Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 80 страниц)
В одну из пятниц Баджи вернулась домой позже обычного.
– Ты где пропадаешь? – хмуро спрашивает Теймур, хотя знает, что она была в доме Шамси.
Баджи не удостаивает ответом: ему не понять! Сегодня ее долго не отпускали – без конца заставляли петь и играть, расхваливали и угощали. Как могла она уйти? Баджи, кроме того, избегает хоть чем-нибудь напомнить Теймуру о театре.
– Наверно, с фаэтонщиком перемигивалась? – бросает Теймур с кривой усмешкой.
Самолюбие не позволяет Теймуру просить фаэтонщика прекратить заигрывания с Баджи, и гнев его обращается на нее. Теймур изощряется в остротах насчет крашеных усов Рамазана и всех атрибутов извозного промысла, упреки и брань не сходят с его языка…
Иногда на квартире Теймура собираются его друзья и собутыльники. При этом обычно возникают споры, ссоры, мужчины нередко хватаются за ножи. Баджи в таких случаях убегает к Ага-Шерифу и Зийнет-ханум: не женское это дело – вмешиваться в ссоры мужчин!
Стоят теплые дни, двери и окна всюду раскрыты настежь. Шум и крики спорящих, готовых затеять драку людей разносятся по всему двору, врываются в тихую квартиру Ага-Шерифа. Баджи охвачена стыдом и досадой: уже не скрыть, что Теймур, ее муж – дурной человек.
Не скрыть… А вместе с тем – странно! – Ага-Шериф по-прежнему позволяет ей слушать, как он занимается с учениками, а Зийнет-ханум ласкова с ней, как всегда. Может быть, старики ни о чем не догадываются? Иначе разве стали бы такие хорошие люди дружить с нею? Но если так, то почему же взгляды ее друзей сейчас еще печальней и жалостливей? Эти добрые умные люди, конечно, все понимают и только не хотят ее унижать!..
Однажды, после удачного дельца, Теймур протянул Баджи красивый шелковый платок. Баджи оттолкнула Теймура: не нужен ей его подарок!
– Ты что это? – недоумевает Теймур, вертя в руках платок.
Баджи не отвечает.
– Ты что же, от мужа подарки не хочешь принимать?
Баджи молчит: неужели он сам не понимает, что такие подарки стыдно принимать? О, как прав был Юнус, когда отказался от ее синего мешочка!
Глаза Теймура суживаются:
– Смотри, Баджи, если будешь валять дурака…
Баджи вызывающе вскидывается:
– Ну?..
Теймур чувствует, что Баджи ею не боится, и злобно договаривает:
– Обратно упеку брата в тюрьму!
Баджи в досаде стискивает зубы: да, он это может сделать. Она вырывает платок из рук Теймура:
– Ладно!..
Теймур запретил Баджи выходить на улицу: надо приструнить разбаловавшуюся жену. Немалую роль при этом играло и то, что на каждом углу мерещился Теймуру поджидающий Баджи лакированный фаэтон. В последнее время Теймур дошел до того, что запретил Баджи ходить даже к соседям.
Это вовсе не значит, что в отсутствие мужа Баджи покорно сидит дома, в четырех стенах. Отнюдь нет! Стоит Теймуру уйти, как Баджи, наскоро выполнив домашние дела, спешит к Ага-Шерифу и Зийнет-ханум. Конечно, она принимает меры, чтоб не попасться: во дворе немало босоногих ребят, готовых за кусочек халвы часок-другой поторчать на ближайшем перекрестке и, завидя возвращающегося Теймура, предупредить Баджи. Теймура эти ребята не любят, а услужить Баджи всегда готовы.
Однажды, стоя в дверях комнаты Ага-Шерифа, Баджи видит, что ученик затрудняется ответить на вопрос, заданный преподавателем. Баджи помнит, как хорошо ответил на подобный вопрос другой ученик, и с ее губ невольно срывается правильный ответ.
Ага-Шериф подзывает Баджи и ласково произносит:
– Я тебе уже не раз говорил: незачем тебе стоять в дверях – можешь сесть рядом с учениками и заниматься!
