый актер – Сейфулла!
Все в нем иное – начиная с высокой, тощей фигуры, нервного беспокойного взгляда, ворчливых ноток в голосе.
Как и Али-Сатар, впрочем, он склонен потолковать, поспорить с молодежью. При этом стоит кому-нибудь сослаться на принципы и навыки, усвоенные в техникуме, как Сейфулла тотчас вздергивает свои худые плечи и небрежно восклицает:
– В техникуме!..
За этим кроется нечто в таком духе:
«Я, как вы знаете, в техникумах не обучался, однако актер из меня вышел хороший. Актерами рождаются. Единственно необходимое для того, чтоб быть актером, – врожденный талант!»
Всем в театре известен рассказ Сейфуллы о том, как однажды, пятилетним мальчуганом, лакомясь ягодами красного тута, он перемазал себе лицо и одежду и, боясь наказания, улегся под дерево и стал стонать, прикидываясь, что упал и разбился в кровь. Свой рассказ Сейфулла сопровождает выразительными ужимками, жалобными стонами и лукавыми взглядами пятилетнего хитреца, переполошившего родных и соседей своим ловким притворством. Талантливо исполнив сценку, Сейфулла обычно самодовольно восклицает:
– Как видите, в пять лет я уже был актером!
Свою жизнь на сценических подмостках Сейфулла и впрямь начал в весьма раннем возрасте. Его отец – служка при мечети, а в дни траура-праздника участник мистерий, умевший своей игрой не только исторгнуть слезу умиления, но и получить за нее мзду у фанатически настроенных прихожан.
Едва подрос сын, служка сделал его своим непременным партнером. С той поры, из года в год, в торжественный день шахсей-вахсей совместно актерствовали отец и сын в мистериях. Своей непосредственной игрой мальчик трогал сердца зрителей – базарных торговцев, хозяев кебабных и чайных, владельцев бань, темной городской бедноты – и этим удвоил доходы отца. Так было до тех пор, пока юный актер не возбудил против себя гнев прихожан какой-то богохульной выходкой и не потерял право участвовать в мистериях.
Однако хмель актерского успеха продолжал бродить в крови молодого Сейфуллы и заставил его выступать в любительских спектаклях, а затем подняться и на профессиональную сцену. Прошло уже свыше трех десятков лет, как Сейфулла стал актером, успев за это время снискать симпатии, как ни странно, именно у тех, гнев которых он некогда возбудил своей богохульной выходкой.
К актерам, окончившим техникум, Сейфулла относится скептически. К Телли, однако, он благоволит, находя у нее врожденный талант, который даже техникуму не удалось загубить, и щедро одаряет ее советами.
Покровительство известного актера представляется Чингизу весьма завидным, и он изо всех сил старается подладиться к Сейфулле.
Именно это заставляет его, выслушав суждения Сейфуллы о техникуме, сказать:
– Я сам проторчал там три года – и что же он дал мне, наш хваленый техникум? Ровным счетом ничего!
Как больно задевают Баджи эти слова, как хочется ей крикнуть Чингизу:
«Такому, как ты, может быть, в самом деле – ничего! Тебя ведь ничем не проймешь – бессовестный, неблагодарный!»
Но она сдерживает себя, остерегаясь попутно обидеть старого, уважаемого актера.
А Телли, хотя в глубине души сознает, сколь многим она обязана техникуму, в угоду Чингизу и Сейфулле поддакивает:
– Пропащие три года! Следовало бы мне сразу поступить в театр!
Врожденный талант!
Глаза Сейфуллы обретают умильное выражение, стоит ему произнести эти слова.
К людям, одаренным такого рода талантом, Сейфулла без колебаний причисляет и своего племянника Али.
Алику восемнадцать лет. Он строен, у него красивое, чуть женственное лицо. Особенно привлекательны его глаза – темные, глубокие, обрамленные четкими дугами бровей.
Алик – способный юноша, по протекции дяди не раз исполнявший на сцене эпизодические детские роли. Теперь Сейфулла стремится устроить его в театр на постоянную работу.
– А не лучше ли будет, товарищ Сейфулла, если ваш племянник предварительно пройдет курс техникума? – неосмотрительно спросила как-то Баджи.
