Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 80 страниц)
Шамси швыряет миску в Ана-ханум. Недоеденные пирожки разлетаются, шлепаются на пол.
– Змея! – кричит он. – Смотри, чем ты меня кормишь!
Ана-ханум ловит пирожок на лету, надкусывает, сосредоточенно жует. Что-то хрустит у нее на зубах. Сомнения нет – песок! Досада охватывает старшую жену: все труды пошли прахом.
Шамси испытующе смотрит на Ана-ханум. Та мужественно доедает пирожок.
– Тебе показалось, уважаемый, – говорит она с притворным удивлением. – Пирожки – хорошие. Но, может быть, дурной глаз, чтоб отравить тебе удовольствие, проник в пирожок.
– Змея ты! – не может успокоиться Шамси. – Из-за тебя болею. Вот прогоню тебя из дому – тогда узнаешь, как сыпать песок мужу в пищу…
«Дурной глаз, конечно, дурным глазом. – размышляет Ана-ханум. – Но кто все же подсыпал песок, кто? Друг песку не подсыплет, надо, значит, искать среди врагов. Это Ругя, конечно, Ругя!»
Но тут старшую жену охватывает сомнение: ведь пирожки ни на минуту не оставались без присмотра, и Ругя, по правде говоря, их даже не видала.
«Значит, Ругя, проведав о пирожках, подучила девчонку, а та и подсыпала, – с легкостью разрешает свои сомнения Ана-ханум. – Из одного гнезда птички – недаром полдня торчит бездельница-девчонка в комнате у этой Семьдесят два!»
Ана-ханум зовет Баджи,
– Вот тебе пирожок! – говорит она, награждая Баджи увесистой оплеухой.
Баджи еле удерживается на ногах.
«Ах ты, старая ведьма!..» – едва не вскрикивает Баджи, хватаясь за щеку.
– Вкусно? – злорадно опрашивает Ана-ханум, глядя, как Баджи потирает щеку.
На другое утро, едва Ругя переступает порог кухни, Ана-ханум кричит:
– Эй ты, Семьдесят два, не подходи к горшкам!
– Плюю я на твои горшки! – спокойно отвечает Ругя.
– Без горшков не проживешь, а без твоей чертовой мастерской до самой смерти прожить можно.
– То-то я вижу, что ты на старости лет засела за станок, – усмехается Ругя.
– Ну и ты без горшков не обходишься – подсыпаешь в чужие горшки песок.
– Чтоб глаза твои засыпало песком, клеветница! – не выдерживает Ругя.
– А ты вот посмей еще раз зайти в кухню – так я тебя!.. – визжит Ана-ханум, хватаясь за кухонный нож.
Младшая жена покидает кухню. Отношения между женами прерваны. Война объявлена.
Спустя несколько дней Баджи видит, как из комнаты Ругя, озираясь и пряча что-то за пазухой, выходит Фатьма.
– Ты зачем туда ходила? – спрашивает Баджи подозрительно: младшая жена ушла в лавку за шерстью, и Фатьме здесь делать нечего.
– Не суй свой нос куда не следует! – отвечает Фатьма дерзко.
– Твой-то, видно, длинней! – немедля парирует Баджи: она теперь за словом в карман не лезет – пример старших женщин заразителен.
Вернувшись домой и сев за станок, Ругя обнаруживает, что на готовой части ковра, где вытканы цветы и птицы, выпадают узелки. Неужели она задела их, когда обрезала ножницами концы узелков? Не может этого быть! Ругя внимательно осматривает ткань ковра, основу и вдруг издает вопль – оказывается, неведомая рука полоснула ножом по ткани.
Прибежавшая на этот вопль Баджи рассматривает испорченные узоры. Нет больше птиц и нет цветов. Как жаль Ругя!
– Это длинноносая сделала, – шепчет Баджи плачущей Ругя.
Та хватает деревянную колотушку, мчится на кухню.
– Ты чего воешь, как кошка в новруз? – встречает ее Ана-ханум с ядовитой ухмылкой. – Чего-нибудь весеннего захотелось?
Ругя молча кидается на Фатьму с колотушкой, но Ана-ханум преграждает ей путь, вцепляется в волосы. Завязывается драка.
Стоя в сторонке, Баджи с интересом наблюдает: а ну, кто кого?
