Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Лев Вайсенберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 80 страниц)

Крысы

А Шамси, напротив, ворчал:

– Жить стало невмоготу!

Возьмем, например, воду. Прежде бывало, если нехватка воды в городе, заплатишь лишний гривенник кому нужно, и нанесут тебе воды с целое море, хотя б для других не осталось ни капли. А нынче, если нехватка, – выдают воду по карточкам. Полведра на человека, а этого очень мало, особенно теперь, когда наступают теплые дни и почтенному человеку необходимо два-три раза в день освежаться. Что он, грязный амбал, что ли, чтоб довольствоваться половиной ведра?

И это потому, что всех людей большевики на один аршин меряют. Больше того: как воду получать – так всем поровну, а как колодцы и водопроводы чистить и чинить да денежки выкладывать – тогда раскошеливайся домовладелец! Но и этого, оказывается, им мало: не починишь – грозят упечь на полгода в тюрьму или оштрафовать. Подумать только!..

А тут еще пошли эти реквизиции. Никто прежде и слова такого не слыхал: ре-кви-зиция! А теперь в одной только таможне реквизировано семнадцать тысяч пудов чая. Сами большевики писали об этом в своей же газете. Еще писали они в газете, что чай после развески будет роздан поровну всему населению. До чего же дошли люди в бесстыдстве, если рассказывают о таких своих делах! Хорошо еще, что у состоятельных людей хватает ума сделать запасы и что он сам – не будь дурак – припас больше пуда чая!

Было чему удивляться последнее время, но больше всего удивляло Шамси, что прижимать стали не только таких, как он, или чуть побогаче, – сам всесильный хаджи Зейнал-Абдин Тагиев не в силах был противостоять большевикам: обязали его сдавать ежедневно по двадцать тысяч аршин марли с его фабрики, которую, к слову сказать, не сегодня-завтра и вовсе отнимут. Двадцать тысяч аршин! Сколько же нужно иметь человеку, чтоб каждый день столько бросать на ветер? Обязать хаджи Зейнал-Абдин Тагиева! Это звучало почти столь же нелепо, как обязать солнце или море. И все же это была правда.

– Жить стало невмоготу! – с каждым днем все угрюмей ворчал Шамси.

Часто вспоминал он слова Хабибуллы о лодке с золотом.

«Не сумели мы перерезать канат, вот и горим!», – думал он с горечью.

Рана в плече стала уже заживать, перестала болеть, и не было особой нужды носить руку на перевязи. Но Шамси не спешил расстаться с черной шелковой повязкой, поддерживающей руку: казалось ему, что многие смотрят на него понимающе и сочувственно, и это наполняло его скорбной! гордостью человека, пострадавшего за правое дело. И облик его, прежде выражавший самодовольство, теперь стал выражать праведную скорбь.

Магазина Шамси не открывал, и времени у него теперь было достаточно, чтоб, сидя с Абдул-Фатахом за чаем, предаваться горестным размышлениям о торжестве большевиков. После исчезновения Хабибуллы мулла стал для Шамси единственным человеком, с которым молено было поговорить но душам.

В один из этих дней Абдул-Фатах сказал:

– Прежде наши глаза наполнялись слезами при виде развалин мечети Сынык-кала, но этого нашим врагам показалось мало: они разрушают теперь еще и другие наши мечети.

Он говорил неправду, во время мартовской схватки лишь слегка пострадал от огня с кораблей один из минаретов Таза-пир-мечети, – но Шамси не стал перечить и вздохнул:

– Аллах покарает их!

В присутствии муллы он уповал на бога с гораздо большей верой, чем в одиночестве.

– Покарает! – уверенно подтвердил Абдул-Фатах и многозначительно добавил: – Война, мой друг, еще не окончена!

Упрек почудился Шамси в последних словах – мулла, казалось, предлагал не столько уповать на аллаха, сколько действовать самому. Но при мысли о новых столкновениях Шамси с прежней силой ощутил боль в плече.

– Я уже пролил свою кровь за правое дело… – » сказал он, и губы его обиженно задрожали.

Абдул-Фатах покачал головой.

– Не проливать свою кровь я тебя призываю, мой друг, а напротив – ее сберечь.