Сейфулла, по обыкновению, вздернул плечами:
– Ты помнишь, что говорили о техникуме твои товарищи Телли и Чингиз? Алику не к чему зря терять три года. В свободное время я сам буду обучать его, – надеюсь, опыта и умения у меня хватит. Посмотрим года через два – кто кого обгонит: мой Алик – ваших техникумцев или техникумцы – его!.. Верно, Алик?
Алик смущенно опускает глаза: ему лестно мнение дяди, но одновременно тревожит мысль, не обижает ли оно Баджи и бывших техникумцев?
Сейфулла смотрит на своего племянника, уверенный в ответе: он знает, что Алик не посмеет ему возражать. Да и как иначе? Ведь он, Сейфулла, – его дядя и благодетель, взявший годовалого сироту на воспитание и заменивший ему и мать, и отца.
Алик звался племянником Сейфуллы, но злые языки судачили, что он его внебрачный сын. Вызваны эти толки, возможно, тем, что Сейфулла души в нем не чает, любит горячей ревнивой любовью, гордится им, хотя и держит его в строгости и повиновении. От дяди племянник слепо заимствовал суждения о всех актерах: этот хорош, тот дурен, этот талантлив, а тот бездарен,
При всем этом Алик развитой, славный малый и уж во всяком случае не подлежит сомнению, что он способный актер.
К Баджи Алик относится с уважением: она значительно старше его, уже окончила техникум, успела стать актрисой, а он только еще собирается поступить на сцену. Юноша держит себя очень почтительно, и лишь взгляд его темных, глубоких глаз под четкими дугами бровей задерживается на ней порой дольше, чем это кажется ей нужным.
Юлия-ханумЭта хрупкая, с виду застенчивая женщина с черными, подернутыми сединой, гладко причесанными волосами провела весьма примечательную жизнь.
Дочь актера армянского театра и сама с ранней юности актриса, она много лет назад впервые встретилась с Али-Сатаром, выступая в одном смешанном армяно-азербайджанском благотворительном концерте.
Они подружились, полюбили друг друга, стали неразлучны. Преданные театру всей душой, оба с горечью сознавали, как много теряет театр Азербайджана из-за того, что лишен актрис азербайджанок. И молодая актриса армянской сцены Юлия Минасян решилась на смелый шаг – она перешла в азербайджанский театр.
Уже самим фактом связи с иноверцем, не освященной ни крестом, ни даже завитками арабской вязи на брачном договоре-кебине, молодая женщина снискала суровое осуждение своих сородичей. А переходом на азербайджанскую сцену она вконец опозорила себя в глазах буржуазно-мещанской, националистически настроенной части армянской театральной публики, усмотревшей в поступке молодой актрисы армянки оскорбление и измену.
Не снискала Юлия Минасян благодарности, уважения и у буржуазно-мещанских зрителей азербайджанцев, увидевших в ней лишь дерзкую чужачку, нарушившую обычай их театра. И только в рабочих районах, где появление на азербайджанской сцене актрисы любой национальности рассматривалось как прогрессивный культурным акт, – только здесь чувствовала себя молодая женщина вознагражденной за все испытания. Мало-помалу самоотверженным служением чужой, но ставшей для нее родной сцене она завоевала всеобщее уважение и любовь. Ее признали «своей» и стали именовать на новый лад: Юлия-ханум.
Славное прошлое Юлии-ханум известно всем в театре, хотя сама она говорит о нем очень мало. Знают о нем и бывшие техникумцы, чьи уши и глаза жадно впитывают все, касающееся жизни актеров старшего поколения.
Знает о нем, конечно, и Баджи. Вот почему, проходя через актерское фойе и видя Юлию-ханум, одиноко сидящую в кресле с книгой в руке, она замедляет шаг и с особой почтительностью и дружелюбием здоровается:
– Добрый день, Юлия-ханум!
– Добрый день, Баджи, добрый день! – отвечает Юлия-ханум, отрываясь от книги.
Они не сразу находят общий язык – знакомство их совсем недавнее, – к тому же дает себя знать разница в возрасте и положении.
Поймав любопытный взгляд Баджи, брошенный на книгу, Юлия-ханум любезно протягивает ее Баджи.
– Станиславский, «Моя жизнь в искусстве», – читает Баджи.
С именем Станиславского как режиссера Баджи познакомилась в стенах техникума. Теперь, в повседневной работе, ей нередко приходится следовать его взглядам на мастерство актера. Слышала она и о его личной жизни от Виктора Ивановича, который запросто и любовно зовет его Константином Сергеевичем. Но вот книгу «Моя жизнь в искусстве» Баджи видит впервые. Она неловко перелистывает страницы, смущаясь, словно незнакомство с ними свидетельствует о ее невежестве.