Баджи медлит… Нет, это, пожалуй, слишком! Впрочем, если Ага-Шериф приглашает…
Внезапно дверь распахивается, и на пороге появляется Теймур. Баджи – жертва предательства: ее босоногий дозорный не только покинул пост на перекрестке, но и указал Теймуру, что она у Ага-Шерифа.
Теймур бесцеремонно входит в комнату. Он, по обыкновению, пьян.
– Ты чего жену с мужем разлучаешь? – набрасывается он на Ага-Шерифа.
– Напрасно ты так говоришь, Теймур, – отвечает Ага-Шериф спокойно, – просто я хочу обучить твою жену грамоте.
– Грамоте обучают мужчин, а не баб! – обрывает его Теймур. – А с мальчишками, с которыми ты возишься, пусть любезничает твоя старуха!
– Напрасно, напрасно ты так говоришь… – отвечает Ага-Шериф, вскипая гневом, но внешне сдержанно: сам он не трус и мог бы ответить Теймуру так, как тот заслуживает, но он боится повредить Баджи – закон-то ведь на стороне мужа.
Щеки Баджи пылают от стыда: так оскорбить этих хороших людей! Провалиться бы ей сквозь землю!
Но Теймур не унимается.
– Русификатор!.. – орет он во весь голос, сам, впрочем, толком не понимая значения этого слова. Он слышал, что так называл Ага-Шерифа кто-то из мусаватистов, и однажды видел это слово, написанное углем на дверях квартиры Ага-Шерифа.
Баджи тоже не понимает, что значит «русификатор», но по тому, с какой злобой и презрением произносит Теймур это слово, она принимает его за величайшее оскорбление.
– Хватит! – внезапно обрывает она Теймура с такой яростью, что тот на мгновение умолкает.
Но сообразив, он приходит в бешенство: женщина, жена – осмеливается на него кричать? Он замахивается на Баджи кулаком.
– А ну, попробуй… – злобно шепчет Баджи, и в глазах ее вспыхивает ненависть.
Теймур понимает: она готова на все. Он поворачивается к Ага-Шерифу и угрожающе заявляет:
– Если еще раз увижу, что ты или твоя старуха портите мою жену – пеняйте на себя: заявлю куда следует, что ты чужих жен, добрых мусульманок, с законными мужьями разлучаешь и с мальчишками сводишь, тогда посмотрим, как поможет тебе твоя чертова наука!.. А ты, – он снова поворачивается к Баджи, – пошла домой!
Баджи не трогается с места.
– Ну, кому говорю!
Баджи готова затеять спор, драку, но уловив растерянный, испуганный взгляд Зийнет-ханум, приходит в себя. Она, Баджи, молодая и сильная и в обиду себя не даст. В крайнем случае пустит в ход зубы и ногти – обидчику несдобровать! А вот как постоят за себя эти тихие, старые люди, если она навлечет на них гнев Теймура?
Потупив взгляд, Баджи покидает дом своих друзей.
Жена да покорится мужу!
Теймур забивает раму окна, выходящего из спальни на галерею, и, уходя из дому, запирает Баджи на ключ; так верней!
Неужели кончилось учение Баджи у Ага-Шерифа? Неужели кончилась ее дружба с Зийнет-ханум? Как бы не так! Баджи незаметно, но терпеливо расшатывает раму, выдергивает гвозди. И вот окно снова открыто! К приходу Теймура Баджи приводит окно в прежний вид, и Теймур остается в уверенности, что рама забита. Что касается входной двери, то ко всякому замку можно подобрать ключ, если только прилежно искать! И опять, покончив с домашними делами, Баджи спешит к своим друзьям. Правда, вероломство мальчишки-дозорного заставляет ее быть более осторожной: теперь на страже стоят верные пареньки – нередко из учеников Ага-Шерифа.
«Шамси Шамсиев и зять»Однажды Фатьма разревелась: Баджи на год моложе ее и даже не родная племянница отца, а он уже выдал ее замуж, муж забрасывает ее подарками и водит в театр; а она, Фатьма, на год старше Баджи и у отца родная, единственная дочь, а он и не думает выдавать ее замуж. Что ж, она хуже Баджи, чтоб сидеть в старых девках?
