Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 80 страниц)
«Ружья!» – мелькнуло в ее голове.
Так вот о чем все эти дни шептался Шамси со своим другом!
Баджи едва не разжала руки – стрельнет еще!
Мешок был снесен в подвал и помещен рядом с коврами и тюками шерсти, мешками риса и сахара, длинными ящиками персидских сушеных фруктов.
В последующие ночи арба приезжала не раз. Мешки и ящики стаскивали в подвал. В них были винтовки, отнятые беками-елисаветпольцами у солдат русской армии, возвращавшихся с турецкого фронта на родину, и тайно доставленные в Баку. В них были турецкие ружья с кинжальным штыком, скупленные в районах военных действий. Были в них и тяжелые устаревшие широкоствольные берданки и даже дробовики, с какими ходят на мелкую дичь. Любое оружие казалось годным, ничем не брезговали мусаватисты, готовясь сокрушить Совет.
К началу марта сам Шамси затруднился б ответить, чего в подвале больше: ковров, тюков с шерстью, мешков с рисом и сахаром, ящиков с сушеными фруктами или оружия, призванного это добро охранять.
– Зачем столько ружей, дядя? – спросила однажды Баджи.
– Где ты видела ружья? – насторожился Шамси.
– В подвале – в ящиках и в мешках.
– Там рис, сушеные фрукты… – с деланным равнодушием сказал Шамси, но взглянув на Баджи, понял, что ее не обмануть.
Будь они прокляты, эти мешки и ящики: узнает кто-нибудь – беды не избежать! Какого черта выбрал Хабибулла именно этот дом? Нечего сказать, удружил! И какого черта поддался он, Шамси, уговорам?
– Посмей только заикнуться, что ты видела здесь хотя бы одно ружье, – убью тебя этим самым ружьем! – меняя тон, сказал он угрожающе.
С виду в доме Шамси ничего не изменилось.
Все так же вкусно стряпала старшая жена, искусно ткала ковры младшая. Все так же грызлись между собой обе жены, бездельничала дочь Фатьма, резвился сын Бала. Все так же от зари до зари работала племянница Баджи.
И все так же по пятницам сам глава дома ходил во двор Таза-пир-мечети, а по воскресеньям – за ограду Александро-Невского собора.
Но теперь, внимая мирным призывам мулл, священников и раввинов или прислушиваясь к молитвам своих домочадцев, Шамси не терял из памяти ружей, спрятанных в его подвале: кто знает, быть может, надеяться на них верней?
Ключ от подвалаВ марте прибыл в Баку на пароходе «Эвелина» отряд «дикой дивизии» из Ленкорани. Бакинский совет направил к пароходу отряд красногвардейцев с требованием разоружиться. В ответ с «Эвелины» открыли огонь, несколько красногвардейцев было убито и ранено. Бакинский совет потребовал немедленного подчинения, угрожая в противном случае уничтожить весь мусаватский отряд. На «Эвелине» испугались и сдали оружие, но одновременно штаб мусаватистов начал мобилизацию сил.
Всю ночь Хабибулла обходил по списку дома людей, которых «мусават» рассчитывал подбить на выступление, и распространял слухи, что Бакинский совет отнимает у азербайджанцев оружие, готовясь на них напасть.
Ночь прошла тревожно, в разных концах города раздавались одиночные выстрелы. Не терпелось, видно, мусаватистам начать схватку.
С утра на улицах и в мечетях возникли сборища, организованные мусаватистами. В речах выступавших уже не было слышно призывов клиру и дружбе. Кого только не ругали, кому только не угрожали озлобленные вчерашней неудачей мусаватисты! Все – провокационно уверяли они – объединились в Совете против азербайджанцев: русские, армяне, грузины, евреи. Мусаватские горланы требовали возвращения отнятого на «Эвелине» оружия, призывали к выступлению против Совета.
В этом злом хоре мусаватистов голос Хабибуллы не был тишайшим. Он звучал с утра не переставая. Хабибулла охрип, стараясь перекричать возбужденную толпу, и с удовлетворением сознавал, что ему удается разжечь и увлечь за собой базарных торговцев и лавочников, владельцев бань, кебабных и чайных, а также зависимых служилых людей, наивных ремесленников и даже кое-кого из темной, забитой городской бедноты, готовой от голода и отчаяния, в надежде на лучшую участь, броситься куда угодно.