– Книга только что вышла в свет, – говорит Юлия-ханум, улавливая смущение Баджи.
Ну, тогда совсем другое дело!
– Интересная? – спрашивает Баджи, более смело перелистывая страницы.
– Я бы советовала прочесть ее каждому актеру, каждой актрисе – она многому учит.
– Я прочту ее, Юлия-ханум, непременно!
Речь заходит о «Тетке Чарлея».
– Нравится тебе твоя роль? – спрашивает Юлия ханум.
– Нравится!
В глазах Юлии-ханум вопрос:
«Может быть, объяснишь – чем?»
Но, поскольку Юлия-ханум не произносит этого, вопрос в ее темных внимательных глазах остается без ответа.
– Ну что ж, желаю тебе успеха! – говорит она и протягивает свою тонкую руку за книгой.
Не успевает Баджи выйти из фойе, как сталкивается с Телли и Чингизом.
– О чем это вы судачили? – подозрительно спрашивает Телли, кивая в сторону фойе.
– Да так, ни о чем особенном, – отвечает Баджи, удивляясь тону Телли.
– А все-таки? – Не дожидаясь ответа, Телли забрасывает подругу вопросами: – Что это у тебя за странная дружба с этой старухой? И почему ты первая, да к тому же униженно, кланяешься ей?
– Не униженно, а почтительно, – меня с малых лет отец и мать учили кланяться первой тому, кого уважаешь!
– Может быть, так приходилось поступать зависимым людям в прежние времена. Но теперь… Я, признаться, никогда не тороплюсь кланяться первой. Пусть сначала поклонятся мне, а я, если захочу, отвечу. Так-то люди будут больше уважать тебя!.. Не правда ли, Чингиз?
Чингиз многозначительно усмехается:
– Пожалуй, что так! Но Баджи, как видишь, считает, что и поклонами можно немалого добиться, если только знать, кому и как кланяться… Скажем, жене своего будущего покровителя.
– Моего будущего покровителя? – восклицает Баджи, и краска заливает ее лицо. – Что ты хочешь этим сказать?
– Ничего дурного, упаси аллах! А всего лишь то, что молодой актрисе без покровителя из видных старых актеров не обойтись, не прожить в театре. Так, по крайней мере, утверждает наш Сейфулла, а уж он-то, старый черт, про театр знает все, с ним не спорь! Только беда твоя, Баджи, в том, что ставку ты делаешь не на ту карту.
– Не понимаю тебя!
– Не прикидывайся дурочкой! Впрочем, могу объяснить: эта Юлия в нашем театре недолговечна.
– Недолговечна? Почему?
Глаза Чингиза прищуриваются:
– Как зовут эту почтенную актрису – ты знаешь?
– Знаю, конечно.
– А все-таки – как? Скажи!
– Ну, Юлия-ханум.
– Нет! Как ее настоящее имя, отчество, фамилия – по паспорту – знаешь?
Смутная догадка мелькает в голове Баджи.
– Паспорта ее я не смотрела – я не милиция и не управдом! – говорит Баджи резко.
– В таком случае, я тебе напомню: настоящее имя ее, отчество и фамилия – Юлия Минасовна Минасян! – Чингиз делает ударение на последнем слоге.
Вот, оказывается, куда он клонит! Он хочет сказать, что Юлия-ханум армянка, а потому ее дальнейшая деятельность на азербайджанской сцене обречена. Чингиз остается верен себе!
– А что из того, что она Юлия Минасовна Минасян? – спрашивает Баджи, в свою очередь с вызовом отчеканивая три последние слова.
Чингизу ясно, что Баджи его поняла. Но, опасаясь повторения урока, полученного в свое время на репетиции «Ромео и Джульетты», он не решается ответить прямо.
– Что из того? – переспрашивает он. – А то, что с нашим приходом на сцену многим старым актерам и актрисам придется уступить свои насиженные местечки. Особенно это коснется старых актрис, места которых займут наши молодые, такие, как ты и Телли. Разумеется, старушки, и в том числе Юлия, все это сами хорошо понимают и относятся к молодежи так, как любой человек стал бы относиться к тем, кто собирается вышвырнуть его за борт.