– Что ты хочешь сказать?

– Опасно сейчас оставаться в городе – надо уехать!

Шамси горестно усмехнулся. Уехать? Расстаться с насиженным местом, домом, магазином, коврами? Скитаться на старости лет с семьей, как курд-кочевник? Нет, это никак невозможно!

– А как только смутное время пройдет – вернешься, – добавил Абдул-Фатах, читая мысли друга.

Шамси воздел глаза к небу.

– Кто знает, сколько оно продлится?

– Я знаю, – сказал Абдул-Фатах уверенно. – Недолго! Аллах не допустит, чтоб порядок вещей, испокон веков им установленный, был бы нарушен, а закон, этот порядок освящающий, попран большевиками.

Слова муллы казались убедительными, ласкали слух, но, наученный горьким опытом покорного следования советам Хабибуллы, Шамси сейчас старался быть осмотрительным.

– Почему же аллах до сих пор допускает? – спросил он.

Абдул-Фатах пропустил вопрос мимо ушей – уж слишком часто приходится ему объяснять земные невзгоды ссылками на гнев неба – и, понизив голос, промолвил:

– На помощь нам придет Турция!

Турция? Шамси вспомнил жалкий вид турецких пленных. Немногим они помогли в суровые мартовские дни!

– Сами-то они нуждаются в помощи, эти несчастные! – сказал он, и трудно было понять, чего в его голосе больше – жалости или презрения.

– Они эту помощь имеют: за их спиной Германия, – возразил Абдул-Фатах.

– Германия? – воскликнул Шамси благоговейно. И, как всегда, когда речь шла о Германии, расчувствовался: немало ковров отправляли туда в свое время, немалую извлекали прибыль!.. Но вдруг Шамси помрачнел: – Германия-то ведь далеко…

– Зато рука ее близко! Знаешь, кто помог в Дагестане имаму Гоцинскому вырвать Петровск у большевиков? Ему помогли в этом немецкие офицеры, они командовали турецкими пленными под Петровском, а руководил всем делом один немецкий полковник.

– Говорят, большевики уже выбили имама из Петровски и он ушел в горы, – осторожно заметил Шамси.

– Немцы помогут ему снова! – с уверенностью возразил Абдул-Фатах. – Говорят, что в Тифлис скоро прибудет много немецких солдат и офицеров… И здесь может начаться такое, по сравнению с чем недавние бои покажутся нам детской дракой!

Шамси опять ощутил боль в плече.

– Как же быть? – спросил он растерянно.

– Уехать, говорю тебе, надо, пока не поздно, и переждать в безопасном месте, пока не выкурят отсюда большевиков.

– Выезд из города большевиками запрещен – еще поймают и упекут в тюрьму! – упорствовал Шамси: уж очень ему не хотелось покидать насиженное место.

– Значит, надо уехать так, чтоб не поймали! – сказал Абдул-Фатах. – А за то, что ты нарушишь приказ врагов наших, аллах тебя только вознаградит.

Шамси хотел снова возразить: аллах аллахом, а большевики все же могут поймать и не вознаградят, но мулла его опередил.

– Ты, видно, забыл Балу-старшего и не хочешь оградить от бед Балу-младшего, – сказал он сурово.

Он, отец, забыл Балу-старшего и не хочет оградить от бед Балу-младшего? Посмел бы кто-нибудь другой бросить ему такой упрек! Да разве есть у него в жизни кто-либо дороже сына?!.

Снова и снова приводил Шамси доводы против отъезда. Он говорил жалобно, почти просяще, словно во власти Абдул-Фатаха было насильно заставить его уехать, расстаться со всем, что ему, Шамси, дорого. Но друг его был неумолим, и Шамси в конце концов согласился.

Он уедет.

Только куда?

На дачу?.. Шамси с умилением вспоминал прошлое лето, праздник примирения кровников и речи друзей о том, что все мусульмане братья – ученые и простые, богатые и бедные, хозяева и рабочие. Как хорошо было на даче прошлым летом! Но в этом году, говорят, там все по-другому: на сходках сельчане кричат, что истинные друзья их – большевики, какой бы нации эти большевики ни были, а что враги сельчан – ханы и беки, пусть даже они и мусульмане.

