Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 80 страниц)
В один из майских дней через мутные воды Аракса переправился с персидского берега в Азербайджан командующий турецкой армией на Кавказе генерал-лейтенант ферик Нури-паша со своим штабом и охраной из конных аскеров.
Путь паши лежал через Нагорный Карабах. Извилистая дорога пролегала среди покрытых зеленью гор и цветущих долин. Овцеводы с месяц назад перегнали скот на предгорья, и живописные стада и кочевья поднимались теперь к сочным высокогорным пастбищам.
Дорога эта издревле славилась своей красотой, но паша не задерживался, чтоб ее созерцать, и чем ниже спускался он с зеленых нагорий в сухие низины, к серой пыльной степи, тем внимательней всматривался в блекнущие пейзажи и тем оживленней становилось его угрюмое лицо.
Быть может, наша был лишен чувства прекрасного? Аллах упаси! Просто мысли его были заняты иным – он спешил в Елисаветполь, облеченный ответственной миссией: повести на Баку «кавказскую мусульманскую армию» – объединенные силы германо-турецких, мусаватских и меньшевистских войск.
Кого только не было сейчас в Елисаветполе!
Были здесь беки-землевладельцы, в страхе перед крестьянами сбежавшиеся сюда со всех концов Азербайджана. Были здесь бакинцы-нефтепромышленники, крупные домовладельцы, судохозяева, купцы, главари и рядовые мусаватисты, воины «дикой дивизии» и просто банды кочи – обломки разгромленных в марте, но не уничтоженных антисоветских сил.
Где ж, как не здесь, было находиться Хабибулле?
Земляки-помещики встречали его с распростертыми объятиями:
– Хабибулла-бек? Сколько лет, сколько зим! Надолго в наши края?
– Полагаю, не засижусь! – отвечал Хабибулла с многозначительной улыбкой, давая понять, что в ближайшее время немцы и турки двинутся на Баку, прогонят большевиков и можно будет ему, Хабибулле, туда вернуться.
Гостеприимство предписывало елисаветпольцам уговаривать своего земляка остаться подольше в родных краях, но что-то большее, чем гостеприимство, заставляло их понимающе улыбаться в ответ и восклицать:
– Дай-то бог!
И со всеми земляками-помещиками, не исключая тех, с которыми он в свое время не ладил, теперь Хабибулла нашел общий язык: стоит ли придавать значение детским ссорам! Он даже пролил слезу у свежих могил земляков-помещиков, которые были убиты во время крестьянских восстаний в январские дни и поминки по которым не удалось ему справить в дни мартовского мятежа.
Прибыл сюда в конце концов и Шамси с семьей и Абдул-Фатахом и поселился в одном из окрестных селений.
Вначале, настроенный Абдул-Фатахом, он был доволен, что далеко позади остался Баку, которым теперь управляли большевики. Но вскоре Шамси стал тяготиться изгнанием. Томимый бессонницей, тяжело ворочался он на чужой постели, и тревожные мысли роились в его голове. Что с его домом? Что с коврами? Разграбили, наверное, его дом, растащили ковры! Девчонка, надо думать, тоже руку приложила – из одного гнезда с братцем! И теперь, может быть, продает его добро, топчутся в его доме чужие люди. Плохо жить на чужбине! Хорошо, что рядом мулла: в нем одном утешение – есть с кем поговорить и посоветоваться; ведь не с бабами же, в самом деле, рассуждать в такое трудное время!..
Был здесь и Теймур.
Вместе с кочи, вооруженными до зубов, целыми днями слонялся он по городу в ожидании похода на Баку.
Однажды Шамси и Теймур встретились. Шамси знал цену Теймуру – не слишком почтенный человек! – но здесь, вдали от родного города, Шамси готов был видеть друга в любом бакинце. Они разговорились.
Теймур вспомнил дом Шамси в Крепости, подвал, полный оружия и тюков шерсти.