– Вышвырнуть старых актрис за борт? – восклицает Баджи. – Что за глупости ты городишь! Просто нужно помочь нашим молодым актрисам азербайджанкам поскорей стать на ноги.
– Это – слона! А по существу… Послушал бы я, какую песенку ты бы запела, если б сама оказалась на месте этой Юлии!
Телли поддерживает своего друга:
– Эта Юлия, к тому же, завидует нам – ведь мы с тобой получили в «Тетке Чарлея» выигрышные роли молодых девушек, а она – старуха, осталась не у дел.
– Но ведь и нас когда-нибудь сменит молодежь, – возражает Баджи. – Все в мире меняется. Таков закон жизни!
Телли небрежно машет рукой:
– Баджи без философии никак не обойтись!
– А, по-твоему, жить, как слепой крот – лучше?
Они долго спорят и расходятся в разные стороны, так и не придя к согласию…
Баджи чувствует себя правой.
Но теперь, встречаясь с Юлией-ханум, она не в силах отделаться от неловкого чувства: может быть, та в самом деле видит в ней человека, который только и ждет, чтоб занять ее место?
Конечно, Юлия-ханум не могла слышать того, что говорили о ней Чингиз и Телли, – она оставалась в фойе, – и все же Баджи испытывает стыд, как если б Юлия-ханум присутствовала при разговоре и не Чингиз и Телли, а она, Баджи, так дурно и зло о ней говорила.
Как радостно поэтому в один из ближайших дней услышать от Юлии-ханум:
– У нас дома время от времени собираются друзья. Али-Сатар и я очень хотели бы видеть среди них и тебя!
Костюмерша– Кто там? – доносится из глубины комнаты женский голос, едва Баджи переступает порог.
Эта комната сплошь заставлена шкафами, ящиками, картонками. Всюду развешаны костюмы, платья. Воздух насыщен запахом нафталина.
– Это я, Натэлла Георгиевна, – Баджи! Я к вам на одну минутку, можно?
– Хотя бы на час!
Из-за шкафов появляется полная женщина лет сорока пяти. У нее смуглое желтоватое лицо, черные глаза, черные брови и совершенно седые волосы. В высоко поднятой руке она держит вешалку, на которой висит новенькое голубое платье с бантами.
Лицо Баджи расплывается в благодарную, виноватую улыбку.
– Я ведь только хотела справиться…
– А уже, как видишь, готово! А ну-ка, примерь!
Натэлла Георгиевна – заведующая костюмерным цехом. Под ее началом несколько человек: портнихи, сапожник, прачка. В ее обязанности не входит заниматься примеркой театральных костюмов, но бывают обстоятельства, когда она предпочитает заняться этим сама.
Ловкими, умелыми движениями накидывает она на Баджи платье, в котором той предстоит выступать в «Тетке Чарлея». Она внимательно осматривает его детали, с неожиданной для ее полной фигуры легкостью опускается на колени, закалывает одну булавку за другой, что-то приметывает. Затем, отступив на несколько шагов и прищурившись, долгим взглядом оценивает платье в целом.
– А ну-ка, повернись!
Робко, опасаясь измять платье, Баджи поворачивается.
– А ну, еще раз! Так! Ну, теперь хорошо!
Баджи бросает взгляд в огромное зеркало, доходящее до полу, и мысленно переносится на сцену в этом голубом красивом платье. Да, теперь совсем хорошо!
Остается поблагодарить костюмершу за внимание и уйти. Но что-то удерживает Баджи. Костюмерша чувствует это и, указывая Баджи на табурет, предлагает:
– Присядь, расскажи что-нибудь о себе, ведь ты у нас в театре новичок!
Баджи не любит рассказывать о своей жизни: не так уж много было в ней хорошего и тем более интересного, чтоб рассказывать. Но в глазах костюмерши она читает нечто большее, чем простое любопытство. И Баджи рассказывает о своем детстве в Черном городе, о жизни в Крепости, о том, как она стала актрисой.
Узнав, что Баджи живет на промыслах и каждый день ездит в город, тратя на поездки по нескольку часов и иной раз не успевая даже пообедать, костюмерша сочувственно качает головой:
– Нужно тебе, девушка, переехать в город, иначе – изведешься.
– Легко сказать: переехать! А как оставить брата?
– Сколько лет ему?
– На пять лет старше меня.
– Не маленький, значит!
– Но, кроме меня, у него никого нет.
– Не женат он, что ли?
– Холостой.