О волнениях в городе стало известно на промыслах. Рабочая охрана тотчас была приведена в боевую готовность.
Всю ночь стоял Юнус на вахте у ворот «Апшерона», с винтовкой в руке, с красной повязкой на рукаве, и зорко вглядывался в каждого проходившего мимо ворот.
Утром его пришел сменить Арам.
– Поезжай, Юнус, за сестрой, – сказал Арам, беря из рук Юнуса винтовку и прикрепляя к своему рукаву повязку. – Мало ли что может случиться…
Юнус поехал.
В городе рыли окопы, заколачивали двери и окна магазинов. Всюду Юнус наталкивался на возбужденные группы людей, предводительствуемые мусаватистами. Рабочий вид Юнуса не внушал им доверия – мусаватские пикеты несколько раз останавливали его, спрашивали, куда он идет.
– К дяде в гости иду, Шамси Шамсиеву, ковроторговцу, – хмуро отвечал Юнус, проталкиваясь вперед.
«Ну и время нашел ходить в гости!.. Странный племянник у ковроторговца!..» – провожали его пикетчики подозрительным взглядом.
Угли в жаровне пылали ярко, в комнате для гостей было тепло, но хозяин сидел в застегнутом доверху зимнем бешмете.
– Заболел, что ли? – спросил Юнус, указывая на бешмет.
– Стар стал, не греет огонь… – ответил Шамси, вздохнув. – Спасибо, племянник, что пришел навестить дядю.
– Я пришел за сестрой, – сказал Юнус прямо, – пусть живет у меня.
Шамси насмешливо улыбнулся.
– Женщина живет у отца или у мужа, как полагается. Я же твоей сестре – отец.
– Баджи будет лучше у брата, – сказал Юнус.
Шамси повертел головой.
– Баджи! – позвал он. – Иди-ка сюда!
Идти Баджи было недалеко – она подслушивала за дверью.
Юнус взглянул на сестру. С осени она подросла, вытянулась, немного пополнела. Сквозь матовость щек пробивался легкий румянец.
– Видишь, как я ее холю? – спросил Шамси самодовольно. – Видишь, какая она сытая, толстая?
– И я буду холить, – сказал Юнус.
Шамси усмехнулся:
– Посмотри лучше на себя в зеркало!
Измятую шапку, худые щеки, рваный шарф вокруг шеи, ветхую куртку в нефтяных пятнах увидел Юнус, машинально взглянув в зеркало на стене.
– Каша доброго вкуснее баранины злого, – сказал он.
– Это кто же, по-твоему, злой? – спросил Шамси недоуменно. – Я, что ли?
– Пословица так говорит, – ответил Юнус сухо.
– Пословица! – буркнул Шамси. – Пословицы у тебя в голове, глупые мысли в такое время… А чем будешь кормить сестру – подумал? Хлеб стоит дорого. Жизнь на промыслах трудная, порядка там нет…
– Больше порядка, чем здесь!
– Видно, тебе тот порядок больше нравится, потому так и говоришь… Скажи лучше прямо… Может быть, и ты – Красная гвардия? Амшара! – Шамси пренебрежительно скривил рот.
– Не начинай, дядя… – сказал Юнус, стараясь сдержаться, но чувствуя, как в нем закипает гнев. – Добром прошу тебя, дядя, отдай сестру, не то…
Не так легко было отнять у Шамси даровую служанку.
– Не то?.. – переспросил он, прищурившись. – Попробуй, племянник, попробуй! – промолвил он вызывающе и двинулся на Юнуса.
– Не трогай брата! – закричала Баджи, становясь между Юнусом и Шамси. – У него в подвале есть много ружей, – шепнула она Юнусу.
Шамси опомнился.
– Замолчи!.. – сказал он строго и оттолкнул Баджи. – Неспокойное сейчас время, неспокойное… – продолжал он хмуро. – Даже дети не хотят подчиняться отцу. Мало ли что в такое время может случиться?
– Что же может случиться? – спросил Юнус, испытующе вглядываясь в Шамси, и вдруг понял: то серьезное, страшное, о котором тот говорит, не только может случиться, но неизбежно произойдет.
Шамси подошел к Юнусу вплотную.
– Ты сын моего брата, – сказал он, понизив голос, – и я прощаю тебе дерзость, с какой ты говоришь со мной, братом твоего отца, потому что я не хочу, чтоб пролилась твоя кровь.