– Наверное, много ковров оставил в Баку? – спросил он сочувственно.
– Какая в наше время цена коврам? – уклончиво ответил Шамси. – Быть бы живу!
– А семья твоя с тобой?
– Где дерево – там и ветви его!
«Вот бы попасть сейчас в его дом, пощупать добро!» – подумал Теймур.
– Говорят, Баку скоро будет наш, – сказал Теймур.
– Будет! – ответил Шамси и подкрепил свой ответ словами Абдул-Фатаха: – Аллах не допустит, чтоб порядок вещей, испокон веков им установленный, был бы нарушен, а закон, этот порядок освящающий, попран большевиками!
На том бакинцы расстались…
С прибытием Нури-паши в Елисаветполь стан контрреволюции заметно оживился.
Из уст в уста восторженно передавалось, что Нури-паша является братом знаменитого Энвер-паши, друга германского императора, племянником храброго Халил-паши, разбившего англичан в Кут-эль-Амаре, и что сам Нури-паша – великий полководец.
Ферик Нури-паша! Имя это приводило в радостный трепет всех в антисоветском стане: оно сулило возврат земель, нефтяных промыслов и заводов, домов и пароходов – собственникам, власть – мусаватистам, разгул и легкую наживу – «дикой дивизии» и кочи. Паша был встречен здесь как мусульманский герой. Это не мешало, впрочем, и кое-кому из богатых армян встретить его хлебом-солью.
Немало радости доставило мусаватистам открытие школы прапорщиков. Отцы с умилением поглядывали на своих сынков, одетых в форму, похожую на турецкую. Да и как было не умиляться? Сыны да продлят дела своих отцов!
Но особенное ликование охватило весь этот антисоветский стан, когда на улицах Елисаветполя появились германские офицеры и турецкие регулярные войска. Это были части пятой дивизии, которая считалась одной из лучших в турецкой армии; за оборону наиболее угрожаемых участков Дарданелл часть эта получила название Дарданелльской. Войска маршировали по улицам Елисаветполя гусиным немецким шагом. Как жалко выглядели по сравнению с ними мусаватские части!
Стоя в разных концах города, Хабибулла, Абдул-Фатах и Теймур смотрели на проходившие турецкие войска. И у каждого из них в уме было одно и то же:
«Скоро вернемся в Баку!»
А Шамси сидел дома пригорюнившись: опять война! Кто знает, как обернется она для него?
Сыновья ГуламаА в Баку тем временем, внимая зову партии большевиков и Бакинского Совнаркома, готовясь к отпору непрошеным гостям, рабочие брались за оружие.
На многих промыслах и заводах значительная часть рабочих добровольно ушла в Красную Армию. На некоторых предприятиях число ушедших в армию доходило до половины всего числа рабочих. На одном из промыслов под ружье стала целая смена, на другом – стал весь коллектив. Почти два десятка тысяч своих сынов дал в эти дни Баку в ряды Красной Армии. Формировались новые воинские части. Все ждали грядущих событий.
С волнением и нетерпением ждал их и Газанфар, – военный разгром мусаватистов в Баку, в Шемахе, в Кубе, в Ленкорани и в ряде других мест вселял в него уверенность и звал к новым боям. Но случилось иное – в один из этих дней его вызвал губернский комиссар Мешади Азизбеков и предложил направиться в районы для проведения мобилизации крестьянского населения в Красную Армию.
В первую минуту Газанфар смутился… Для проведения мобилизации? Да любой крестьянин его засмеет, сказав: «А ты, друг Газанфар, почему сам не воюешь? Из тебя был бы солдат лихой!» Нет, ездить по селениям, по деревням и набирать крестьян в солдаты – это дело не для него!.. И хотя не в духе Газанфара было отказываться от поручаемых ему дел, на этот раз, помимо его воли, с губ сорвалось:
– Хотелось бы, Мешади, направиться в места более… серьезные!