Ругя оказывается сильней. Она явно одолевает своих противниц.
– Баджи! – кричит Ана-ханум, запыхавшись, – Бей ее, бей эту Семьдесят два! Приказываю тебе!
Баджи стоит, не зная, как быть: она не смеет ослушаться старшей жены, но и не смеет, не хочет поднять руку на младшую.
Сомнения ее разрешает Шамси, привлеченный на кухню шумом схватки.
– Чертовы бабы! Не дадут минуты покоя! – ворчит он. – А ну, Баджи, принеси ведро воды!
Шамси окатывает дерущихся холодной водой. Ругя ловко увертывается, а Ана-ханум становится мокрой с головы до ног. Баджи довольна.
Принеси еще! – командует Шамси, видя, что жены не унимаются.
Операция повторяется. Однако разнять женщин не удается.
– Принеси аршин! – приказывает Шамси.
«Что-то будет!» – весело смеется Баджи, со всех ног спеша за металлическим аршином, которым Шамси обычно меряет ковры.
Шамси бесстрастно бьет женщин по мягким местам. Когда крепкий удар достается Ана-ханум, Баджи едва сдерживает себя от восторга.
«Так ей и надо! Это аллах ей воздает за то, что дала мне плюху!»
Наконец Шамси удается разнять женщин.
«Шайтан их разберет, этих баб, кто из них прав! – размышляет он, попивая чай в своей комнате, в то время как жены, сняв мокрые платья, ворча, ощупывают избитые места. – Не мужское это дело – разбираться в их спорах!»
Война, однако, этой схваткой не заканчивается. Ни одна из сторон не признает себя побежденной. Тщательно подготавливаются новые каверзы. Время от времени вновь вспыхивают схватки.
– Эй ты, Черный город! – кричит Ана-ханум. Сбрось штаны твоей подружки, развесила их сушить у меня под самым окном.
– Ругя-ханум рассердится, если сниму, – осмеливается возразить Баджи.
– Делай что приказываю! Не то подбавлю тебе пирожков, каких надавала недавно, – помнишь?
Баджи снимает с веревки штаны Ругя. Аллах, что ей будет за это!..
– Баджи! – тут же слышит она голос Ругя.
«Ну вот, так и есть!» Баджи спешит в комнату младшей жены.
– Другая бы тебе за это дала, как ты того заслуживаешь, – говорит Ругя. – Но я прощаю тебя… Понизив голос, она добавляет: – Узнай только, когда ведьма будет топить печь.
Баджи бежит на кухню.
– Ана-ханум, когда будем топить печь? – спрашивает она невинным тоном.
– А тебе что? – настораживается Ана-ханум, но все же отвечает: – Завтра с утра.
Баджи уходит, крадучись пробирается в комнату младшей жены.
– Завтра с утра, – шепотом передает она Ругя.
– Баджи, друг! – говорит Ругя нежно. – Я сотку тебе хорошенькую сумку, будешь хранить в ней твои вещи… Только перед тем, как начнут топить, засунь в печь мокрые тряпки, поглубже…
Мысль Баджи усиленно работает… Хорошенькую сумку? Такую же, какую Ругя выткала для Шамси? Она, Баджи, положит в нее свою книгу, как школьница? Конечно, она засунет в печь что угодно!..
Баджи встает чуть свет, заталкивает глубоко в печь мокрые тряпки.
Кухня полна чада. Ана-ханум мечется по кухне, глаза у нее слезятся.
Наконец тряпки извлечены из печи. Как они попали туда? Ана-ханум производит следствие. Виновница обнаружена и несет наказание.
Спустя неделю Ругя торжественно вручает Баджи маленькую хорошенькую сумку. Баджи разглядывает ее: сумка эта, правда, не столь красива, как та, которую выткала Ругя для Шамси, но все же стоило пострадать и ради такой.
Как ни старается Баджи в войне между женами оставаться нейтральной, враждующие силы используют ее – девчонка-служанка может быть во многом полезной. Баджи не смеет ослушаться приказаний. Баджи страшится угроз, она податлива на вероломную ласку, ей трудно устоять против подкупа.
Не легче, впрочем, приходится ей и в дни перемирия. Ана-ханум требует от служанки безраздельного повиновения: на то она старшая жена, хозяйка дома. Ругя, в свою очередь, требует внимания: разве она не жена, хотя и младшая? Разве у нее нет брачного договора? И так мало радостей в жизни, как же не пользоваться услугами служанки?..