Подумать, как все вокруг перевернулось! Взять, к примеру, селение Мардакяны – красивое, хорошее селение с садами и виноградниками. А вот, поди ж, собрались многие из сельчан на сход и заявили, что хотят только советскую власть, написали об этом бумагу и подписались. А самое главное – лучшие дачи теперь отнимают для больниц и для школ и для всяких других большевистских затей. Как будто и без того мало этих больниц и школ, болеть и учиться можно дома! Неровен час, отнимут дачу и останешься с семьей на прибрежном песке, как дохлая рыба. Нет, ехать сейчас на дачу все равно что из огня – в полымя!

В какое-нибудь другое селение поблизости? Не лучшие дела, однако, рассказывают, творятся в Фатьмаи́, в Геокмалы́, в Ко́би и в других ближних селениях.

Куда-нибудь подальше?.. Но, к ужасу своему, Шамси узнал, что то же самое происходит во всем Бакинском уезде, и не только в Бакинском, но и в соседних уездах – в Кубинском и Ленкоранском, в Сальянском и Шемахинском.

Быть может, еще дальше – в Нагорный Карабах?.. Шамси вспоминал свою последнюю поездку, когда он выгодно купил и затем выгодно продал шерсть. Нагорный Карабах! Воздух там свежий, природа богатая. Прекрасны нагорья Карабаха!.. Нет там пока и советской власти… Но там, говорят, сейчас столкновения между армянами и мусульманами.

Нет, не на дачу, и не в соседние селения, и не в соседние уезды, и не в Нагорный Карабах следует уезжать! Ехать нужно туда, куда уехали пострадавшие от большевиков, – в Елисаветполь. Там, как известно, сейчас большевиков нет. Поселиться можно будет не в самом Елисаветполе, а в каком-нибудь селении поблизости – не подходит семье ковроторговца проводить лето в душном городе.

А как быть с домом, магазином, коврами?

Дом, разумеется, с собой не возьмешь, но добра следует взять возможно больше. Магазин тоже, конечно, с собой не возьмешь. А ковры? Невозможно таскать с собой эти огромные гяба и хали. Оставить их в магазине? Но кто же не знает «Ковровое дело Шамси Шамсиев», и, конечно, если хозяин уедет, не преминут растащить его добро. Оставить ковры у родственников? Еще откажутся потом, скажут, что в глаза этих ковров никогда не видели. У друзей? Хабибулла куда-то исчез; Абдул-Фатах сам, видно, здесь не засидится. Лихое настало время: два друга есть у человека, и ни один из них не в силах помочь!

Был, впрочем, у Шамси третий друг, к которому он не раз обращался в трудные времена. Друг этот не имел ушей, чтобы слушать лишнее, глаз – чтобы завидовать, языка – чтобы болтать. Он, пожалуй, был даже надежней первых двух. Не этот ли третий друг скрыл от полиции и сохранил хозяину тюки шерсти? Не он ли хранил оружие втайне до той поры, когда пришла нужда стрелять?.. Подвал! Сводчатый крепкий подвал с толстыми стенами, с зеленой, обитой железом дверью! Правда, большевики – не чета полиции, и к тому же теперь любому мальчишке известно, что в подвалах люди могут хранить оружие и добро, и, значит, нет уверенности, что этот третий друг сохранит ковры в целости. Но, так или иначе, где тот четвертый друг, который сохранил бы их надежней?..

Вечером, в сумерках, женщины принялись перетаскивать ковры из магазина в подвал дома. Всю семью – даже старшую жену – поставил Шамси на эту работу, потому что одной Баджи, как ее ни понукай, всего не перетащить, и еще потому, что дело шло о спасении богатства, которого нельзя доверять посторонним людям. Иной ковер оказывался столь тяжелым, что его приходилось нести, свернутым в трубу, всем четверым сразу, как бревно. Женщины жались к стенам домов, стараясь пройти незамеченными. Шамси шел поодаль. Завидя патруль, он предупреждал женщин, и те тесней прижимались к стенам или, проскользнув во двор незнакомого дома, с бьющимся от страха сердцем пережидали, пока патруль пройдет. А сердце Шамси колотилось от возмущения: до чего довели почтенного человека – свое же добро перетаскиваешь тайком, как краденое!