Он имел в виду «более опасные», и комиссар его понял.
– Несерьезных мест, Газанфар, у нас сейчас не существует, – сказал комиссар, сделав ударение на «несерьезных». – Вспомни хотя бы Орта-Салахлы… С виду – мирное селение, а вот… – он развел руками. – Сам знаешь, кулаки-негодяи убили там прекрасного большевика Амир-Аслана… В другом месте убили нашего друга Балу-Ами… К слову сказать, и меня во время поездок по районам не раз готовы были угробить контрреволюционеры. В апреле, в селении Халам-джа́ едва не отправили на тот свет. Спасибо местным крестьянам-беднякам – отстояли меня… Так что, как видишь, Газанфар, несерьезных мест у нас сейчас не существует! – Он снова сделал ударение на «несерьезных».
Слова Азизбекова звучали убедительно.
– Ну как, Газанфар, согласен? – спросил он, вглядываясь в Газанфара, хотя уже знал, что тот не будет отказываться.
Он не ошибся.
– Как ты скажешь, Мешади, так и будет! – решительно ответил Газанфар. – Куда пошлешь – поеду. Постараюсь сделать все возможно лучше!..
Во многих селениях и деревнях побывал Газанфар, проводя мобилизацию крестьян в Красную Армию.
Как раз в эту пору издан был Бакинским советом декрет о конфискации бекских и ханских земель, и крестьяне спешили произвести запашки, словно для того, чтоб трудом своим освятить право на эти земли, добытые огнем и кровью.
Газанфар замечал, что в умах крестьян происходят разительные перемены, и если прежде многие крестьяне своей забитостью и покорностью напоминали ему Дадаша, то теперь все чаще встречались на его пути люди, своей волей и стойкостью напоминавшие ему
Гулама, восставшего против сельского старшины. Некоторые удивляли его пониманием самой сути происходящих событий.
Один рассуждали так:
– Если уйдут русские – к нам придут турки, и тогда сила ханов и беков возрастет, отнята будет у нас наша земля, и снова не станет житья от ханов и беков. Значит, чтоб сохранить нашу землю, надо нам идти рука об руку с Советской Россией против Турции, против беков, ханов, мусаватистов!
Другие, в согласии с ними, добавляли:
– Надо также идти рука об руку с крестьянами армянскими и грузинскими – сила наша от этого только возрастет. Напрасно стараются мусаватисты, дашнаки и грузинские меньшевики нас перессорить – нам с армянскими и грузинскими крестьянами делить нечего, разве только что делить счастье, выпавшее сейчас на крестьянскую долю, земли же хватит теперь для всех!
Третьи решительно заявляли:
– Дайте только нам оружие и обучите, как с ним обращаться – не поздоровится тогда туркам и немцам и всем, кто с ними заодно! Не смотрите, что мы землеробы и что руки наши за всю нашу жизнь держали лопату да мотыгу; если нужно будет – сумеем держать в руках и ружьецо!
Золотые слова!
Газанфар готов был обнять и расцеловать каждого, кто говорил так…
Побывал Газанфар и в своем родном селении.
Он прибыл сюда поздно вечером, когда все уже спали, и рано поутру, открыв глаза, он с удивлением увидел перед собой трех сыновей Гулама, сидевших в углу комнаты и, очевидно, дожидавшихся, когда он проснется.
– Что, друзья скажете? – спросил Газанфар, вставая и натягивая сапоги.
– Пришли мы к тебе, Газанфар, вернуть наш должок, – ответил Кямиль, старший сын Гулама.
– Должок? – переспросил Газанфар в недоумении. – Не помню, чтоб кто-либо из вас брал у меня взаймы.
– Должок этот особого рода… Помнишь, как ты защищал отца нашего Гулама от старшины и от полицейских?
Газанфар улыбнулся:
– Это я хорошо помню – у меня до сих пор рубец на спине красуется. Только к чему ты об этом сейчас вспоминаешь?