– Эй, Баджи! – кличет Ругя. – Сходи в лавку за желтой шерстью. Возьми с собой Балу, купи ему чего-нибудь сладенького, да смотри, сама не съешь!
Держа за руку упирающегося Балу, Баджи спускается по лестнице.
– Эй ты, Черный город! – кричит Ана-ханум, видя, что Баджи возится с Балой. – Брось этого осленка! Постирай лучше белье Фатьме да ковры выбей!
Ладно, ладно! Она сделает все, что требуется. Сходит в лавку за шерстью, возьмет с собой Балу, купит ему «чучхел» – колбаску из муки с виноградным соком и орехами – и при этом отломит себе только маленький кусочек. Она выстирает белье Фатьме, выбьет ковры.
Целый день носится Баджи по дому, по лавкам, выполняя поручения жен.
За каждой мелочью Ана-ханум посылает Баджи в лавку отдельно: еще потеряет девчонка деньги, а потом отчитывайся перед Шамси; не умрет девчонка, если сбегает лишний разок.
Целый день угождает Баджи женам.
Однажды на улице Баджи встречается с Таги.
– Куда так спешишь? – спрашивает он. – За счастьем гонишься?
– Иду в лавку, – отвечает Баджи. – Помогаю по хозяйству.
Таги смотрит на Баджи. Девчонка, видать, будет красива – как Сара. Хотя вряд ли: второй такой красавице не бывать.
– Кому же ты помогаешь? – спрашивает Таги.
– Помогаю Ана-ханум, помогаю Ругя.
– Обеим сразу?
– Обеим! – говорит Баджи с важностью и продолжает путь.
Таги смотрит ей вслед.
– Смотри, Баджи, – кричит он вдогонку: – одной рукой двух арбузов не удержишь!
Баджи-ханумБлизится новый праздник – «день, когда Магомет стал пророком».
Ана-ханум помнит неприятность с пирожками. На этот раз нужно быть осмотрительней. Во всей квартире идет генеральная уборка, чистка.
Окруженная ворохом посуды, с утра сидит Баджи на корточках в полутемном дворике, подле сточной ямы, чистит медные кастрюли песком. Ноги Баджи затекли. Руки почернели от песка.
Баджи вспоминает Черный город.
Отец. Мать. Юнус. Саша. Трубы, арба водовоза… Быть может, все это было во сне?
Баджи уже знает, что никогда не вернутся отец и мать оттуда, откуда никто не возвращается, – из рая: никто не хочет покинуть рай. Но брат, почему он не приходит к ней? Почему брат забыл сестру? Разве он не держал ее за руку, не говорил: «Не бойся, сестра, мы не расстанемся, я буду тебя защищать»?
Кастрюля выскальзывает из рук Баджи, с шумом падает на камни.
– Три, Черный город, пока морда не станет видна в кастрюле, как в зеркале! – кричит Ана-ханум с галереи. Не сдохнешь, если лишний часок посидишь над посудой.
Баджи снова принимается тереть, время от времени заглядывая в кастрюлю – когда же увидит она свое отражение? Посуда, однако, не хочет блестеть: тусклое олово – плохое зеркало.
Кто-то стучит дверным молотком.
– Кто там? – спрашивает Баджи.
– Это я, – отвечает голос за дверью, и Баджи чувствует мгновенную слабость в ногах. Юнус!.. Руки Баджи так сильно дрожат, что она долго не может справиться со щеколдой. Ана-ханум и Ругя с любопытством выглядывают с противоположных концов галереи.
– Здравствуй, сестра! – говорит Юнус, сгибаясь в низенькой двери.
– Здравствуй, здравствуй, здравствуй! – суетится Баджи подле брата, захлебываясь от радости.
Они стоят посреди дворика. Баджи растеряна, но все же быстро решает:
«Поведу брата в большую комнату для гостей, усажу на главный ковер. Брат – важный гость».
Они поднимаются по лестнице.
– Угости брата чаем! – шепчет с галереи Ругя, заглядываясь на красивое лицо юноши.
– Второй дармоед явился! – ворчит Ана-ханум, захлопывая окно.
Юнус не слышит ее слов, но успевает заметить, что хозяйка не из приветливых.