Фатьма была несправедлива к отцу: он не только думал о ее замужестве, но успел утвердиться в мысли, что выдать ее следует не за кого другого, как за Хабибуллу. Он руководствовался при этом, правда, не тем, что Фатьма, завидя Хабибуллу, смущается и краснеет и, видимо, влюблена – умный отец не может считаться с подобными пустяками, – а тем, что брак ее с Хабибуллой сулил многое самому отцу: тот, кого Шамси в мечтах своих видел зятем, неуклонно шел в гору и мог служить в будущем опорой.
Шамси помнил оскорбительную усмешку, с какой его друг встретил намек на брак с Фатьмой, и понимал, что брак этот не так легко осуществить. Впрочем, рассуждал он, что в этом мире дается легко? Даже самый красивый и ценный ковер не продашь без уговоров, не говоря уж о том, сколько усилий приложишь, прежде чем продашь ковер обыкновенный. А сейчас – Шамси не переоценивал достоинств дочери – сейчас нужно было всучить товар некрасивый, непривлекательный, не радующий глаз.
И, размышляя так, Шамси представлял себе длинный нос и толстые губы Фатьмы, столь схожие с носом и губами старшей жены и столь не похожие на задорный носик и нежные губы младшей, и сокрушенно покачивал головой: младшая жена – дочь бедняка-землероба, а Фатьма – дочь городского купца, а вот поди ж!..
И так как Шамси знал, что его дочь нехороша собой, и нельзя сказать, чтоб особенно умна или хозяйственна, то он решил привлечь Хабибуллу солидным приданым, деньгами, которых, он знал, у Хабибуллы мало, хотя тот и шел в гору. При этом Шамси рассчитывал, что убедит зятя вложить это приданое в прибыльное «Ковровое дело Шамси Шамсиев и зять» и, таким образом, снова станет хозяином своих денег.
Расчет Шамси оказался правильным.
Далеко позади осталось то время, когда Хабибулла мечтал иметь тестем богатого лавочника. Теперь он не прежний Хабибулла. Он член районного комитета партии «мусават», его ценят в верхах. Сейчас по заданию высших органов «мусавата» он участвует в сложной работе по созданию «мусульманских рабочих союзов», ставящих целью отрыв рабочих-азербайджанцев от остальной рабочей массы и превращение их в послушное орудие «мусавата». Его рассматривают как немалую культурную силу и подчас прочат будущность дипломата.
Конечно, он не прежний Хабибулла! Но денег, денег-то у него, что ни говори, нет!.. Фатьма, конечно, нехороша собой, невежественна, неотесанна и никак не напоминает тех женщин, какими он в тайных мечтах окружает себя, но что же, в конце концов, как не деньги, поможет ему в действительности окружить себя такими женщинами?.. «Ковровое дело Шамси Шамсиев и зять»… Магазином будет управлять его толстый тесть; он, Хабибулла-бек, сын Бахрам-бека – политический деятель, а не лавочник, чтоб стоять за прилавком, торгуясь и бранясь с покупателями за каждый грош! Для него, чьи деды были беками и повелителями, найдутся при деньгах и славе другие, более достойные дела!
И Хабибулла, немного поломавшись для приличия, ответил Шамси, что готов признать в нем тестя и отца.
Шамси облобызал Хабибуллу и прослезился: знатный и образованный зять – это ли не радость для любящего и заботливого отца? Чего только нельзя достичь, имея ум и деньги! Скоро он будет качать на коленях внука, которого в честь Балы-старшего назовет Балой самым маленьким, а Бала-младший станет дядей. Последнее очень позабавило Шамси: Бала-младший – дядя!..
И наступил день, когда мулла хаджи Абдул-Фатах, как надлежит мулле, написал брачный договор о том, что Хабибулла-бек Гянджинский, сын Бахрам бека – да пребудет тот вечно в раю! – род которого восходит к древнейшим властительным фамилиям Азербайджана, с одной стороны, и девица Фатьма, дочь Шамси Шамсиева, с другой стороны, вступают в брак, и что святой коран этот брак освящает, и что отныне они, Хабибулла и Фатьма, муж и жена.