К полуночи ковры были благополучно водворены в подвал. В магазине же, для отвода глаз, чтоб не стали искать товар на дому, Шамси оставил несколько дешевеньких паласов, живописно расстелив их по всему магазину. Много ли большевики понимают в коврах? Заберут этот хлам и успокоятся!..

А как быть с Баджи?

Сперва Шамси решил взять ее с собой – женам нужна прислуга. Но, поразмыслив, раздумал: прислугу можно найти где угодно, оставлять же дом без всякого присмотра – неразумно. Придет, допустим, кто-либо с дурным намерением, станет ломиться в дверь. Если Баджи будет дома – она поднимет крик, сбегутся соседи, отгонят темных людей. Ведь даже смерть, говорят, можно отогнать, если только умеючи кричать! Дом, пожалуй, следует запереть на замок, а Баджи оставить внутри дома – незачем девке зря шляться по городу, пусть стережет дом. Вода, хотя и мутноватая, имеется в дворовом колодце, а еды в доме хватит на пять лет, если, конечно, не обжираться.

Шамси поделился своим решением с женами.

– Правильно! – одобрила Ана-ханум. – От этой дуры все равно толку мало.

Но Ругя возмутилась:

– Ты что, с ума спятил? Мало ли что может случиться?

Шамси наморщил лоб:

– Что же может случиться?

– А вдруг – пожар?

Шамси представил себе свое жилище, объятое пламенем. Как это ему раньше не пришло в голову?

– Верно… – сказал он смущенно. – Не сумеют открыть двери, сгорит все хозяйство!

– Да я не о хозяйстве! – закричала Ругя гневно. – Живую девку запереть на замок? Да ты в самом деле с ума спятил, старый!

Таким тоном Ругя говорила с Шамси впервые. Побуждало ли ее к этому доброе чувство к Баджи? Или хотелось ей доказать Ана-ханум, что и младшая жена – не последний человек в доме? Или, быть может, и ее коснулось живое дыхание нового?

– Ах, вот ты о чем… – сообразил наконец Шамси.

Пожалуй, Ругя права: еще сгорит девка, придут наводить следствие, хлопот потом не оберешься.

– Ладно, пусть запирается изнутри, – промолвил он, махнув рукой.

– Баджи нужно взять с собой! – стала настаивать Ругя. – Разве ты не обещал заботиться о ней, как о своей дочери?

Шамси показалось, что посягают на его авторитет. Он обозлился. Что эти бабы, в самом деле, вздумали его учить?

– Сказал, что не возьму, – значит, так и будет! – заорал он, выпучив глаза и побагровев.

Ругя поняла, что спорить бесполезно. Хорошо еще, что удалось уговорить не запирать девчонку!..

Начались сборы в путь.

– Теперь ты за нами не увяжешься, не припрешься вслед, как приперлась на дачу прошлым летом! – сказала Фатьма злорадно.

– Мне и здесь без вас будет неплохо! – ответила Баджи с притворной веселой улыбкой, хотя при мысли остаться одной в пустом доме ее охватывал страх.

Наконец наступил день отъезда.

Так как выезд из города был временно запрещен и на вокзале не выдавали билетов, решили, выехав вечером на фаэтонах, добраться до одной из ближайших станций, а там сесть на поезд. С Абдул-Фатахом условились встретиться на окраине города.

Семья разместилась на двух фаэтонах. Держа в руках ключ от подвала, Шамси отдавал Баджи последние распоряжения:

– Пуще всего – береги добро! Никого, никого не впускай, даже родственников. Теперь каждый только и норовит, как бы чужое добро отнять, даже у своего же брата мусульманина. А впустишь – узнаю, и тебе не поздоровится! Не посмотрю, что ты дочь Дадаша… – В голосе Шамси прозвучала угроза. – Ешь, пей сколько влезет, хотя зря, конечно, не объедайся, не то будешь в старости болеть животом.

«А сам, небось, обжираешься, хоть и болеешь!» – усмехнулась про себя Баджи.

Пора было ехать. Но Шамси медлил: трудно было расстаться с ключом от подвала.

