Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 80 страниц)
Невеселые мысли одолевали Юнуса в вагоне поезда.
С «Апшерона», его, наверно, давно уволили – с такими, как он, теперь хозяева не церемонятся. Где найти новую работу? Как себя прокормить? И где жить? Прощай, казарма для бессемейных, три с лишним года служившая кровом, семьей, школой!
Юнус сидел хмурый. Но вот в окне вагона показались одиночные вышки, образовавшие вскоре сплошной темный лес, черная, пропитанная нефтью, изрезанная трубами земля, приземистые серые строения – жилища рабочих, – и сердце Юнуса забилось веселей. Знакомые, родные места!
Ну и встречу устроили Юнусу апшеронцы, едва он вошел в ворота промысла! Позавидовал бы такой встрече сам Нури-паша! Даже инженер Кулль и Министрац бросили ему несколько приветственных слов. Что же до товарищей по казарме, то от их мощных дружеских хлопков едва не распухло плечо.
– А где Газанфар?.. Арам? – спросил Юнус, не видя своих друзей среди обступивших его обитателей казармы.
– Все еще в тюрьме… – сокрушенно ответил ардебилец и опустил голову.
Юнус вздохнул.
– А семья Арама как живет? – спросил он.
– Плохо, конечно, ветвям без ствола, – сказал ардебилец и, вспомнив, как всегда, свою семью там, за мутным широким Араксом, тоже вздохнул.
– Розанна все же не отчаивается, – сказал кто-то. – Берет на дом стирать белье. А старшая дочка Сато – та поступила куда-то работать поломойкой.
– Да и райком им помогает, – заметил другой.
– Ну и мы сами жену Арама и его дочек в обиду не даем – чем можем стараемся помочь, – добавил третий.
– Молодцы! – воскликнул Юнус, растроганный и охваченный благодарностью, как если б помощь была оказана ему самому.
Юнус застал Розанну подле лохани с бельем. Всплеснув мыльными руками, Розанна горячо обняла Юнуса, и он в ответ поцеловал ее в плечо. Славная она, тетя Розанна, добрая, хотя и любит поворчать и поспорить с Арамом и его друзьями!
– Слава богу, что вернулся… – промолвила Розанна. – А вот…
Две слезы выкатились у нее из глаз, и нетрудно было понять, по ком эти слезы.
– Не расстраивайся, тетя Розанна. Придет день – Арам и Газанфар будут снова среди нас. Даю слово! – Юнус говорил убежденно, ему самому верилось, что так будет.
Вскоре вернулась с работы Сато. Завидя Юнуса, она радостно взвизгнула и кинулась к нему на шею.
Юнус на мгновенье смутился – при тете Розанне! – но Сато не дала ему времени размышлять. Пришлось Юнусу раскрыть объятия и крепко-крепко прижать ее к себе.
Как она выросла за это время, похорошела! Пожалуй, стала такая же красивая, как Баджи. Интересно, сколько ей лет? Она, кажется, ровесница Баджи, значит – ей лет пятнадцать.
В беседе быстро прошел час, другой. Стало смеркаться.
– Оставайся у нас! – предложила Розанна. – Хотя ты и длинный, места тебе на кушетке хватит!
Юнус встретился взглядом с Сато.
«Оставайся, конечно!» – говорил ее взгляд.
Юнус вспомнил тюремные стены, грязь, насекомых. Каким чистым, красивым, уютным казалось ему сейчас жилище Арама! Как хотелось продолжать беседу с Розанной и Сато! Какой отдых сулила мягкая кушетка! Но то ли застенчивость, то ли боязнь быть лишним не позволили ему согласиться. И, приложив обе руки к груди, как принято, когда благодарят от чистого сердца, он ответил:
– Спасибо, тетя Розанна… Большое спасибо… Но я не хочу вас стеснять, я найду, где жить и чем прокормиться.
Юнус прошел к буровой, в которой работал до ареста. Какова она сейчас, его буровая? Такая же грязная, пропитанная нефтью, покрытая пылью, с зияющими дырами в стенках! Юнус заглянул в тартальную будку. Там сидел незнакомый тартальщик. Юнус окинул его ревнивым взглядом и сухо поздоровался, но тут же опомнился – тартальщик ведь ни в чем не виноват – и обменялся с ним несколькими дружелюбными словами.