В ожидании, пока Баджи принесет чай, Юнус расхаживает но комнате, рассматривает зеркала, ковры гурий на потолке.
«Красиво, чисто живет», – думает Юнус с удовлетворением.
Сам он живет на промысле «Апшерон» не так красиво, вернее сказать – совсем некрасиво. Да и откуда ей взяться, этой красоте, в тесной, набитой людьми промысловой «казарме для бессемейных мусульман», где ему, Юнусу, за половину первой получки приказчик устроил местечко и койку у самого входа? Пол в казарме каменный; из трех окон одно забито досками, другое – жестянкой; из щелей в двери несет холодом, особенно когда задует северный ветер, норд.
Баджи приносит чай. Брат и сестра сидят на главном ковре, пытливо разглядывая друг друга.
Брату кажется, что сестра выросла, что на щеках у нее появился румянец, что ноги у нее не такие худые, как прежде.
– Хорошо тебе здесь? – спрашивает Юнус.
– Хорошо! – отвечает Баджи с важностью, пряча почерневшие от грязной посуды руки в складках платья. – У нас, смотри, какие ковры, зеркала, женщины на потолке. У нас восемь комнат! – Баджи включает в число комнат кухню, галерею и чулан.
Юнус отхлебывает чай.
Да, живется сестре, по-видимому, неплохо!
Баджи кажется, что брат похудел, вытянулся, стал похож на отца. Подобно отцу, он долго держит кусочек сахару в передних зубах – видать, не балуют его на промыслах сахаром! Одежда у брата засалена, как у мазутника, голова обрита, как у старика. Нет, брат теперь не такой красивый, как прежде!
Юнус читает ее мысли.
– В буровой тряхнуло меня желонкой два месяца пролежал больной, только на днях поднялся… говорит он, словно оправдываясь.
И Юнус рассказывает сестре, как пришел он впервые на промыслы, и как помог ему Газанфар устроиться на промысле под названием «Апшерон», и как стал он, Юнус, работать в буровой.
Что такое желонка? Это вроде высоченного ведра с клапаном в дне, как у рукомойника. Ее опускают на канате в скважину. Когда желонка с размаху ударится о нефть в пласте – клапан открывается и нефть наполняет желонку; а когда желонку начинают тащить вверх – нефть в желонке давит на клапан и держит его закрытым. Ну вот, так и добывают, или, как говорят на промыслах, «тартают», нефть.
Вот этой работой – спуском и подъемом желонки – занят он, Юнус, по специальности тарталыцик. Он сидит в особой тартальной будочке и следит за спуском и подъемом. Дело это не такое простое, как кажется на первый взгляд: недоглядишь при спуске – желонка застрянет в почве и будет немало хлопот, пока поднимешь; недоглядишь при подъеме – желонка перелетит через шкив, разобьет вышку в щепы и, чего доброго, изувечит самого тартальщика…. Он еще хорошо отделался в прошлый раз.
Долго рассказывает Юнус о работе на промыслах и о людях, с которыми сталкивается в работе, только умалчивает о том, где и как он живет: хвастать нечем! До болезни ему было стыдно прийти к сестре – он еще не заработал достаточно денег, чтоб увезти ее с собой. А когда он лежал разбитый, то жалел, что не приходил, да только уже не мог подняться… Но вот сейчас он все же решился и пришел… Что ж, он доволен – живется сестре, видно, в самом деле неплохо!
Подражая взрослым, Баджи спрашивает:
– Какие есть новости?
В глазах Юнуса мелькает огонек. Новостей теперь на промыслах хватает!
– У нас сейчас большущая забастовка! – отвечает Юнус.
– Забастовка? – переспрашивает Баджи, и Юнус видит, что она этого слова не понимает.
– Забастовка – это когда рабочие отказываются работать.
– Вроде праздника, что ли? – спрашивает Баджи.
Юнус улыбается:
– Как сказать!..
– Отлынивают, что ли, от работы? – допытывается Баджи, и в голосе ее слышатся сочувственные нотки.
– Не отлынивают, а… Как бы тебе объяснить?..