Расстаться же с ключом было необходимо: завелись в последнее время в подвале крысы – видно, почуяли рис и сахар, и нужно было поручить Баджи вылавливать их крысоловкой – еще сегодня утром попалась в нее большая старая крыса; вдобавок подвал надо проветривать, иначе заведется там сырость, заплесневеют ковры, сгниют продукты. Возни с подвалом – как с малым дитятей, нужен глаз и глаз.

И Шамси пересилил себя и отдал ключ Баджи. Точно часть жизни отдал он ей вместе с этим ключом!

– Прошу тебя, дочка милая, сохрани добро наше… – произнес он вдруг дрогнувшим голосом, и хотя было уже темно, Баджи заметила, как блеснули в его глазах слезы.

«Трудно ему расстаться со своим домом – старый он человек», – подумала Баджи. Она вспомнила, как не хотелось отцу расставаться со своей комнатой в Черном городе, а ведь тот бедный кров не сравнить было с этим домом! И жалость к Шамси готова была коснуться ее сердца.

Но Баджи уже знала, что жалеть его она не должна: разве она не пожалела его однажды, когда он лежал раненый, окровавленный, и что ж он сказал в ответ, как ее обозвал?

«Как дом твой охранять, я тебе – дочка милая, а так только и слышишь: собачья дочь!» – подумала Баджи и отвела взгляд.

Шамси ждал ответа. Вид у него был злой и страдальческий одновременно. Баджи упрямо молчала. Шамси подал знак, фаэтоны тронулись.

– Эх, вы, крысы!.. – пробормотала Баджи вслед фаэтону.

Пожалуй, было в ее словах смысла больше, чем она подозревала: лодка с золотом, о которой в свое время с такой страстью разглагольствовал Хабибулла, была объята пламенем, и люди в лодке, по бурному морю перевозившие золото, метались, как крысы, стремясь спасти если не золото, то хотя бы самих себя.

Стук в дверь

Хорошо живется Баджи!

Никто не бьет ее, не ругает, никто ее не понукает.

И все, что в доме, – к ее услугам. Правда, большую часть вещей сгрудил Шамси в задней комнатке без окон и повесил на дверь два огромных замка, но всего добра в одну комнатку не собрать: не пролез в узкую дверь громоздкий станок Ругя, осталось на кухне немало посуды, забыли в галерее на веревке выстиранное платье Фатьмы. Можно, значит, самой попробовать выткать коврик, можно заняться стряпней на кухне, можно нарядиться в платье Фатьмы.

Но самое главное: ключ от подвала – в ее руках. А в подвале – помимо ковров и тюков шерсти – мешки с рисом, с сахаром, ящики с инжиром, изюмом, финиками – все, что душе угодно! Эх, дядя Шамси, – отдал такой ключ! Теперь-то она всего отведает, поживет в свое удовольствие!..

Баджи поселяется в комнате для гостей.

Целый день нежится она на мягкой подстилке, рассматривает гурий на потолке. Красивые, толстые! Вокруг подстилки – банки, мешки, посуда: лень каждый раз ходить в подвал и на кухню. У изголовья – ящик с финиками, протянуть руку – финик во рту!

«Ешь, пей, сколько влезет, – вспоминает Баджи слова Шамси, набивая рог финиками, запивая их чаем. – Вкусная штука эти финики, особенно с крепким сладким чаем! А насчет того, что на старости лет у меня живот разболится, – ты за него не беспокойся, смотри лучше за своим!»

Хорошо живется Баджи, хорошо… Но когда она задумывается о брате, сердце ее сжимается. Странный у нее брат! Пришел, нашумел, едва не затеял драку с Шамси – и снова не взял ее к себе. Сколько пятниц прошло с тех пор, а его все нет. О, если бы он пришел! Как она встретила бы его, угостила бы на славу!

Так проходит два дня. На третий день утром раздается стук дверной колотушки.

Баджи настораживается… Кто это может быть? «Впустишь – узнаю, тебе не поздоровится!» Никого, пожалуй, не впустит она!

Стук усиливается…

Это Юнус, приехав за Баджи, стучится в дверь дома.