– А вот к чему…
Кямиль взял Газанфара за руку и вывел за ворота.
Там, на узкой сельской улочке, вьющейся между оградами, сложенными из камней, сидели на корточках, прислонившись к ограде, десятка три молодых сельчан. Некоторые жевали хлеб с зеленым луком и сыром, другие покуривали, третьи вполголоса беседовали между собой. Завидя Газанфара, они почтительно поднялись с мест, оправили одежду, подтянулись. Многие из них были Газанфару хорошо знакомы, кое-кого из молодых он помнил еще детьми.
Газанфар бросил вопросительный взгляд на Кямиля.
– Привели мы к тебе, Газанфар, тридцать наших односельчан, а с нами считай тридцать три. Хотим служить в Красной Армии советской власти, – пояснил Кямиль.
Все сельчане разом заговорили, подтверждая его слова.
– Надеемся – не откажешься? – спросил средний сын, лукаво улыбаясь. Застенчиво улыбнулся и младший.
– О нет! – ответил Газанфар. – Лучшего подарка вы, друзья, и придумать бы не смогли, если б и захотели!.. – Он дружески обнял Кямиля, затем среднего и младшего и с чувством добавил: – Порадовался бы ваш отец на таких сыновей, если б остался он жив!..
Все утро приходили сельчане, просились в Красную Армию. Газанфар с каждым в отдельности беседовал, отвечал на вопросы, разъяснял положение. К вечеру отряд в сто с лишним человек был сформирован.
Кто-то спросил:
– А как мы, друзья, назовем наш отряд?
Один из бойцов предложил:
– Слыхал я, что отряды называют теперь именами хороших людей. Может быть, и нам назвать отряд именем какого-нибудь хорошего человека.
Мысль показалась правильной.
– Давайте назовем его именем Газанфара! – крикнул кто-то, и все одобрительно зашумели:
– Да, да, Газанфара!
– Мы его давно знаем!
– Он – наш земляк и хороший человек!
Газанфар решительным жестом остановил их.
– Нет, товарищи, нет!.. – сказал он. – Спасибо вам за честь и за доверие, но имя мое для вашего отряда не подходит, – еще ничего не сделал я для родного селения… Лучше и правильнее было б назвать отряд именем Гулама: Гулам первый из нашего селения поднял руку на врагов, бился со старшиной и с полицейскими и сослан был за это в Сибирь, где и погиб. А теперь его сыновья собрали отряд для новых боев с врагами. Гулам – вот имя, которое достойно отряда!
Все переглянулись, заговорили… Пожалуй, Газанфар прав… И только сыновья Гулама молчали: лестно, конечно, чтоб отряд был назван именем отца, но не им, сыновьям, высказывать свое мнение в таком вопросе – пусть решают другие.
И другие, коротко потолковав, решили:
– Назвать отряд именем Гулама!
– Что ж, – сказал Газанфар напоследок, обводя лица сельчан дружеским взглядом, – это, мне думается, очень хорошее название для отряда: то, что начал Гулам, но чего не смог довершить, сраженный врагами, довершат бойцы вашего отряда и сыновья покойного доблестного Гулама.
С мечом в рукеОтстоять советскую власть в Баку и распространить ее на весь Азербайджан можно было не иначе, как разгромив основные силы мусаватской контрреволюции и германо-турецких войск.
С этой целью в начале лета советские части выступили из Баку и решительно двинулись вдоль линий Закавказской железной дороги на запад, на Ганджу – так теперь стали называть город Елисаветполь.
С одной из воинских частей продвигался и Саша.
Не узнали бы его сейчас старые друзья, если бы повстречали! Новенькая необмятая гимнастерка топорщилась, широкие парусиновые обмотки упорно сползали на непомерно большие солдатские башмаки, фигура стала приземистой и неуклюжей. Впрочем, винтовка за плечами, патронные ленты на груди, подсумок и походная фляжка придавали Саше воинственный вид.