– Не понимаю тебя…
– Ты не должен сейчас уходить из Крепости, – произнес Шамси таинственным шепотом, – потому что русские и армяне сегодня на нас нападут.
– Выдумки все это! – перебил Юнус. – Рабочие – русские они или армяне – нам друзья!
Шамси, казалось, не слышал его.
– Вы – мои дети, – продолжал он взволнованно, – и мой долг вас защищать, а ты приходишь ко мне, второму отцу, дерзишь и грозишься силой забрать от меня мою дочь, Баджи, туда, где властвуют иноверцы, где вас убьют, как глупых ягнят!
– Выдумки все это, мусаватские выдумки! – воскликнул Юнус гневно.
Он готов был взять Баджи за руку и увести с собой, но с улицы в эту минуту послышались выстрелы.
– Ты слышишь? – спросил Шамси испуганно.
Юнус взглянул на Баджи.
«Неровен час, убьет ее на улице шальная пуля», – подумал он.
– Ладно, – молвил он, стиснув зубы. – Пусть сестра пока остается здесь! Но помни, Шамси, ты отвечаешь мне за нее головой!
– Есть пределы терпению! – вспыхнул Шамси. – Уйди-ка отсюда подобру-поздорову!
Раздался ружейный залп.
«Промысла!» – пронзило Юнуса. Махнув рукой, он побежал к выходу.
– Не бойся, сестра! – крикнул он в дверях, на миг обернувшись. – Я вернусь!
Шамси остался стоять посреди комнаты. Лицо его было искажено злобой.
«Не простит, что сказала о ружьях», – поняла вдруг Баджи.
– Возьми меня с собой, брат! – закричала она громко и бросилась вслед за Юнусом.
Шамси кинулся ей наперерез. Она увернулась. Он кинулся снова, неуклюжий в своем толстом бешмете, запыхающийся, злой.
Наконец Баджи удалось выскользнуть. Во дворе и в переулке Юнуса уже не было…
Юнус бежал, путаясь в незнакомых крепостных улочках и тупиках, наталкиваясь на возбужденных людей, обвешанных оружием. Яростный мартовский норд сбивал людей с ног, пыль слепила глаза. В крепостных воротах Юнус столкнулся с Хабибуллой, спешившим в Крепость.
– Куда ты бежишь? – крикнул Хабибулла, загораживая дорогу. – Там уже нет прохода. Мусават начал бой на Шемахинке и на Татарской улице. Мы открыли огонь по Красной сотне, но батарее! С крыш наши стреляют по Красной гвардии! – Он захлебывался от восторга.
– Пропусти! – сказал Юнус холодно, отстраняя Хабибуллу. – Я спешу.
Хабибулла понял его.
– Интернационал? – спросил он с ядовитой усмешкой, доставая из-под левой полы наган, скрывать который теперь было незачем.
Он не умел владеть оружием и волновался. Юнус почувствовал это и в одно мгновение вырвал у него из рук револьвер. Хабибулла опешил.
– Теперь ты спеши за оружием! – в свою очередь усмехнулся Юнус, глядя на растерянного Хабибуллу, и, сунув револьвер в карман, прошел в ворота. Его так позабавило происшествие, что он громко расхохотался. Но Хабибулла, оказывается, был обвешан оружием.
«Убить его надо, одним будет меньше!» – думал он, не спуская глаз со спины Юнуса и вытаскивая из-под правой полы маузер.
Он прицелился в спину, но выстрелить не решился – как ни как племянник Шамси. Опустив маузер, он с ненавистью смотрел вслед Юнусу, пока тот не скрылся за углом здания.
На пути к дому Шамси Хабибуллу ждала новая встреча: Баджи не знала, к каким воротам побежал Юнус, и металась по переулкам.
– Ты брата не встретил? – запыхавшись, спросила она, завидя Хабибуллу.
«Сестра того, кто покинул нашу старую Крепость, кто идет против нас, кто вырвал у меня оружие…» – подумал Хабибулла и, охваченный жаждой мести, жестко ответил:
– Нет больше у тебя брата – он мертв!
Баджи стала как вкопанная.
«Мертв?!.»
Нет, брат не может быть мертв – он должен жить, чтобы вернуться, спасти ее от врагов и взять к себе.
– Ты врешь! – воскликнула Баджи, топнув ногой, и рванулась вперед.
«Заодно, видно, с братцем», – подумал Хабибулла.