Сумерки между тем сгустились. Пора было подумать о крове. Юнус зашел в казарму проститься с товарищами.
– Никуда мы тебя отсюда не отпустим! – послышались голоса, едва он заговорил об уходе.
– А про это вы позабыли? – спросил Юнус, кивнув на табличку, вновь прибитую к стене. – Я ведь теперь на «Апшероне» вроде как бы посторонний. Не было бы у вас из-за меня неприятностей.
– Для кого посторонний, а для нас свой! – воскликнул старик кирмакинец.
– Бывали у нас времена потруднее, и то для друзей всегда находилось местечко, – добавил ардебилец.
– Пусть только попробует придраться Министрац – я ему голову отвинчу! – воскликнул Рагим и сделал со ответственное движение рукой.
Юнус улыбнулся:
– Ну что ж, если так…
Никогда не казалась Юнусу жесткая казарменная койка столь мягким и удобным ложем, как в эту ночь! Да, что ни говори, а «Апшерон» все же его родной дом!..
Наутро в казарму явился Министрац.
«Пришел гнать меня отсюда!» – угрюмо подумал Юнус.
Но Министрац, к удивлению Юнуса, поздоровался с ним за руку и стал расспрашивать о его здоровье, о здоровье сестры и о том, как ей живется.
Юнус отвечал нехотя.
– А когда на работу выйдешь? – спросил Министрац.
– Когда найду работу, тогда и выйду! – ответил Юнус холодно.
Министрац улыбнулся:
– Чего тебе искать, если она у тебя есть? Пожалуйста, становись в свою четырнадцатую буровую!
– А того, кто там сейчас работает, по шеям?
– Зачем же по шеям? И для него у нас работа найдется!
Министрац прочел в глазах Юнуса удивление и покровительственно добавил:
– Я всегда готов сделать тебе добро!
Юнус покривился:
– Милостей твоих мне не надо!
– Дело твое… – Министрац пожал плечами. – Только я тебе добра желаю. Смотри, потом пожалеешь, если сейчас не согласишься – работу теперь найти нелегко!
Когда Министрац вышел, ардебилец заметил:
– Это не ты, Юнус, у него милости просишь, а он у тебя: хочет с тебя первое жалованье содрать за устройство на работу, как содрал с того, который сейчас вместо тебя в четырнадцатой.
– Денег он у меня не получит! – решительно ответил Юнус.
В разговор вмешался старик кирмакинец:
– А я, друзья, так слышал, будто инженер Кулль приказал восстанавливать на работе всех, кто был раньше арестован и уволен.
– Вот это, надо думать, верней! – воскликнул Рагим. – Теперь, когда англичане убрались восвояси, хозяева стараются избегать ссор с нашим братом, подлаживаются к нам, боятся.
Зашла речь об англичанах-оккупантах. Их уже не было в Баку. Получив отпор со стороны советского народа, Красной Армии, империалисты Англии, Соединенных Штатов, Франции вынуждены были отозвать свои войска из Советской России. В связи с общим провалом вооруженной интервенции бесславно покинули английские войска и территорию Азербайджана, Баку.
Юнус вспомнил бурные майские дни, брошюры и листовки в пакете из Астрахани – и почувствовал гордость: как-никак и его, пусть малая, доля есть в этой борьбе с интервентами.
Немало было разговоров и об американцах.
Оказывается, что еще летом представитель американского нефтяного треста «Стандарт-Ойл» вел с мусаватским правительством переговоры о закупке в Баку ста тысяч пудов керосину. Сделка эта, правда, не состоялась – расстроил ее конкурирующий со «Стандарт-Ойлом» английский нефтяной трест «Шелл».
Эта неудача не остановила американцев. Выражая настроения американских капиталистов, делегация Соединенных Штатов на Парижской конференции любезно заявила мусаватским представителям, что Азербайджан – богатая страна и что в Штатах найдутся капиталы для разработки ее природных богатств.
И вот теперь американцы уже дотянулись до самого Баку. В эти дни прибыл сюда «верховный комиссар» американского правительства генерал Харборд в сопровождении многочисленной свиты. Его встретили на вокзале мусаватские министры и весь генералитет. В городе по приказу мусаватского правительства были вывешены наспех изготовленные флаги Соединенных Штатов. Искушенные в низкопоклонстве мусаватисты на этот раз превзошли самих себя.