Мысленно Саша был еще в Баку – он вспоминал о матери, о том, как, расставаясь, обещал ей вернуться с победой… Мать осталась сейчас в городе одна… Правда, в детском саду она окружена своими любимцами-малышами, тосковать ей сейчас не приходится – слишком много у нее забот и хлопот!
Лето в том году было раннее, знойное. Яркое июньское солнце палило, слепило глаза, пыль вздымалась от солдатских ног, шагавших по дороге вдоль железнодорожного полотна, и забивала горло; красноармейцы часто прикладывались к фляжкам с водой; уже не раз присаживались отдохнуть на чахлую травку по обочинам дороги.
«Когда же мы схватимся?» – думал Саша, с тоской вглядываясь в степную серую даль.
Ждать пришлось недолго; уже на второй день похода советским авангардом занята была станция Сатиры, а на третий день после короткого боя с конницей врага – Кюрдамир, станция и село. В бою, правда, Саше участвовать не пришлось – часть его оставалась в резерве, но наблюдать бой ему все же довелось.
«Кто знает, когда и где придется пролить свою кровь и мне?» – думал он, с волнением и нетерпением следя за ходом боя.
Густое облако пыли, убегающее на запад, – вот все, что осталось от вражеского отряда, оборонявшего Кюрдамир. Не устояли они против красноармейцев, эти конники «дикой дивизии» с гордым князем Магаловым во главе, так лихо гарцевавшие недавно на парадах в своих добротных бешметах и дорогих папахах, с развевающимися концами башлыков, с шашками, украшенными серебром!
…Сводки с фронта взволнованно обсуждались людьми, оставшимися на «Апшероне». Рабочие собирались кучками, спорили, строили планы.
– Ты смотри, как наши идут! – с радостным возбуждением восклицал Юнус, следя по карте за продвижением советских войск на запад и обводя занятые советскими войсками пункты красным карандашом. Он досадовал, когда на маленькой карте не находил того или иного пункта: так хотелось обозначить его красным кружком!
– Молодцы! – разделял его восхищение Арам. – Нелегко проходить по этим местам – степь, безводье… Думаю все же, что наши не будут задерживаться в Кюрдамире… Интересно, как пойдут они дальше? – И Арам принимался высказывать соображения о ходе дальнейших военных действий: в нем просыпался старый солдат, участник сражения под Мукденом.
Отступая, мусаватисты угоняли крестьянский скот и заставляли крестьян уходить на запад, чтоб не дать им собрать хлеб для Баку. Поля уже колосились, и больно было проходившим красноармейцам смотреть на безлюдные, палимые солнцем нивы, осиротевшие, обреченные на гибель хлеба. Отступая, враг сжигал села, разрушал железнодорожные мосты, отравлял колодцы, но советские части упорно и неуклонно продвигались вперед, на запад, полные веры в победу.
И все же были в советских войсках люди, среди которых царил иной дух. Встречались они обычно в тех частях, куда проникало влияние меньшевиков и эсеров, особенно в батальонах, в которых командный состав насчитывал немало бывших офицеров царской армии, дашнаков.
Дисциплина здесь была низкая, воли к борьбе и к победе не ощущалось. Здесь то и дело возникали разговоры о том, как сильны немцы, турки и мусаватисты, как жестоко расправляются они с оказывающими сопротивление и как великодушны к сдающимся. Не прочь были эти люди и поживиться где и чем попало.
С такими настроениями Саше пришлось столкнуться уже в первые дни похода.
Случилось это на одной из железнодорожных станций, покинутых отступающими мусаватистами, где с целью споить и дезорганизовать советские войска мусаватисты оставили на перроне множество бочонков с разгромленного ими местного коньячного завода.