– Назад! – приказал он.
Баджи пыталась обойти Хабибуллу и проскользнуть мимо – сколько раз ей удавалось спасаться так от уличных мальчишек! Но сейчас переулок был слишком узок – двое прохожих едва могли разойтись в нем – и Хабибулла схватил ее за руку.
– Назад! – кричал он, размахивая маузером. – Там убьют тебя русские и армяне. Они уже убили твоего брата!
– Ты врешь! Все врешь! – кричала Баджи исступленно, помня, что говорил Юнус дяде, и пытаясь вырваться из цепких рук Хабибуллы.
Она упиралась, отбивалась свободной рукой, царапалась, старалась укусить. Но Хабибулла все толкал ее вглубь старой Крепости. Она повалилась наземь. Ярость придала Хабибулле сил, он волочил Баджи до самого дома и втолкнул ее, вконец обессиленную, во двор.
– Началось, – сказал он Шамси торжественным тоном, не обращая больше внимания на Баджи. – То, чего ждали мы с нетерпением и надеждой, началось! Дай скорей ключ от подвала, сейчас наши люди явятся сюда за оружием. Мы отслужим сегодня большие поминки по нашим елисаветпольцам!
– Да будет воля аллаха! – ответил Шамси, подняв глаза к небу. Затем он пошарил дрожащей рукой в карманах бешмета и передал ключ от подвала Хабибулле.
МятежЮнус спешил к вокзалу, а навстречу ему шли вооруженные красногвардейцы и отряды Красной Армии, двинувшиеся по приказу Комитета революционной обороны на подавление мятежа.
Юнуса охватило сомнение: неужели в такое время – когда рабочие люди идут в бой, чтоб отстоять советскую власть от мятежников-мусаватистов, – он должен возвращаться на промыслы? Стоять со старой берданкой у ворот «Апшерона» – этим делом может заниматься седой Арам.
Вдруг сердце Юнуса радостно забилось: во главе одного из красногвардейских отрядов он увидел знакомую высокую фигуру – Газанфар! Значит, и он не остался на промыслах! Юнус отчаянно замахал рукой, точно взывая о помощи. Газанфар увидел его и, сразу поняв, сделал в ответ знак: следуй за нами!
«Ну вот, пришло оно, значит, мое время!» – подумал Юнус в радостном волнении и, тотчас сойдя с тротуара на мостовую, бодро зашагал в ногу с отрядом.
Неизвестно откуда прошел по отряду слух, что мятежникам-мусаватистам удалось захватить большую часть города и что крупные силы врагов, стремясь овладеть военно-морским портом и стоящими на приколе кораблями, начали наступление на баилово-бибиэйбат ский рабочий район.
«Может быть, и здесь, в Баку, придется нам пролить свою кровь, прежде чем окончательно победить…» – вспомнил Юнус слова Газанфара и нащупал в кармане отнятый у Хабибуллы револьвер.
По мере того как отряд приближался к району, захваченному мятежниками, стрельба становилась слышней. Вскоре идти по мостовой стало небезопасно: время от времени с какой-нибудь крыши раздавался одиночный выстрел, выбивавший из строя красногвардейца. Приходилось прижиматься к стенам домов, перебегать от одних ворот к другим, отвечая на огонь огнем, и так неуклонно продвигаться вперед.
А продвигаться вперед с каждым шагом становилось труднее: путь преграждали нагроможденные поперек улиц завалы из ящиков, бочек, мешков, между которыми то тут, то там грозно выглядывали ружейные и пулеметные дула. Еще вчера все эти ящики, бочки, мешки покоились в мирной полутьме лавок, магазинов, подвалов – сегодня же, наполненные камнями и песком, они, как тупые холопы, грудью готовы были защищать своих хозяев.
На одном перекрестке отряд натолкнулся на решительное сопротивление, на другом – попал в засаду под сильный огонь. Не раз мусаватисты с дикими криками кидались в яростные атаки и наносили красногвардейцам чувствительные потери. Газанфар приказал беречь силы и прикрываться. Красногвардейцы принялись выкладывать бруствер из булыжника мостовой и рыть в земле глубокие окопы. Стало похоже на настоящую войну.
У одного из завалов внимание Юнуса привлек человек в странной военной форме, с револьвером в руке, дерзко выглянувший из-за мешка.