И Юнус пытается объяснить:
– На днях вот арестовали жандармы двадцать пять рабочих за то, что те обсуждали на собрании свое тяжелое положение. Не таков, однако, промысловый народ, чтоб его запугать, – в ответ на арест товарищей все остальные объявили забастовку – прекратили работу. К слову сказать, теперь что ни день, то тут, то там забастовка. Но в этот раз, говорят, бастуют тысяч семь!
– И ты тоже… бастуешь? – спрашивает Баджи, насторожившись: ведь брат уехал на промыслы, чтобы заработать деньги и взять ее затем к себе, в хороший дом, еще лучший, чем дом дяди Шамси.
– А что же, по-твоему, мне отставать от своих товарищей? – вспыхивает Юнус. – Так у нас, дорогая сестра, на промыслах не делается! А если кто и сделает – того назовут штрейкбрехером и выкатят, чего доброго, на тачке!
Баджи хмурится: далась брату эта забастовка. И слова еще какие придумывают: штрейкбрехер! Не выговорить.
Юнус видит нахмуренное лицо Баджи. Нет, ничего, ничего не понимает девчонка. Глупая еще! Незачем с ней зря толковать!.. Юнус ставит стакан вверх дном. Пора уходить!
В дверях он сталкивается с Шамси, вернувшимся из магазина. Дядя обнимает племянника. Вдыхая запах жареного, доносящийся из кухни, Шамси приглашает племянника пообедать.
– Только что ел, спасибо. Сестра угощала, – отвечает Юнус.
– Твоей сестре у меня хорошо! – говорит Шамси умиленно. – Аллах свидетель, я ни разу не бил ее. Пусть она сама скажет.
– Не бил, – подтверждает Баджи.
– Я ее люблю, как дочь. Она у меня белоручка, Баджи-ханум – барышня! – острит Шамси улыбаясь.
Баджи приятно, что Шамси назвал ее Баджи-ханум.
– За зло платят злом, а за добро – дважды добром, – говорит Юнус.
– Напрасно ты о зле упоминаешь, – мягко укоряет Шамси.
– В народе так говорят!.. – пожимает Юнус плечами, собираясь уходить.
– Может быть, все же пообедаешь? – спрашивает Шамси, принюхиваясь к возбуждающим запахам из кухни.
– Спасибо, дядя, не могу – спешу на работу.
– Похвальная вещь работа – не буду уговаривать тебя. Ну, будь здоров… Баджи, проводи брата.
Баджи провожает брата.
– Ты теперь белоручка, Баджи-ханум, барышня! – говорит Юнус, и Баджи не может понять, хвалит он ее или осуждает.
Проходя по галерее, Баджи показывает на свою подстилку:
– Здесь я сплю. Подстилка у меня мягкая… – Она кивает в сторону кухни: – А там мы с Ана-ханум готовим обед. Вкусные блюда!
Пересекая дворик, Баджи говорит:
– Смотря, сколько у нас посуды! И еще больше спрятано в сундуках!
Она в эту минуту и впрямь чувствует себя Баджи-ханум, барышней.
Баджи открывает дверь. Только теперь Юнус замечает, что руки у сестры почерневшие, заскорузлые, как у рабочего, как у него самого.
«Баджи-ханум!» – с горечью усмехается Юнус, рассматривая руки сестры. Он поднимает голову к окнам галереи, за которыми чудится ему сердитая хозяйка, и жалость к сестре охватывает его. Когда же возьмет он сестру с собой, когда же они будут жить вместе?
Юнус рад, что стоит спиной к свету и Баджи не видит его лица, пылающего от стыда.
ХабибуллаОтец Хабибуллы, Бахрам-бек, часто рассказывал сыну, что род их восходит к древнейшим властительным фамилиям Азербайджана.
Но в ту пору, когда Бахрам-бек с гордостью повествовал мальчику Хабибулле о величии предков, сам он был не более, чем «хурда-бек» – обедневший малоземельный помещик.
Одержимый манией величия, Бахрам-бек жестоко притеснял и обирал крестьян, находился с ними в непрестанной тяжбе из-за спорных участков, из-за права на воду, из-за всевозможных видов податей. Однажды в разгар полевых работ он закрыл принадлежащие ему оросительные каналы и дождался того, что крестьяне взбунтовались, захватили землю и, пригрозив убить, заставили его покинуть родные места. Угроза была серьезная – немало помещиков, обращавшихся с крестьянами подобно Бахрам-беку, были убиты. На чужбине Бахрам-бек заболел и умер.