– Ну, значит, поторопится жениться!
Голос у костюмерши низкий, гортанный, с грузинским акцентом. Манера говорить резкая, пожалуй даже грубоватая.
– А жить-то мне в городе где, у кого, если б я даже решилась перебраться? – говорит Баджи.
К ее удивлению, у костюмерши находится неожиданный ответ:
– Комната для тебя у меня уже есть – в моей квартире! Не царский дворец, конечно – предупреждаю. Но на первых порах, пока не приищешь себе чего-нибудь получше, жить можно. Согласна?
Баджи затрудняется ответить: прежде чем решиться-на такой шаг, нужно все обстоятельно обдумать, посоветоваться с братом.
Но костюмерша не дает ей опомниться:
– Пойдешь вместе со мной после работы – посмотришь свою комнату!
Она говори тоном, не терпящим возражения, и Баджи не остается ничего иного, как пробормотать:
– Спасибо…
Живет костюмерша неподалеку от театра в отдельной квартирке из двух небольших комнат.
В маленькой передней-галерейке пришедших встречает старуха азербайджанка. На голове у нее розовая косынка, из-под которой выбиваются подкрашенные хной волосы; на ногах – «джорабки», пестрые грубошерстные носки, заменяющие дома обувь.
– Это наша соседка, тетушка Кюбра! – говорит костюмерша. – Кюбра-хала – замечательная женщина! Она в нашем доме – все: экономка, уполномоченная по закупкам, шеф-повар, инспектор по санитарии…
Костюмерша готова продолжать, но старуха недовольным жестом отмахивается, как бы говоря: всегда выставляют ее перед гостями в смешном виде. Чувствуется, однако, что в душе Кюбра-хала не обижена, что, напротив, слова костюмерши даже льстят ей.
Кюбра-хала – одинокая, бедная старуха, ведущая хозяйство костюмерши, с утра до вечера находящейся в театре. В сущности, она домашняя работница, но так повелось, что Натэлла Георгиевна представляет ее не иначе, как свою соседку, любезно оказывающую ей всяческую помощь по дому.
– А это наша новая актриса – Баджи, как все у нас ее зовут! – говорит костюмерша, кивая в сторону гостьи.
Старухе известно, что в последнее время появились на сцене актрисы-азербайджанки. Больше того: костюмерша не раз водила ее в театр и та своими глазами видела на сцене азербайджанок и кое с кем из них даже познакомилась. Но вот эту молодую женщину, которую сейчас привела Натэлла-ханум, она среди тех никогда не видела.
– Актриса? – переспрашивает Кюбра-хала, с недоверием поглядывая на Баджи.
В ответ костюмерша кивает на коричневый чемоданчик Баджи:
– Разве не видишь?
Да, Кюбра-хала видит: такие чемоданчики обычно носят актрисы. Но…
– Азербайджанка? – с сомнением произносит она, обращаясь одновременно к костюмерше и к Баджи, хотя внешность гостьи говорит сама за себя.
Разговор между костюмершей и Кюброй-халой ведется на русском языке – единственном, на котором они могут понять друг друга, – но Баджи, чтоб окончательно рассеять сомнения старухи, отвечает ей по-азербайджански.
В первой комнате, куда хозяйка вводит Баджи, стоит письменный столик, тахта, покрытая потертым, но чистым ковриком, одностворчатый платяной шкаф. В комнате все тщательно прибрано, но чувствуется, что здесь никто не живет.
Внимание Баджи останавливает висящая на стене увеличенная фотография миловидной смуглой девочки лет пяти. Девочка – в коротеньком платьице, в белых мягких башмачках. Густые локоны струятся вдоль ее щек, ниспадают на белый кружевной воротник, на плечи.
– Это моя дочурка Ниночка, – поясняет хозяйка.
Вторая комната – спальня. Аккуратно застланная кровать, туалетный столик, полка с книгами. Книг гораздо больше, чем можно было ожидать в скромной спальне костюмерши. И снова большой портрет: миловидная девушка с длинными темными косами до пояса. К рамке приколот пучок засохших фиалок.
– Это тоже она…
Что-то подсказывает Баджи не спешить с расспросами, но костюмерша начинает рассказывать сама.