Как и все другие американские миссии, посещавшие Азербайджан, так и эта миссия, с видом, преисполненным достоинства, возвестила, что она прибыла в Баку с целью ознакомления с состоянием промышленности, торговли, финансов страны, с целью изучения природных богатств края. Но народ уже понимал, что американцы просто-напросто стараются взять Баку под свой контроль, отторгнуть Азербайджан от Советской России.
И верно: прошло немного дней, и в городе стало известно, что Антанта уже не довольствуется установлением в Нахичевани американского генерал-губернаторства и полномочия «верховного комиссара» Антанты в Армении распространяет также на Грузию, на весь Азербайджан…
Да, многое изменилось за те месяцы, что Юнус сидел в тюрьме!..
Все советовали Юнусу восстановиться на работе, и он в ответ произнес:
– Придется мне, видно, снова вертеть тартальный барабан!
Он сказал это, словно подчиняясь необходимости – какая же, в самом деле, радость опять работать на хозяина? Но, к удивлению своему, ощутил удовлетворение и прилив сил: четыре месяца руки его бездельничали, и вот он снова будет работать в четырнадцатой буровой – той самой, которую сердце его не позволяло ему считать чужой!
«Лейли и Меджнун»– Если будешь хорошей женой, возьму тебя с собой в театр!
Как решился Теймур вымолвить эти слова? Ведь он знал, что азербайджанке нет доступа не только на сцену, но даже в зрительный зал, и что в театре бывают только немногие богатые и знатные азербайджанки, да и то в особых ложах, задрапированных прозрачной тканью, сквозь которую можно видеть сцену, самой оставаясь невидимой. Знал, наконец, Теймур и то, что любая чадра и драпировка плохо спасают от мужских взглядов женщину, перешагнувшую порог театра, и опасался, что взгляды мужчин коснутся Баджи, но вместе с тем хотел, чтоб видели, какая у него красавица жена, и чтоб завидовали ему.
«Если будешь хорошей женой, возьму тебя с собой в театр!» – долго звучит в ушах Баджи.
В театр?
В большой красивый дом, куда она однажды проводила артиста Гусейна и куда так мечтала попасть? В дом, где, как она слышала от Зийнет-ханум, поют, танцуют, что-то изображают? Неужели Теймур в самом деле возьмет ее с собой в театр?..
С утра до вечера мечтает Баджи об этом заветном дне. Идя на базар, она делает крюк, чтобы взглянуть на здание театра. Она пытается представить себе, что ее там ожидает. Наверно, что-нибудь еще более интересное, чем «шебих» – представления из жизни имама Хуссейна и его семидесяти приверженцев, какие показывают во дворах мечетей в десятый день месяца махаррам и какие ей довелось видеть однажды, заглянув через ограду мечети. Каждый день подходит Баджи к зданию театра, словно для того, чтобы удостовериться, что оно стоит на месте цело и невредимо.
Наконец долгожданный день наступает.
С утра Баджи не отходит от зеркала. Она примеряет все свои наряды и останавливается на яркой шелковой кофте, сборчатой юбке и алых туфельках с позолотой. Браслеты звенят на запястьях, все кольца нанизаны на пальцы.
Оглядывая себя в зеркале, Баджи остается довольна собой. Вот бы увидели ее Ана-ханум и Фатьма, пожалуй, не сразу узнали бы, а если б узнали – сошли бы с ума от зависти! Баджи берется за утюг, чтобы прогладить чадру. Вот жаль только, что вся красота будет упрятана под этой чадрой.
К дому Теймура подкатывает Рамазан.
На улице еще светло, но электрические фонарики на фаэтоне зажжены – для шика. Кони нетерпеливо бьют копытами. Восторг наполняет сердце Баджи: она поедет в театр на фаэтоне, как настоящая барыня! Баджи хочется шалить, дурачиться. Заметив, что Рамазан лихо крутит ус и не сводит с нее глаз, она слегка приоткрывает чадру и бросает ему в ответ лукавую улыбку.
Рамазан берется за вожжи, и кони вмиг доставляют супругов в театр.
Теймур ведет Баджи в задрапированную ложу Баджи садится в кресло и, прильнув к занавеске, рассматривает зрительным нал. Какое огромное помещение, больше мечети!