Хабибулла в то время был воспитанником елисаветпольской гимназии. Опеку над несовершеннолетним взял на себя брат умершего. Он продолжал тяжбу с крестьянами, быстро высудил землю, прибрал к рукам наследство и столь же быстро проиграл его в карты, оставив опекаемого племянника без средств. Юноше едва удалось окончить гимназию.
Некоторое время Хабибулла скитался по родственникам и по соседям-помещикам, оказывавшим ему гостеприимство как сыну Бахрам-бека. Но вскоре Хабибулла понял, что, лишенный земли и денег, не имея возможности вести тот образ жизни, какой ведут состоятельные соседи, он невольно опускается до положения приживальщика. Кое-кто из родственников намекнул ему на это в весьма грубой форме.
Хабибулле было двадцать лет, он был горяч. Бекское высокомерие, воспитанное в нем отцом, заставило Хабибуллу тотчас ответить на оскорбление еще более резко и покинуть родные места. Одна, видно, судьба была у отца и сына!
Хабибулла решил ехать в Баку, где, рассказывали, люди за одну ночь становятся богачами, стоит лишь земле захотеть осчастливить человека, выбросив из своих недр нефтяной фонтан. Быть может, и ему посчастливится на этой новой земле? Уезжал Хабибулла со злым сердцем, затаив обиду на беков, которым не простил оскорблений, и ненависть к крестьянам, которых считал своими врагами.
Молодой человек, прибывший в Баку, был честолюбив. Он мечтал о деньгах и особенно о власти. Мечтал, вернувшись на родину, посмеяться над своими оскорбителями, отомстить убийцам отца, вырвать свое добро из рук разорителей и врагов. Он обладал некоторыми способностями, и они казались ему залогом осуществления его честолюбивых планов. Однако, как это часто бывает с честолюбцами, он был непрактичен. За десять с лишним лет, прожитых в Баку, он не только не разбогател, не приобрел власти, но даже не смог создать себе сколько-нибудь сносного существования и пребывал в постоянных поисках куска хлеба.
Труд он презирал и не был к нему приспособлен. Приходилось довольствоваться случайными заработками. Бойкое перо, которым он снискал себе известность еще в гимназии, он теперь время от времени использовал в местных газетах, выступая в качестве светского хроникера. Это давало ему возможность общаться с богачами, нередко с филантропами из Исмаилие, стремившимися огласить на страницах газет круглые суммы своих пожертвований, чтоб обеспечить себе уважение в глазах общества, кредит в деловом мире и славное место в саду аллаха. И так получилось, что если прежде судьба толкала Хабибуллу на путь приживальщика, то здесь, в Баку, она заставляла его прислуживать богачам-нефтепромышленникам, домовладельцам, судовладельцам, коммерсантам. С годами юношеская горячность Хабибуллы поостыла, бекское высокомерие было обито городскими богачами, он научился многое пропускать мимо ушей.
С виду Хабибулла стал смиренен, но всякий заглянувший к нему в душу, увидел бы, что честолюбие его не погасло. Часто Хабибулла с горечью думал, что будь Бахрам-бек жив и не случись этой беды с оросительными каналами, вся жизнь его пошла бы по иному руслу, спокойному и широкому.
По окончании гимназии он был бы послан отцом в Петербург или в Москву в университет. Так поступали обычно со своими сыновьями соседи-помещики, такие же, как Бахрам-бек. В университете он отдался бы наукам – приятно блистать в обществе знаниями. Он не такой чудак, как этот инженер Азизбеков из городской думы: с каким трудом удалось этому сыну каменщика поступить в Петербургский технологический институт, а он тотчас связался со студенческими революционными кружками, организовал демонстрацию из-за самоубийства какой-то студентки, заключенной в Петропавловскую крепость, и был дважды арестован… О нет, он, Хабибулла, не участвовал бы в беспорядках, не походил бы на тех азербайджанцев из бедных семей, к которым судьба в кои-то веки оказывалась милостива, открыв и для них двери высшего учебного заведения, и которые искушали судьбу, больше ссорясь с полицией, нежели занимаясь науками. Его, Хабибуллу, не арестовывали бы, не исключали, он бы с легкостью окончил университет.