– Заперлись, трусы! – ворчит он. – Не хотят впускать.

– Ты чего дверь ломаешь, дурак? – обрушивается вдруг на Юнуса из окна соседнего дома худая рябая старуха, известная в переулке по прозвищу Дилявер-хала – Языкастая. Ее, подобно Баджи, оставили стеречь дом. Только и осталось старухе – наблюдать из окна за жизнью соседей, злословить и переругиваться.

– Дядю своего пришел повидать, – отвечает Юнус.

– Уехал твой дядя. Ночью уехал – как вор!

– А женщины?

– Женщин ты захотел, долговязый? – усмехается Дилявер-хала. – Женщин ты поищи в садике, у ограды!

– Как же уехали, когда на двери нет замков? – допытывается Юнус.

– От таких разбойников, как ты, никакие замки не помогут! Уехали, говорю, и все!

Юнус видит, что от старухи толку не добиться, и снова принимается стучать. Тщетно. Может быть, в самом деле все уехали?

– Ведьма злая! – бормочет он уходя.

Стук прекратился. Баджи вслушивается в тишину. Однако ее разбирает любопытство: кто мог так настойчиво стучать? А вдруг кто-нибудь из друзей? Она спускается но лестнице, проходит двор, осторожно выходит в переулок.

– Дилявер-хала! – зовет она. – Эй, Дилявер-хала!

Старуха появляется в окне и не верит своим глазам: Баджи? Вот это так! Проглядела она, оказывается, что девчонка осталась дома!

– А ты, мышь, на мешках сидишь? – восклицает Дилявер-хала.

Баджи пропускает ее слова мимо ушей.

– Дилявер-хала, милая, к нам кто-то стучался. Не заметила, кто? – спрашивает она.

– Глухой сто призывов муллы с минарета пропустит! – отвечает старуха.

На лице у Баджи заискивающая улыбка: надо узнать все же, кто стучал.

– Я тебе фиников принесу, мягких, как раз для твоих зубов, только скажи, миленькая!

– А ты принеси сначала, – говорит Дилявер-хала – всякий норовит обмануть старого человека.

Баджи приносит пригоршню фиников. Старуха медленно жует беззубым ртом. На морщинистом лице – блаженство. Баджи терпеливо ждет.

– Приходил какой-то молодой, долговязый, – снисходит наконец Дилявер-хала.

– Молодой? Долговязый? – переспрашивает Баджи. И вмиг срывается с места и исчезает за углом.

– Все нынче сошли с ума! – бормочет Дилявер-хала, глядя на раскрытую настежь дверь дома Шамси.

Стремглав несется Баджи по кривым переулкам Крепости, всхлипывая от досады:

– Брат, брат… Конечно!..

Баджи рассчитывает настичь Юнуса у ближних крепостных ворот. Или, может быть, он прошел через другие ворота? Баджи мечется по Крепости от одних ворот к другим. Зачем понаделано в Крепости столько ворот!..

Баджи бежит к вокзалу. Запыхавшись, носится она но перрону, заглядывая в вагоны. Увы, увы!.. Протяжный гудок паровоза – и поезд трогается. Будь что будет!.. Подхватив рукой свою длинную юбку, Баджи вскакивает на подножку вагона.

Вышки… Промыслы… Идя с вокзала, Баджи старается вспомнить дорогу. Мясная лавка, старая продырявленная вышка, большая лужа. Бесконечно длинные ограды, похожие одна на другую. А где же промысел, на котором работает Юнус? Нелегко найти его среди этого леса вышек!

Баджи останавливает прохожих… Нет, никто не знает ее брата, никто не знает, где работает его друг Арам… Южные сумерки быстро сгущаются, и все страшнее становится заговаривать с незнакомыми людьми. Баджи устала, ноги у нее подкашиваются… Нет, ей не найти брата среди этого скопища вышек, среди этих каменных и проволочных оград!

Измученная Баджи возвращается в город. Понурив голову плетется она домой. И вдруг вспоминает, что оставила дверь дома открытой. Страх охватывает ее: добро разграблено – Шамси ее убьет! Собрав последние силы, Баджи вбегает в дом. Слава аллаху, всё на месте! Всё – даже финики!