Из-за длинного перечня предметов и обязательств, составлявших приданое, брачный договор этот оказался длинней того, который написан был Абдул-Фатахом для Баджи; это, впрочем, естественно, если невеста богата и не похожа на тех, все приданое которых – бедность, политая слезами. И Фатьма была довольна: длинный перечень этот, входящий в договор, утверждал ее неоспоримое превосходство над Баджи.
Мулла хаджи Абдул-Фатах, как надлежит мулле, сказал новобрачным напутственное слово, определив по шариату права мужа и обязанности жены, но голос его при этом не звучал так сурово, как тогда, когда произносил он напутствие Баджи.
И святые слова шариата о том, чтоб непокорных жен лишать ласки и свободы, а опасных в упрямстве своем – бить, мулла хаджи Абдул-Фатах прочел невнятным беглым речитативом, ибо напутствие это он обращал сейчас не к сестре своего оскорбителя, а к дочери друга, и еще потому, что плату за составление брачного договора получают обычно в соответствии с приданым.
И свадьба Фатьмы была несравненно более пышной, чем свадьба Баджи, и все были довольны и веселы.
Пожалуй, только жених испытывал сомнение… Ах, этот длинный нос! Он, казалось, только для того и существовал, чтоб давать о себе знать каждую минуту…
Хабибулла едва не впал в отчаяние и лишь наутро, просматривая перечень вещей, приложенный к брачному договору, несколько успокоился. В перечень этот, к слову сказать, вошли и деньги, полученные. Шамси от Теймура, за исключением одного золотого, который Шамси отдал в подарок Баджи в день, когда ее увел с собой муж.
Свадебные деньгиНа другой день после свадьбы Хабибуллы в казарму для бессемейных явился Министрац. Он извлек из кармана длинный листок бумаги и молча сунул его Юнусу.
«Свадебные деньги Хабибулле-беку от сотрудников «Апшерона», – прочел Юнус.
Ниже шел список фамилий, против каждой из них – сумма и подпись.
– Свадебные деньги? – воскликнул Юнус недоумевая. – Здесь, на промысле? Да ведь такие деньги только в прежние времена, как подать, вносили бекам подвластные крестьяне!
– Говорят, старый добрый обычай можно равно соблюдать и сейчас, – ответил Министрац, пожав плечами.
Юнус усмехнулся:
– Старый добрый обычай!.. У Хабибуллы-бека это, видно, в крови: отец его, я слышал, тоже любил взимать подати и, кажется, плохо кончил…
– Свадебные деньги не подать, а подарок, – возразил Министрац.
«Подарок?»
Юнус пробежал взглядом список. Почти все фамилии были ему знакомы. Первой стояла фамилия владельца промысла – очевидно, тот считал нужным поощрить ретивого мусаватиста, стоящего на страже хозяйских интересов. Ниже шли фамилии людей из администрации, следующих примеру хозяина, и среди них Кулль. Затем фамилии мелких служащих и мастеров, угодливым подношением стремившихся снискать расположение мусаватиста, казавшегося им влиятельным. Немало фамилий в этом длинном списке принадлежало рабочим, и стоило сопоставить жертвуемые суммы с голодной, нищенской жизнью самих рабочих, чтоб без труда понять, что список этот – результат бесстыдного вымогательства со стороны Хабибуллы.
– Твой Хабибулла-бек, видно, воображает, что властвует в своих родных краях, – сказал Юнус. – Впрочем, сейчас он и там вряд ли многим бы поживился… Скажем, среди крестьян селения Геран-бой Ахмедлы.
Рискованно было произносить такие слова перед прислужником Хабибуллы – крестьяне селения Геран-бой Ахмедлы, во главе с Катыр Мамедом, организовав партизанские отряды, успешно вели борьбу против помещиков-мусаватистов. Но уж слишком разозлила Юнуса наглость Хабибуллы.
Злая усмешка скользнула по лицу Министраца.