– Смотри, смотри!.. – прошептал Юнус стоявшему рядом с ним красногвардейцу, кивнув на вражеский завал.
– Да это же турок! – с уверенностью и вместе с тем удивленно воскликнул красногвардеец; он их немало перевидал, этих турок, под Карсом и под Эрзерумом, прежде чем вернулся с кавказского фронта домой.
Человек в странной форме был в самом деле турецкий офицер – из застрявших в Баку военнопленных. Теперь эти бывшие военнопленные действовали в рядах мятежников в качестве инструкторов, руководили сооружением окопов, укрепляли позиции, занятые мусаватистами, и даже вели мусаватские отряды в бой; кое-кого из офицеров, чином постарше, можно было встретить и в Исмаиле, где помещался штаб «дикой дивизии».
– Их еще здесь не хватало, этих чертовых турок! – пробормотал Юнус и, прицелившись, выстрелил.
Турок скрылся из виду и больше не показывался.
Всю ночь шла стрельба.
Женщины в доме Шамси укрылись в задней комнатке без окон. Громко стреляли в эту ночь – не сравнить с тем, как стреляют, по обычаю, встречая новый год.
Ана-ханум неистово клала поклоны и причитала:
– Ой, аллах! Спаси детей твоих! Ой, аллах!
Пламя лампы, стоявшей на полу, при каждом поклоне Ана-Ханум металось из стороны в сторону.
Фатьма, не переставая, хныкала и всякий раз, когда доносился залп, взвизгивала и прижимала ладони к ушам! Страшно!
А Ругя, свернувшись калачиком, спокойно посасывала конфетку – хуже плохого быть не может!
Баджи молча прислушивалась.
Где теперь брат? Почему он не взял ее с собой? Как случилось, что она не догнала его? Проклятый Хабибулла! Разбить бы ему черные стекла, выцарапать бы глаза! Вот только сил у нее не хватает, и некому ее защитить. Где теперь брат? Где Газанфар? Где теперь Саша, тетя Мария, Арам, Сато? Что они делают?..
– Молиться надо! – прервала Ана-ханум ее мысли.
– Не умею я.
– А бильбили, вильвили, сильвили – умеешь? Молись, говорю тебе, дура, как полагается!
– Как ни молюсь – не помогает.
– Ах, вот как! – Ана-ханум подскочила к Баджи, насильно пригнула ее голову к полу. – Ну!
– Не буду молиться! – упрямилась Баджи.
– Нет, будешь! – шипела Ана-ханум, тыча ее лицом в коврик.
– Не буду!.. Не буду!.. – извивалась Баджи. – Вот вернется брат, он со всеми вами разделается!
– Разбойник твой брат, грабитель!
– Не смей ругать брата, не то… – яростно закричала Баджи и, дотянувшись до лампы, готова была бросить ее в Ана-ханум.
Женщины завизжали.
– Чего ты пристала к ней, старая дура? Спалить нас всех хочешь? – закричала Ругя. – Что ж, по-твоему, девчонка молчать будет, когда ты честишь ее брата на чем свет стоит?
– Тебе-то, во всяком случае, нет дела до ее брата! – оборвала Ана-ханум. – Хотя, впрочем, видела я, как ты на него поглядываешь, когда он сюда приходит… Жаждущая собака смотрит в колодец!
– А голодная свинья тычет рыло во все ямы! – Ругя снова свернулась на ковре калачиком.
– Все вы из одной ямы – подружка твоя, и братец ее, и ты сама!
В эту ночь злее обычного грызлись женщины в доме Шамси, в задней комнатке без окон, освещенной тусклым светом керосиновой лампы, – словно еще больше озлобила их стрельба.
Не спалось и хозяину.
Бродил он всю ночь по дому – прислушивался к голосам женщин, наведывался к ним узнать, спокойно ли спит Бала, поглядывал из окон галереи во двор, где маячил с ружьем человек, поставленный охранять подвал: тревожно, когда чужой человек охраняет твой подвал! Прилег было усталый хозяин поспать часок, но не уснул – мысль о ружьях в подвале не давала ему покоя.
«Только б не впутаться самому…» – думал Шамси, вздыхая, ворочаясь с боку на бок, прислушиваясь к выстрелам.
На рассвете стрельба усилилась – бои развернулись по всему фронту.
Наконец натиск мятежников был отбит. Из баилово-бибиэйбатского района донеслась добрая весть: рабочие отряды отогнали мусаватистов и отстояли военно-морской порт.