Занавес еще не поднят, но зал уже полон – в этот вечер идет излюбленная зрителями опера Узеира Гаджибекова «Лейли и Меджнун».
В театре жарко, душно, но особенно жарко и душно под чадрой в тесной ложе, задрапированной тюлем. Есть ли в зале женщины? Ни одной. Во всяком случае, в партере их не видно. И задрапированных лож очень мало. Это наполняет Баджи чувством собственного достоинства и гордостью.
– Видишь? – спрашивает Теймур, указывая на два незанятых кресла в первом ряду партера. На одном из кресел лежит папаха. – Это папаха Наджафа-Кули! – поясняет он благоговейным шепотом.
– А где же он сам? – спрашивает Баджи.
– Сегодня его в театре не будет, но горе тому, кто сядет на его место или хотя бы тронет папаху!
К удивлению Баджи, на другом конце первого ряда она видит подобную же картину: два незанятых кресла, на одном из них лежит папаха.
– А это чья, тоже Наджафа-Кули? – спрашивает Баджи.
Лицо Теймура выражает пренебрежение.
– Нет, это папаха Ашурбека.
Ашурбек – тоже кочи, соперник и лютый враг Наджафа-Кули. Оба они ревностные посетители театра. Их, правда, привлекает сюда не столько искусство, сколько возможность развлечься в зрительном зале.
Не успевает Баджи отвести взгляд от этих кресел, как в первых рядах партера поднимается возня – кто-то из шайки Ашурбека осмелился тронуть папаху Наджафа-Кули.
– Жди меня! – приказывает жене Теймур и, заперев ложу снаружи, спешит вниз, где уже столпились и ощерились друг против друга люди из шаек Наджафа-Кули и Ашурбека.
Начинается перебранка, она переходит в драку и поножовщину. Зрители в панике устремляются к выходу. Проклятые кочи! Не дадут спокойно посидеть в театре – подобные скандалы повторяются изо дня в день! Баджи в ужасе следит за происходящим: еще, чего доброго, начнется стрельба!
Но вот скандал прекратился. Теймур возвращается в ложу. Лицо его сияет удальством: люди из шайки Наджафа-Кули не только отстояли «честь папахи» своего вожака, но сбросили с кресла и затоптали дорогую папаху его соперника и врага.
Наконец, с опозданием на час, занавес поднимается. Взгляд Баджи прикован к сцене. Все в мире забыто.
Там, на сцене, прекрасная Лейли и юный Гейс, влюбленные друг в друга… Но почему так тревожно звучит музыка, почему так печальны песни, которые они поют? Родители Лейли сватают дочь за другого… Гейс потрясен, его объявляют безумным – Меджнуном – и он уходит в пустыню… Как весело все поют, танцуют и шутят на свадьбе Лейли, и только сама невеста невесела: ей слышится голос Меджнуна, упрекающего ее в измене… Проходят годы, судьба вновь сталкивает влюбленных, но безумный Меджнун уже не узнает своей любимой. Не вынеся страданий, Лейли падает замертво… Вот ее могила и надгробный камень. Сюда приходит Меджнун и печально поет о своей неугасимой любви.
Широко раскрытыми глазами, с замирающим сердцем следит Баджи за каждым движением на сцене. Как нежны и прекрасны песни Лейли!.. Роль Лейли исполняет мужчина. Он поет хорошо. Баджи в восторге. И все же… Разве может мужчина петь так, как поет о любви женщина?.. Баджи пылает гневом к родителям Лейли и Гейса, разлучившим два любящих сердца. Безумный блуждающий взгляд Меджнуна приводит Баджи в содрогание. Нет сил сдержать слезы, когда Меджнун поет на могиле Лейли…
Спектакль окончен. Супруги возвращаются домой пешком.
– Ну, как понравилось в театре? – спрашивает Теймур.
Взволнованная спектаклем, Баджи отвечает не сразу.
– Наверно, ничего не поняла! – бросает Теймур.
Баджи с трудом возвращается к действительности. О нет, она все хорошо поняла!
– А я думаю, что у тебя в голове было другое… продолжает Теймур многозначительно.
– Другое? Что же еще? – недоуменно спрашивает Баджи.