Нехитрый маневр врага был легко разгадан, и советское командование приказало начисто уничтожить бочонки с коньяком – во избежание соблазна. Хмуро и молчаливо принялись красноармейцы выбивать днища бочонков. Прозрачные струи коньяка устремлялись в грязную придорожную канаву, распространяя вокруг себя пьянящий аромат. Обидно, конечно, уничтожать такой коньяк, но что поделать, если он и впрямь вводит в соблазн усталого и испытавшего лишения солдата. Так в самом деле будет верней!
Вместе с другими прилежно орудовал Саша.
Неожиданно внимание его было привлечено тремя фигурами, возившимися неподалеку подле одного из бочонков – странным показалось, что трое здоровых мужчин никак не могут справиться с одним днищем. Саша стал наблюдать и заметил, что мало-помалу они откатывают бочонок в сторону, за станционный пакгауз. Последовав за ними, он увидел, что двое, склонившись над бочонком, стараются выбить втулку, а третий стоит на страже.
– Отойти от бочонка! – крикнул Саша.
Навстречу шагнул мужчина, стоявший на страже.
Сумерки не помешали Саше разглядеть его: на голове – лихо заломленная фуражка с помятым козырьком, из-под которого выбивался черный чуб; на груди – два ряда патронных лент; на одном боку – маузер, на другом – туго набитая сумка и офицерская шашка; вызывающий, наглый взгляд.
– Разве не знаете, что есть приказ уничтожать коньяк? – спросил Саша.
– Мы и собираемся его уничтожить! – ухмыльнулся чубатый и, кивнув своим дружкам, добавил: – Продолжайте!
Саша шагнул вперед.
– Хватит шутить! – сказал он строго. – Прочь от бочонка!
– Сам уйди прочь, молокосос!.. Пей, если хочешь, молоко, а нам не мешай! Вдоволь мы навоевались за Россию – теперь побалуем себя родным кавказским коньячком!
Саша понял, кто перед ним.
– В третий раз предлагаю отойти! – крикнул он и решительно двинулся к бочонку.
Но чубатый загородил ему дорогу и ткнул кулаком в грудь.
– Я тебя, большевика!..
Они сцепились. Противник был высок и дюж, но гнев и сознание долга придали Саше мужества. Двое других, орудовавших подле бочонка, поспешили на помощь чубатому. Саша яростно отбивался, но чувствовал, что не в силах устоять против троих. Неизвестно, каков был бы конец, если бы не приближавшийся красноармейский патруль. Завидев его, все трое пустились наутек и скрылись в темноте.
Саша провел рукой по разбитому лицу. Кровь… Не думал он, когда наблюдал бой под Кюрдамиром, что подле бочонка с коньяком от руки бандитов-пьяниц придется ему впервые пролить свою кровь!..
В другой раз дело приняло гораздо более серьезный оборот.
Одна из рот прикрывала фланг наступающего батальона, в котором находился Саша. В момент, когда батальон, ринувшись в решительное наступление, попал под перекрестный огонь, эта рота, вместо того чтобы двинуться на помощь, бежала, покинув свои позиции. В результате батальон принужден был отступить, оставив на ноле боя несколько десятков убитых красноармейцев.
После боя стихийно возник митинг. С походной повозки, обращенной в трибуну, бойцы и командиры гневно клеймили меньшевиков и эсеров, командовавших ротой и давших приказ отступить.
Еще недавно Саша думал: эти меньшевики и эсеры хотя и спорят с большевиками и во многом противодействуют им, но входя в Бакинский совет, они все же поддерживают его и – ни шатко ни валко – как-то отстаивают советскую власть. Однако поведение их на фронте заставило думать иначе.
Врагов по ту сторону фронта было много: мусаватисты, турки, немцы, грузинские меньшевики, контрреволюционные генералы и офицеры бывшей царской армии. Опасные, злые враги! И все же врагов этих можно было распознать с первого взгляда и действовать так, как надлежит действовать, когда перед тобой враг.