С новой силой взялись за оружие ободренные этой вестью красногвардейцы и красноармейцы. С новой силой устремился вперед и отряд Газанфара, а вместе с ним и Юнус. Надо думать, что и здесь победа не за горами!
Нелегко продвигаться по узким улицам под градом пуль, несущихся с крыш, с балконов, из щелей деревянных ставен, из крохотных оконцев в толстых воротах – каждый квартал, каждый дом приходится брать с бою. Но Юнус, казалось, не замечал опасностей – он был охвачен одним стремлением: мятежников нужно разбить. Совет должен победить!..
А к дому Шамси, между тем, из ближних уличек и переулков спешили люди – им было уже известно, что в кривом переулке, в доме Шамси, ковроторговца, раздают оружие.
Шамси не мог оторвать глаз от своего друга Хабибуллы, на груди крест-на-крест – патронные ленты, справа у пояса – маузер, слева – взамен отнятого Юнусом – новый наган. Ни дать ни взять – герой!
Приходившие сюда люди слушались только Хабибуллу. Он встречал их коротким приветствием, снабжал оружием и направлял на фронт. Оружие, которым он был обвешан, придавало Хабибулле уверенность, голос его звучал властно.
И Шамси удивлялся: как случилось, что он, торговец, домовладелец, глава семьи, перестал быть хозяином в своем же доме и сам, как слуга, подчиняется жалкому маклеру Хабибулле? Это, впрочем, было не слишком страшно: Хабибулла как ни как был свой человек, и люди, являвшиеся в дом за оружием, тоже были знакомые люди. Гораздо было б страшнее, если б сюда ворвались те, о ком говорил Хабибулла, – голодные вооруженные рабочие с промыслов, называющие себя Красной гвардией, и новые солдаты, называющие себя Красной Армией. Они разрушили бы его дом, разграбили бы его добро, сорвали б чадру с его женщин – разве не такие картины изо дня в день рисовал перед ним Хабибулла?..
О том, что в кривом переулке раздают бесплатно оружие, узнал и Теймур. У него, правда, и своего хватало – уже с полгода, как он состоял в дружбе с Наджаф-Кули, но какой же уважающий себя человек откажется получить бесплатное оружие про запас?
Подойдя к дому Шамси, Теймур увидел Таги, – тот, как обычно, сидел на своем палане, прислонившись к стене, и наблюдал за необычным оживлением в переулке.
– Ты что ж не воюешь? – спросил Теймур проходя.
– Я – амбал, воевать не умею, – ответил Таги. – В политике не разбираюсь…
– А скандалить перед городской управой – это вы все умеете?
Со двора Шамси вышел старик в богатом бешмете, отороченном мехом, с берданкой в руке.
– Убивать их надо, таких людей! – буркнул он, уловив, о чем идет речь, и кивнув на Таги. – Мне семьдесят лет, а я вот готов защищать свои магазины. А эти амбалы, негодяи, отказываются нам помогать – забывают, что без магазинов наших сами подохнут с голоду!
– Вставай! – крикнул Теймур амбалу. – Все воюют теперь – воюй и ты!
– Не пойду! – ответил Таги.
Теймур пнул его ногой в живот. Таги скорчился.
– Ты, я вижу, неплохо воюешь… – прошептал он, едва переводя дыхание.
Давняя злоба к Таги вспыхнула вдруг в Теймуре.
– Сукин сын! – крикнул он и ударил Таги в лицо. Кровь потекла из разбитого носа. Таги застонал, закрыл голову руками, но с места не сдвинулся.
– Так ему и надо! – удовлетворенно молвил старик и погрозил Таги берданкой.
На шум вышел из дома Хабибулла.
– Мусульмане кровь проливают в святой борьбе с большевиками, а вы здесь кровяните друг другу морды, как пьяницы! – сказал он гневно.
«Так вот кто здесь главный», – понял Теймур, узнавая Хабибуллу и вспоминая, как сцепился с ним возле Исмаилие.
– Я и пришел сюда за оружием, чтобы пролить свою кровь в святой борьбе с большевиками, – проговорил Теймур. – Не в пример амшаре! – добавил он, кивнув на Таги.
«Кочи тоже о святой борьбе говорят! – усмехнулся про себя Хабибулла, в свою очередь узнавая Теймура, но поскольку тот, по-видимому, готов был драться на стороне мусаватистов, решил: – Черт с ним – пусть дерется кто хочет, лишь бы за нас, лишь бы победить!»