– Рамазан, фаэтонщик! Видел я, как вы переглядывались на улице!.. Точно Лейли и Меджнун! – Голос Теймура звучит злой издевкой.
Баджи вспоминает Рамазана на облучке, его нафабренные, лихо закрученные усы, наглый взгляд… Рамазан – Меджнун?.. Баджи разражается звонким смехом.
– Ты еще смеешься? – вспыхивает Теймур. – Не видать тебе больше театра. Никогда!
«Баджи пришла!»Бале нет еще семи лет, но он чувствует себя настоящим мужчиной.
Отворив входную дверь, он складывает ладони рупором и кричит наверх:
– Эй, женщины!
Ана-ханум, Фатьма и Ругя высовываются из окон галереи.
– Баджи? Баджи!
– Баджи пришла!
Сунув в рот Бале конфету, Баджи входит во двор. Все как прежде: сточная яма, мусорный ящик у входа, зеленая низкая дверь подвала с треугольным оконцем.
Все рады гостье. Скука, что ли, одолела всех без Баджи? Или просто опротивело целый день грызться между собой и хочется повидать свежего человека? Девчонка, что ни говори, умела потешить и развеселить. В сущности, не так уж плоха была она – среди бедных родственников бывают хуже.
Гостью забрасывают вопросами. Она отвечает степенно, неторопливо, как и надлежит отвечать настоящей гостье, а не бедной родственнице-служанке.
Что она ест? Как готовит? О, ест она вкусно, готовит хорошо – плов, нити, долма, пирожки…
– Этому ты у меня научилась! – самодовольно отмечает Ана-ханум.
Баджи снисходительно кивает: возможно!
Сколько денег дает ей муж на базар! Щедро дает, даже не считает!
– Конечно, деньги у него легкие, – замечает Ана-ханум со вздохом и мысленно добавляет: «Не то, что Шамси».
Баджи пропускает замечание мимо ушей: не стоит на эту тему говорить.
Бьет ли ее муж? Нет, не бьет.
– А подарки дарит? – любопытствует Фатьма.
– Разумеется, дарит… Вот!.. – Баджи протягивает руки с браслетами и кольцами: пусть позавидуют мамаша и дочка!
– А любит он тебя? – испытующе спрашивает Ругя.
Ана-ханум бросает на Ругя гневный взгляд: одно у нее в голове, у этой гусеницы, – любовь!
Баджи смущается:
– Говорит, что любит!.. Вот на днях взял он меня с собой в театр…
– В театр? – в один голос восклицают женщины. Уж не ослышались ли они? Не путает ли девчонка? Или, быть может, просто завралась?
– В театр, конечно! – подтверждает Баджи таким тоном, точно речь идет о чем-то привычном, повседневном.
– Неужели была там, где опера? – спрашивает Ругя, желая щегольнуть необычным словцом. Об опере Ругя слышала от одной русской соседки. Хорошо бы туда попасть! Впрочем, Ругя понимает, что об этом нелепо даже мечтать.
Баджи с достоинством подтверждает:
– В опере!
– Театр – это дом, где продажные бабы поют песни и пляшут перед мужчинами, – изрекает Ана-ханум.
– Ты ошибаешься, Ана-ханум, – возражает Баджи с видом превосходства: после посещения «Лейли и Меджнун» она считает себя знатоком театра.
– Какая же порядочная мусульманка станет танцевать перед чужими мужчинами? – настаивает Ана-ханум. – Вот несколько лет назад приезжала сюда из Тифлиса некая Шевкет и стала петь перед мужчинами в театре – будь он проклят! Ну, конечно, добрые мусульмане заставили закрыть такой театр, чтобы наши дочери от этой женщины не взяли дурного примера. Ее счастье, что уехала вовремя, – собирались закидать ее камнями.
– Танцуют-то в театре вовсе не мусульманки, а русские и армянки, – поправляет Баджи; это сообщил ей Теймур, когда на сцену вышли танцовщицы.
– Порядочные русские женщины или армянки тоже не станут кривляться перед чужими мужчинами, как базарные плясуны, – с уверенностью заявляет Ана-ханум. – А те, которых ты видела, так они за свое пение и пляски получают плату, и, значит, они и есть продажные.
Баджи вспоминает Петровскую площадь, колечко, которое хотел подарить ей за танцы красноармеец.