Сегодня, однако, удар был нанесен, в сущности, не ими, а людьми из второй роты седьмого батальона, людьми, одетыми в такую же форму, в какую одет он сам, людьми, в течение всех дней похода делившими с красноармейцами скудный паек и теплую мутную воду и спавшими рядом на голой земле. Сегодня удар был нанесен людьми, от которых удара он не ожидал.
Что причиной тому: трусость? Но то, что сегодня произошло, было чем-то более серьезным, чем просто трусость, особенно постыдная и непростительная в этих условиях. Как назвать то, что произошло? Предательством? По чьей вине лежат сейчас на поле боя шестьдесят мертвых товарищей-красноармейцев? По вине всех этих меньшевистских и эсеровских горланов из второй роты седьмого батальона. Предательство!.. Впервые в жизни сталкивался с ним Саша лицом к лицу, впервые в жизни видел его страшные результаты.
Он не мог молчать.
– Только и разница между тифлисскими меньшевиками и бакинскими, что тифлисские с немцами и турками якшаются, а бакинские делают вид, что с турками и немцами дерутся! – воскликнул он, взобравшись на окруженную красноармейцами повозку.
Раздались возгласы:
– Трусы!
– Изменники!
– Правильно Филиппов говорит!
– Я помню, – продолжал Саша, – как еще месяц назад Степан Георгиевич Шаумян говорил, что ни эти жалкие мусаватисты, ни эти турецкие бандиты нам не страшны, если только не будет у нас предательства, и что только предательство может нас погубить… Сегодня мы видели, как справедливы были его слова… Шестьдесят мертвых наших товарищей требуют, чтобы мы воздали предателям но заслугам!
Негодующие крики красноармейцев усилились:
– Разоружить их надо, этих трусов из второй роты, и передать суду ревтрибунала!
– Сослать их надо, этих негодяев, на остров Нарген, где сидели их дружки-турки, пусть подыхают там за то, что погубили наших товарищей!
– Нечего с ними возиться – предателей надо расстреливать на месте – и все!..
Митинг был недолгий – враг по ту сторону фронта давал о себе знать артиллерийской канонадой, словно старался заглушить эти гневные речи и выразить свое одобрение второй роте, оказавшей ему сегодня немалую услугу.
Вторую роту окружили и разоружили. Ее меньшевистских и эсеровских вожаков едва удалось спасти от расправы на месте, которую готовы были учинить возмущенные красноармейцы. Изменники были арестованы, направлены в Баку и преданы суду ревтрибунала…
В течение трех недель советские войска наступали, отбрасывая на запад интервентов и мусаватистов.
Но борьба с каждым днем становилась трудней – турки получали значительные подкрепления, соотношение сил менялось в их пользу. В кровопролитном и ожесточенном сражении под Геокчаем советские части понесли первое поражение, принуждены были перейти к обороне и вслед за тем отступить.
Трудно давались врагу победы! Нередко советские части переходили в контратаки и после ожесточенных штыковых боев снова отбрасывали врага. Красные батальоны словно соревновались в отваге с крестьянскими партизанскими отрядами, действовавшими бок о бок с советскими частями. Но силы борющихся сторон были неравны, и отступление советских войск на восток продолжалось.
Стояла нестерпимая жара, земля потрескалась, ручьи и речки высохли. Продовольствия не хватало – питаться приходилось одной солониной, от которой жажда еще больше усиливалась и заставляла красноармейцев жадно приникать к каждой лужице. Началась эпидемия. Многих мучила жестокая малярия. Лечебную помощь оказывать не успевали, и части, способные к боевым действиям, отягощены были множеством раненых и больных, которых немыслимо было оставить на растерзание мусаватистам и туркам. Измученные боями и длительными переходами, люди падали от усталости.