Вернувшись во двор, Хабибулла приказал выдать Теймуру пять винтовок и два ящика с патронами.
«Только и прыти хватает, чтоб раздавать оружие, а сам, верно, стрелять не умеет!» – пренебрежительно подумал Теймур, поглядывая на забавную фигурку Хабибуллы, обвешанную револьверами и патронными лентами.
«Помирились, видно», – подумала Баджи, наблюдая за ними из окна галереи.
Теймур вышел в переулок.
– Воевать ты, амбал, отказываешься – ну и черт с тобой! – сказал он, подойдя к Таги и вытащив револьвер. – А вот попробуй только отказаться таскать оружие – не порадуешься!
Согнувшись в три погибели, чувствуя за спиной дуло маузера, роняя себе под ноги капли крови, понес амбал Таги винтовки и ящики с патронами туда, куда велел Теймур. Часть оружия была по пути сброшена у какого-то другого кочи, тоже из шайки Наджаф-Кули, часть направлена мятежниками на передовую линию.
Наутро стрельба стала еще ожесточенней.
«Пришла пора показать себя, – решил Хабибулла, – чем я хуже других елисаветпольцев?»
– Я сам иду на фронт! – объявил он торжественно. – Шамси останется вместо меня распоряжаться оружием.
Хабибулла выбрал винтовку поновее, неловко пощелкал затвором и, выйдя из дому, решительно зашагал по переулку. Все, казалось ему, смотрят на него, как на героя.
По дороге Хабибулле встретился турецкий офицер с группой солдат.
«С ними мы не пропадем!» – радостно подумал Хабибулла и браво помахал офицеру рукой, но тот не ответил на приветствие.
Навстречу стали попадаться раненые. По мере того как Хабибулла приближался к месту боя, шаги его замедлялись.
Он хотел увидеть противника, но не решился подойти к завалу. Заметив, что в ближних дворах мятежники лезут на крыши, намереваясь нанести удар сверху, он тоже вошел в один из дворов и полез на крышу вслед за каким-то толстым молодчиком, тащившим на себе ручной пулемет.
Пригнувшись, перебегая от одной трубы к другой, Хабибулла следовал за молодчиком и добрался до карниза крыши. На миг он увидел длинную узкую улицу, стиснутую домами, и на расстоянии квартала от себя – изрытую мостовую и бруствер из земли и булыжников – советские окопы.
«Вот они где, дьяволы красные!» – злобно подумал Хабибулла и приложил дуло винтовки к карнизу.
Но в это мгновенье он увидел, как справа от него, раскинув руки и увлекая за собой пулемет, перевалился через карниз и шлепнулся оземь толстый молодчик.
«Заметили!» – пронеслось в голове у Хабибуллы. Он выпустил из рук винтовку и, прижимаясь животом к плоской крыше, поспешно пополз назад.
«Нет, нет, это не по мне, не для меня! – думал Хабибулла, шагая назад в кривой переулок. Он вдруг вспомнил, что читал где-то про маршала Тюрення, пугавшегося выстрелов, и утешил себя: – Я повелитель, стратег, но не солдат!»
– Наши бьют красных вовсю! – воскликнул он, вернувшись в дом Шамси. – Но нужно ударить но красным еще сильней, чтоб раз навсегда смести их с лица земли. Хозяева с Верхних базарных рядов все дерутся на фронте. Еще немного – и мы победим! – Он устремил взгляд на Шамси и властно сказал: – Пора и тебе взяться за оружие! – Сунув ему в руку старую берданку, он под-толкнул его к выходу и приказал: – Иди!
«Иди?»
Впервые говорил с ним Хабибулла таким тоном: теперь уже не только домом распоряжался его слуга, но и им самим, хозяином!
Но Шамси не нашел в себе сил перечить Хабибулле – тот верховодит теперь всем и всеми.
Неся берданку под мышкой, стволом назад, Шамси поплелся к передовой линии. По дороге он завернул в мечеть к Абдул-Фатаху. Там было много народу. Старики пились бритыми лбами об пол, устланный коврами, моля аллаха даровать победу добрым мусульманам, дерущимся против безбожников-большевиков, за старый закон.