– От крестьян Геран-бой Ахмедлы, ты говоришь? – переспросил он. – Немногого ж они теперь стоят: их вожак Катыр Мамед мертв.
– Не может быть! – вырвалось у Юнуса. Он еще не знал, что после долгой борьбы с мусаватскими войсками, посланными на усмирение восставших, Катыр Мамед, выслеженный ганджинскими кулаками, был пойман и убит.
– А как же иначе поступать с бунтовщиками? – спросил Министрац, пристально глядя в глаза Юнусу.
Угроза послышалась Юнусу в этих словах.
– Дашнаки, я вижу, ноют одну песню с мусаватистами! – сказал он в ответ.
Министрац сделал нетерпеливый жест.
– Ну, так как – окажешь уважение Хабибулле-беку? – спросил он.
Юнус решил быть стойким.
– Не буду я платить податей Хабибулле-беку! – ответил он, возвращая список.
– Свадебные деньги не подать, а подарок, – повторил Министрац заученные слова.
– И подарки я не вижу оснований делать Хабибулле!
– Странно: ведь ты, кажется, родственник его жены, его свояк?
– Нет! – отрезал Юнус. – Не родственник и не свояк!
Министрац кивнул на уголок газеты, выглядывавший из-под подушки на койке Юнуса. Это был номер полулегальной молодежной большевистской газеты на азербайджанском языке, начавшей выходить с осени того года.
– Не здесь ли ты вычитал то, о чем говоришь? – усмехнулся Министрац.
– Тебя не касается! А денег, повторяю, для Хабибуллы-бека не дам!
Министрац не стал настаивать.
– Как знаешь, – сказал он, пожав плечами, и, аккуратно сложив список, сунул его в карман.
Он действовал при этом согласно указанию Хабибуллы: не слишком напирать на отказывающихся, не озлоблять рабочих.
Выйдя из казармы и завернув за угол, Министрац вынул из кармана другой список и, приложив его к стене, нацарапал имя и фамилию Юнуса. Он и сейчас действовал согласно указанию Хабибуллы: заносить в особый список всех, отказывающихся платить, – разумно иной раз пренебречь грошами, зато узнать, кто твой друг и кто враг…
После ухода Министраца Юнус снова взялся за газету.
Он пробежал несколько строк. Насилия… Поборы… Несправедливость… Что только не творилось в царстве ненавистного «мусавата»! О многом можно было прочесть на страницах «Молодого рабочего».
Внезапно Юнуса осенило: что, если написать в газету об этих свадебных деньгах, о поборах мусаватских вожаков на промыслах, и выставить таких людей, как Хабибулла, в истинном свете? Юнус весело усмехнулся: Министрац, сам того не подозревая, подал ему недурную мысль!
Всю ночь просидел Юнус над листком бумаги – хотелось написать стихами, красиво, как Сабир. Перо не слушалось его мыслей, но правда вывела его в конце концов на верный путь – к утру лежали на столе два десятка стихов-частушек, написанных на всем знакомый мотив. Немало было в этих стихах фактов из жизни Хабибуллы, и об его делах немало было насмешливых, гневных, обличительных слов. Пусть рабочие получше узнают одного из тех, кто распинается перед ними в своей любви и дружбе и кто на самом деле их исконный враг!.»
Юнус относ стихи в редакцию.
Он был удивлен, увидя за одним из столов табельщика Кафара с соседнего промысла. Это был молодой человек лет двадцати пяти, с всклокоченными волосами и приятной, добродушной улыбкой. Юнус давно чувствовал к Кафару симпатию и, стремясь сдружиться с ним, несколько раз заходил к нему после работы на квартиру, но не заставал дома. Вот, оказывается, где проводит свои досуги Кафар – занимается, видно, теми же делами, что и он, Юнус!
– Пойдет завтра же! – сказал Кафар, внимательно прочтя стихи, и, зачеркнув подпись Юнуса, подписал вместо нее: «Рабочий».
– Я не боюсь – пусть знают, кто писал! – возразил Юнус.