Большевики прилагали все усилия, чтобы удержать фронт и не допускать нового отхода советских войск. Микоян, Азизбеков, Джапаридзе, Мамедъяров и многие другие видные деятели Коммуны, находившиеся на фронте, воодушевляли бойцов, принимали все меры к доставке боеприпасов и продовольствия, организовывали оборону и нередко добивались закрепления частей на занятых позициях.
Но все эти героические усилия упирались в противодействие со стороны гнездившихся в армии контрреволюционных элементов. Теперь меньшевики, эсеры и дашнаки распоясались вовсю. Саша с гневом и ужасом убеждался, что они добиваются отхода советских частей преднамеренно. В Шемахе дашнаки обнаглели до того, что пытались арестовать Мешади Азизбекова и обстреляли дом, в котором он находился. Не брезгали они насилием и грабежами среди мирного населения. Красноармейцы, видя это, отказывались воевать совместно с отрядами, где хозяйничали дашнаки.
Сашу мучили мысли:
«Почему все-таки отступают советские войска?.. Ведь красноармейцы дерутся лучше турецких аскеров и этих бандитов мусаватистов! Неужели нельзя остановить отступление?»
И в памяти его возникли вехи похода… Кюрдамир, Мюсюоли, Геокчай, снова Кюрдамир, Мейсары… Да, конечно, турки превосходили красноармейцев числом, ими командовали опытные немецкие офицеры, у них было изобилие оружия и снарядов, в мусаватских частях действовали офицеры царской армии, русские белогвардейцы. Сейчас сила была на их стороне. И все же с какой верой в правоту своего дела, с какой самоотверженностью и боевым пылом дрались красноармейцы но сравнению с турецкими аскерами, воевавшими из-под палки, и по сравнению с трусливыми мусаватистами!
Правильно говорили большевики, что врага можно было бы не только остановить, но и разбить в пух и в прах, если б не цепь предательства и измены, дезертирства и мародерства, которой меньшевики, эсеры и дашнаки опутывали советские войска. Да, немало вреда принесли они советской армии, эти меньшевики, эсеры, дашнаки, находившиеся в ее рядах, равно как и те, кто находился по ту сторону фронта. Увы, в те дни Саша еще не знал, как глубоко уходят корни предательства и измены этих внутренних врагов!..
Часто думал Саша и о Баку.
Как посмотрит он в глаза матери, в глаза Юнусу? Он обещал матери, что вернется в Баку только с победой. Он обещал Юнусу, что будет драться за двоих – за себя и за него. Многое он наобещал друзьям и себе, и вот все идет не так, как он рассчитывал и мечтал…
Апшеронцы следили за фронтовой сводкой с тревогой и душевной болью.
– Ни за что наши не отступали бы, если б им пришлось драться только с мусаватистами!
– А драться-то нашим приходится против регулярных турецких войск и немецких офицеров.
– Да и в мусаватских отрядах, говорят, артиллеристы и пулеметчики – турки, а в командном составе тоже турки и белые офицеры.
Каждый старался найти объяснение неудачам советских войск.
– Придет время – и всех этих турок, немцев, белогвардейцев и мусаватистов и в помине не будет! – успокаивающе говорил Арам, но в глубине души он сам был в тревоге: когда же наконец отступление приостановится?
Теперь Юнусу приходилось обводить красные кружки на карте черным карандашом. И он испытывал нечто вроде облегчения, когда на маленькой ветхой карте не находил названия того или иного оставленного советскими войсками пункта.
С болью душевной и тревогой следили бакинские рабочие за отступлением советских войск, возлагая все свои надежды на большевиков, на мужество и самоотверженность красноармейцев, на помощь со стороны Советской России. Но численный перевес врага и изменники в командных рядах Красной Армии делали свое дело – советские войска вынуждены были отходить на восток. К концу июля положение на фронте стало угрожающим – интервенты и мусаватисты подошли к самому Баку.
Поверье о змеях, рассказанное Газанфаром, увы, сбывалось.