Он стал бы юристом, судейским чиновником, может быть прокурором. Таков был путь тех, кого заботливые отцы отправляли в Петербург или в Москву учиться. Успех на новом пути пришел бы скоро – разве не отличался он еще в гимназии умением красиво и убедительно говорить? Какая карьера открылась бы перед ним! Кто знает, быть может, он стал бы депутатом Государственной думы от одной из восточных губерний Закавказского края. Разве он имел меньше данных, чем те, кто уверенно двигался по этим путям, шаг за шагом достигая цели? Разве он не был таким же беком, как и они?
Хабибулла считал, что он создан, чтоб управлять, повелевать своим народом, который, в представлении Хабибуллы, состоял из темной, невежественной массы – конечно, за исключением избранных, вроде него. Ведь он – бек. Само это слово означает у тюркских народов правитель, властитель. Именно беки, считал Хабибулла, созданы историей для того, чтобы управлять, повелевать. Его самолюбию льстило, когда к его имени прибавлялось это короткое «бек», подчеркивающее высокое происхождение обладателя имени. Его гордость бывала ущемлена, когда его именовали просто – Хабибулла. Хабибулла-бек! – это звучало совсем иначе, чем простонародное Хабибулла. Он, впрочем, надеялся на лучшие времена и порой, вдохновляясь своими сладостными мечтами, забывал, что он не только не властительный бек, но даже не хурда-бек, каким был его отец, а жалкий неудачник, снимающий в качестве квартиранта комнатку в семье мелкого русского чиновника.
Несколько лет назад к чиновнику этому явился Шамси с просьбой составить исковое заявление в суд. Хозяин оказался больным, и помочь просителю вы-звался квартирант. Шамси доверился Хабибулле – как-никак единоверец и спустя месяц получил по решению суда деньги, которые почти не рассчитывал получить. Вскоре в подобном же случае Шамси сам обратился к Хабибулле, и тот провел это новое дело столь же успешно. Шамси проникся к Хабибулле нежностью – он всегда проникался нежностью к людям, приносившим ему прибыль.
– Легкая у тебя рука! – сказал тогда Шамси одобрительно.
С этого дня он стал давать Хабибулле различные поручения.
Хабибулла подыскивал для Шамси выгодных покупателей, ездил на товарную станцию принимать и отправлять товары. Хабибулла писал для Шамси прошения и разные другие деловые письма: в городскую управу – о выдаче патента и предоставлении льгот; в военное ведомство – с предложением шерсти; в суд – с жалобой на должников-неплателыциков. Он выполнял попеременно роль маклера, приказчика, секретаря. Жалованья он не получал: Шамси предпочитал отделываться единовременными подачками – постоянные служащие, считал Шамси, обворовывают хозяев. Впрочем, Хабибулла выполнял все поручения под неусыпным контролем Шамси – у бедняка, считал Шамси, одно на уме: как бы обмануть богатого. Шамси был к Хабибулле несправедлив: в денежных расчетах тот не проявлял особой жадности и настойчивости, и Шамси не упускал случая пользоваться этим с выгодой для себя.
Мало-помалу Хабибулла завоевал доверие Шамси, стал ему необходим.
Кое-чего, правда, Хабибулла не умел делать, как ни старался Шамси обучить его: не умел заводить дружбу с овцеводами, не умел скупать шерсть на стойбищах и ковры в селениях у ковроделов, не умел торговаться с покупателями. Зато он нередко давал правильные общие указания насчет того, когда можно ждать повышения или падения цен, какой товар вдруг понадобится всем людям и, исчезнув с рынка, станет цениться на вес золота; какой, напротив, завалив рынок, станет дешевле ветра. Указания эти, если приложена была к ним торговая сметка, приносили в итоге немалую прибыль Шамси. И так повелось, что Шамси не принимал ни одного важного делового решения, не посоветовавшись предварительно с Хабибуллой.
Войдя в доверие к Шамси, Хабибулла стал давать советы не только деловые, но и в области семейной и личной жизни. Наряду с Абдул-Фатахом появился у Шамси второй друг.
Лишь им двоим – почтенному мулле хаджи Абдул-Фатаху и Хабибулле – доверял Шамси свои дела и мысли. Доверял, конечно, постольку, поскольку вообще разумно доверять людям, – недаром ведь говорится: если ты сам не сберег своей тайны, как же ты хочешь, чтобы ее сберег другой?