– А разве порядочным женщинам иной раз за пение или за танцы не дарят деньги или подарки – на свадьбах, скажем, или на праздниках? – говорит она.
– Это совсем другое дело!
– Какая разница?
Ана-ханум пытается объяснить.
– Да бросьте вы этот глупый спор! – прерывает ее Ругя. – Ты, Баджи, лучше расскажи, как там все происходит.
– Да, да, расскажи! – подхватывает Фатьма.
Ана-ханум сама падка до зрелищ. Шайтан с ними. В конце концов, продажные или порядочные эти танцовщицы, пусть в самом деле девчонка расскажет, как там все происходило.
– И правда, Баджи, повесели нас! – восклицает она.
«Повеселить?»
Баджи самой хочется поделиться впечатлениями от театра, похвастать перед женщинами, но она помнит, что дала себе слово не выполнять подобных требований Ана-ханум. Правда, Ана-ханум сейчас не приказывает ей, а только просит, а по своей воле почему бы ей, Баджи, не повеселить их? И Баджи интригующим тоном спрашивает:
– Хотите знать, что я видела в театре?
– Хотим, Баджи, золотце, миленькая, расскажи! – наперебой восклицают женщины.
– Ну, ладно, так и быть! – снисходит Баджи, польщенная упрашиваниями. – Садитесь сюда! – приказывает она.
Женщины усаживаются полукругом на указанное место. Баджи устраивает в углу комнаты нечто вроде сцены, используя в качестве занавеса свою чадру.
«Па какие глупости новую чадру портит!» – возмущается Ана-ханум, но высказаться вслух не решается: чего доброго, обидится девчонка и ничего не покажет.
– Слушайте! – торжественно объявляет Баджи из-за занавеса. – Смотрите!
Занавес отдергивается, и перед зрителями предстает Лейли.
Слух у Баджи отличный, она легко воспроизводит мелодию, слышанную в театре. А голос? Актер в театре пел громче, искусней, но разве может мужчина петь так, как поет о любви женщина? Разве может он играть влюбленную девушку? Баджи воображает, что она Лейли и любит Меджнуна, что она разлучена с любимым. Высоким нежным голосом поет Баджи печальную песню Лейли.
В глазах женщин – слезы. Даже Бала о чем-то загрустил.
Ах, Баджи, Баджи! До чего хорошо поет! Ай, шайтан ловкий, до чего хорошо играет!.. Все искренне хвалят Баджи, наперебой угощают ее вкусными вещами.
Окрыленная успехом, Баджи предлагает:
– Хотите, я вам расскажу одну интересную историю?
Разумеется, все хотят.
Жестикулируя, блестя глазами, повышая и понижая голос, Баджи рассказывает сюжет «Кавказского пленника». Все настолько увлечены, что появление Шамси не прерывает рассказа. Окончив, Баджи опускает глаза и ждет суждения слушателей. Женщины вопросительно поглядывают на Шамси и, в свою очередь, ждут, пока выскажется глава семьи.
Шамси собирается с мыслями.
– Откуда ты это знаешь? – спрашивает он наконец.
– Сама придумала! – отвечает Баджи, не моргнув глазом.
Все удивленно ахают: сама?!.
– Интересная история! – говорит Шамси снисходительно. – Но лучше бы не про русского офицера рассказывать, а про турецкого или персидского: неприлично как-то получается – черкешенка, мусульманка, и любит русского… А в остальном – хорошо! Молодец, Баджи! Не ожидал я от тебя…
Баджи сдерживает улыбку.
«Вот дурак старый! А сам же ругал и бил меня за эту книгу!»
Женщины с неподдельным восторгом поддакивают главе семьи:
– Молодец, Баджи! Ох, молодец!..
«И вы тоже дуры! – усмехается Баджи. – Из-за этой самой книги лаяли на меня как собаки!..»
Не слишком ли сурова Баджи к своим слушателям? Не слишком ли вскружил ей голову успех? Ведь рассказ-то им всем, что ни говори, поправился!
Каждую пятницу приходит Баджи в дом Шамси в гости к женщинам, и каждый раз ее просят, чтоб она спела им печальную песню Лейли – о любви и разлуке, и Баджи не заставляет упрашивать себя и каждый раз, пропев песню, видит на глазах у женщин слезы.