До двадцатого года Натэлла Георгиевна с дочкой Ниночкой жила в Грузии, в Тифлисе, где работала в театре костюмершей. В Грузии в ту пору у власти были меньшевики. В одну из зимних ночей Натэллу Георгиевну арестовали, а затем предписали покинуть Грузию. На беду, в это время заболела Ниночка. Натэлла Георгиевна ходатайствовала об отмене или хотя бы об отсрочке высылки, но ходатайство не удовлетворили и ее с больной дочкой, вместе с группой высылаемых, повезли к границе Советского Азербайджана. По шаткому полуразрушенному мосту через Куру перенесла мать на плечах свою вконец разболевшуюся дочку, довезла ее до Баку, и там обнаружилось, что у девушки сыпной тиф. Мать ухаживала за дочкой, сама свалилась от тифа, много дней пролежала в жару и в беспамятстве, а когда пришла в себя, то узнала, что дочки уже нет в живых. Еще не оправившись после тифа, Натэлла Георгиевна вновь заболела – на этот раз тяжелым нервным недугом – и почти три года пробыла вне жизни.
– Вот что осталось у меня от тех дней… – говорит костюмерша, указывая на свою совсем седую голову.
Затем она рассказывает, как случайно встретила в Баку Виктора Ивановича, которого знала еще по Тифлису, и как он проявил к ней участие, ободрил ее, устроил на работу в театр, и как мало-помалу она вернулась в жизнь.
– А за что вас, Натэлла Георгиевна, выслали? – спрашивает Баджи.
– Как коммунистку, как члена партии. Меньшевики боялись переполнять свои тюрьмы большевиками и многих наших товарищей попросту высылали в Советскую Россию, в Советский Азербайджан… – Словно стремясь стряхнуть с себя воспоминания о тяжелом прошлом, костюмерша, меняя тон, спрашивает: – Ну, так как – переедешь ко мне?
Баджи кажется, что в этом вопросе звучит не только желание помочь, удружить ей, но таится и нечто, похожее на просьбу. Быть может, осиротевшая мать тешит себя надеждой обрести в своей молодой жилице то, что она утратила со смертью дочки? Вот ведь сама она, Баджи, разве не тянется она сердцем к тому, что ушло со смертью матери?
– Я посоветуюсь с братом! – говорит Баджи, прощаясь с костюмершей…
Нелегко было убедить брата.
Он подробно, настороженно расспрашивал сестру о костюмерше, долго хмурился, прежде чем согласиться с ее доводами. И даже в минуту расставанья строго погрозил пальцем, словно предупреждая:
«Смотри, сестра, не опозорь брата!»
Баджи вспыхнула: неужели брат считает, что она вела себя достойно лишь потому, что, живя у него в доме, боялась его? Странный народ эти старшие братья-азербайджанцы: по сей день тешат себя мыслью, что власть над сестрами в их руках!
Нелегко было убедить брата.
Но еще трудней было с ним расстаться. Семь лет прожили они под одной крышей, душа в душу. Кто теперь будет за ним ухаживать? Не обидела ли она его, покинув, не предстала ли в его глазах неблагодарной? Не затоскуют ли они оба, родные брат и сестра, живя раздельно?
А вместе с тем было и нечто такое, что радовало Баджи в ее жизни в городе. Сознание самостоятельности? Близость к театру? Может быть, и к Саше, часы разлуки с которым все чаще вызывали в ней беспокойство и тоску? И Баджи было стыдно признаться самой себе, что она рада переезду, и она оправдывала себя, рассуждая:
«Таков закон жизни… Ведь даже птенцы, оперившись, покидают родные гнезда, чтоб вить новые, свои…»
На новоселье первой явилась Телли.
Критически оглядев узкий старый шкаф и потертый коврик на тахте, она сказала:
– Комнатка, правда, не ахти какая, но зато – своя. Вставай, ложись когда хочешь! Приглашай кого угодно!.. – Кивнув на стену, за которой жила костюмерша, Телли, понизив голос, добавила: – А Натэлла поможет тебе приодеться: она, говорили мне, первоклассная портниха!
Вслед за ней пришли Саша и тетя Мария.
Расспросив о людях, живущих вокруг, тетя Мария принялась рассматривать комнату, остановила долгий взгляд на фотографии Ниночки.
– Это – дочка хозяйки, – подсказала Баджи и поделилась тем, что узнала от Натэллы Георгиевны, придя сюда впервые.
– Видно, хорошая женщина, эта костюмерша, – заметил Саша.
А тетя Мария, отводя глаза от фотографии, с уверенностью добавила:
– Тебе здесь будет хорошо!