– Никто из нас не боится, но мусаватистов особенно злит и тревожит, когда автор без имени: ведь за такой подписью может скрываться десяток и сотня имен, – ответил Кафар. – Пусть наш уважаемый Хабибулла-бек немного поломает голову над тем, кто этот «Рабочий»!
– По мне, пусть он ее хоть совсем сломает! – заметил Юнус.
– Скоро, наверно, так оно и будет… – многозначительно добавил Кафар.
Юнус понял его: Кафар намекал на массовое вооруженное восстание – с недавнего времени об этом стали поговаривать на промыслах почти открыто. И, поглядев на свой листок, исписанный стихами, Юнус почувствовал неловкость: люди с оружием в руках готовятся к схватке с мусаватистами, а он занимается писанием стишков.
– Может быть, нет смысла заниматься сейчас этими пустяками? – пробормотал он смущенно.
– В борьбе против разбойников-мусаватистов пустяков нет! Мусаватистов надо бить всюду, всегда и чем попало!
– Разве что так. – Помолчав, Юнус добавил: – Хорошо бы в таком случае продернуть в газете и их прислужника-дашнака Министраца.
Кафар задумался, затем хитро улыбнулся:
– Пока подождем. Министрац твой никуда от нас не убежит. – Встретив вопросительный взгляд Юнуса, он пояснил: – Иначе они сразу раскусят, что это твоих рук дело!
Юнус кивнул в ответ: пожалуй, Кафар прав. Неглупый, оказывается, он парень, этот тихий табельщик Кафар!..
Появление стихов в «Молодом рабочем» сразу сказалось на ходе сборов свадебных денег. Как ни старался Министрац, как ни распространялся он о добродетелях Хабибуллы и о необходимости жить с таким человеком в ладу и в дружбе, рабочие угрюмо переступали с ноги на ногу, что-то бормотали себе под нос, но денег не вносили. Сбор сошел на нет.
В глазах апшеронцев Хабибулла читал недружелюбие и насмешку. «Рабочий»… Кто знает, быть может обладатели именно этих глаз настрочили те злые стишки к газете и сейчас еще посмеиваются над ним? Выжечь следовало бы такие глаза каленым железом!
Впрочем, главная беда заключалась не в этом и даже не в том, что собранных по списку денег оказалось гораздо меньше, чем рассчитывал Хабибулла. Злополучные стихи появились как раз тогда, когда Хабибулла проводил работу по созданию «мусульманских рабочих союзов» и делал это, как ему казалось, небезуспешно. Правда, не раз приходилось ему покидать рабочие собрания под свист и улюлюканье, но случалось, он добивался известного успеха, который умел раздувать в мусаватских кругах, создавая себе репутацию ценнейшею агитатора-мусаватиста. А теперь вот появились ни стихи, и может пострадать с таким трудом добытый им политический авторитет.
Кто автор стихов? Кто скрывается за подписью «Рабочий», так много и вместе с тем ничего не говорящей? Разумеется, не кто иной, как только рабочий мог написать такие стихи. Но кто, кто именно?.. «Рабочий».. Эта подпись вызывала в Хабибулле страх. Необходимо было ее раскрыть, ибо нераскрытая она казалась еще страшней, словно за ней таилось все чуждое и ненавистное Хабибулле.
Хабибулла вызвал Министраца, и вдвоем они стали просматривать список тех, кто отказывался вносить свадебные деньги: несомненно, опасный стихотворец где-то здесь! Хабибулла и Министрац подолгу задерживались на каждой фамилии, Хабибулла заставлял Министраца припоминать, что и как говорил каждый из отказавшихся платить, и оба наконец пришли к выводу, что автор стихов этот дерзкий парень из казармы бессемейных, тарталыцик Юнус.
– Он уже не впервые бунтует! – сказал Министрац и припомнил все свои столкновения с Юнусом.
Было что припомнить и Хабибулле.
Все стало ясным: Юнус, мальчишка-большевик, его новый свояк – вот кто, оказывается, автор этих зловредных стишков!
«Жаль, что не убил его тогда, у крепостных ворот!» – подумал Хабибулла, в досаде и злобе сжимая кулачки.