Мулла Абдул-Фатах вселял в них веру в победу. Он до последнего дня был, правда, против вооруженных столкновений – каждая капля крови правоверных дорога. Разве не проповедовал он по пятницам во дворе большой Таза-пир-мечети о мире и дружбе среди людей? Где человек, который посмеет его обвинить в том, что он разжигал междоусобия? Таких людей не найдется. Но если уж так случилось, что разгорелась война, то – да свершится воля аллаха! – он, конечно, на стороне своих прихожан – почтенных людей, верующих мусульман.
– Благослови, отец! – обратился Шамси к Абдул-Фатаху.
– Тот, кто дал силу и славу оружию пророка, тот даст силу и славу твоему оружию, Шамси! – сказал Абдул-Фатах, протянув Шамси толстую старую книгу корана в потемневшем от времени кожаном переплете.
Шамси поцеловал книгу.
– Бисмилла! – благоговейно зашептали присутствующие. – Во имя аллаха!
Волнение сдавило грудь Шамси. У выхода он надел ботинки, оставленные им здесь, перед тем как войти в мечеть, и, тяжело ступая, побрел в сторону, откуда неслись выстрелы. Подойдя к завалу, он боязливо заглянул в проем между мешками.
«Все они – вроде племянничка моего», – подумал он, увидев на советской стороне молодого красногвардейца. Но вдруг что-то с силой толкнуло Шамси в плечо, и вслед за тем из рукава бешмета потекла тонкая струйка крови.
«Убили!» – подумал Шамси.
Он зарыдал, как ребенок, и, ринувшись прочь от завала, побежал не оглядываясь. Во имя аллаха, зачем надо было подчиняться Хабибулле?.. Он с трудом добежал до дома, без сознания свалился во дворе. Лицо его было бледно, бешмет – в крови.
Завидя Шамси, женщины всплеснули руками, заголосили.
– Чего вы орете? – прикрикнул на них Хабибулла. – Ничего с ним не будет. За углом доктор лечит раненых – позовите его!
Но женщины не хотели слушать Хабибуллу: это он, шайтан очкастый, все натворил.
– Не нужно доктора! – закричала Ана-ханум властно. – Я сама вылечу!
Тонким кухонным ножом она бередила рану в плече Шамси в поисках пули. Шамси стонал. Потом его уложили в комнате для гостей, на главном ковре, напоили маковым соком, и он успокоился.
Баджи видела бледное лицо Шамси, закрытые глаза, кровь на бешмете.
«Это за то, что хотел убить Юнуса!.. – подумала она и готова была радоваться, но вдруг вспомнила отца – каким тот лежал в мертвецкой, – и ей стало жаль Шамси. – Неужели и он умрет?»
– Ничего, дядя, ты скоро поправишься! – прошептала она ласково, тронув его за руку.
Шамси открыл глаза.
– Уйди вон… Собачья дочь… Это все мутит ваше отродье… – вымолвил он, едва шевеля губами, но Баджи поняла все.
«Он ненавидит меня и брата, он враг наш – пусть сдохнет скорей!» – подумала она, вспыхнув страстной ненавистью, и отошла от Шамси.
И вслед за тем резкий свист пронесся над домом Шамси, над кривым переулком, над старой Крепостью. Это с военных кораблей открыли огонь по мятежникам.
– Теперь всем нам смерть… – пробормотал Шамси и снова впал в забытье.
Женщины заголосили.
«Я не умру меня спасет брат, он сказал, что вернется», – думала Баджи, глядя на плачущих женщин, прислушиваясь к орудийным выстрелам…
Настал решительный час – советские части при поддержке огня с кораблей перешли в наступление по всему фронту.
Падали с крыш вооруженные с ног до головы мусаватисты, глухо шлепались о мостовую; прятались за трубами и выступами, отстреливаясь, сползали на задние дворы, уходили в тыл.
Вскоре советские части заняли ряд улиц, взяли с бою один из опорных пунктов врага – гостиницу «Метрополь», вышли к стенам старой Крепости и к прилегающему к этим стенам зданию Исмаилие, к штабу «дикой дивизии» – оплоту мусаватского мятежа.
Из узких бойниц старой крепостной стены, из окон и с крыши Исмаилие мусаватисты снова открыли огонь по наступающим. Красногвардейцы и дружинники-большевики открыли ответный огонь. Затрещали пулеметы, установленные смельчаками-гвардейцами на виду у врага, против Крепости и Исмаилие.
