Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 80 страниц)
К крепостным стенам вышел и Газанфар со своим отрядом.
Оставив позади себя баррикаду, с возгласом: «За власть Советов!» – Газанфар ринулся вперед, к крепостным стенам. Его высокая фигура, казалось, привлекла внимание мятежников – они усилили огонь.
Стреляли винтовки, отнятые мусаватистами у солдат русской армии, возвращавшихся с турецкого фронта на родину, и тайно доставленные в Баку; стреляли турецкие ружья с кинжальным штыком, скупленные в районах военных действий; стреляли тяжелые устаревшие широкоствольные берданки и даже дробовики, с какими ходят на мелкую дичь. Все пустили враги в ход, но теперь уже ничто не могло остановить натиск советских частей.
И видя, как вслед за Газанфаром устремились красногвардейцы, красноармейцы и дружинники-коммунисты на штурм стен Крепости, старых, толстых стен, которые вросли в землю и преграждали сейчас путь к новой жизни, – устремился на штурм этих стен и Юнус…
Решительное наступление советских отрядов внесло трах и смятение в лагерь мятежников. Помощь из окрестных селений и из Дагестана, на которую рассчитывали мусаватисты, не приходила, сопротивление их слабело. К полудню они предложили советским частям начать мирные переговоры.
Абдул-Фатах в числе других мулл разъезжал с белым флагом на фаэтоне, уговаривал непримиримых прекратить стрельбу – каждая капля крови правоверных дорога. Разве он не был всегда против вооруженных столкновений? Разве не читал проповеди по пятницам во дворе большой Таза-пир-мечети о мире и дружбе среди людей?
Хабибулла внезапно куда-то исчез…
Комитет революционной обороны предъявил мятежникам ультиматум: безоговорочно признать власть Бакинского совета, сдать оружие, вывести из города «дикую дивизию», открыть железнодорожный путь в обе стороны от Баку. Разгромленные контрреволюционеры вынуждены были принять ультиматум, и вслед за тем военные действия в городе прекратились.
Юнус поспешил вглубь Крепости – сейчас он заберет сестру с собой.
Стремясь сократить дорогу, Юнус двинулся по одному из узеньких, стиснутых домами проходов, какими изобилует Крепость и где с трудом могут разойтись два пешехода.
Едва он дошел до середины улички, как вдруг что-то низверглось на него с крыши дома. Юнус рванулся в сторону, прикрыв голову руками. Большой кусок карниза свалился ему на ногу.
От боли Юнус скорчился, но все же успел бросить взгляд на крышу и в выемке карниза увидел над собой лицо бородатого мужчины в папахе. Этот мусаватист, несмотря на то, что военные действия прекратились, притаился в засаде и столкнул на Юнуса тяжелый кусок карниза; в узком, стиснутом домами проходе орудовать было нетрудно.
– Попробуй двинуться дальше – там тебе еще подбавят, большевик! – послышалось с крыши.
Юнус схватился за револьвер, но голова бородача скрылась.
Юнус готов был ринуться в погоню – мусаватист, надо думать, сполз во двор, – но раненая нога подкосилась. Юнус едва не упал. Нет, с такой ногой этого негодяя не поймать!
Преодолевая боль, держа револьвер наготове, Юнус заковылял к дому Шамси. Но боль становилась нестерпимой. Пришлось остановиться и присесть. Подумать только: пробыть под нулями и не получить ни единой царапины, а теперь, когда мятеж подавлен, – такой удар! Будь они прокляты, эти вероломные псы-мусаватисты!
Стиснув зубы от боли и досады, Юнус заковылял назад.
«Через день-два нога поправится – я снова приеду в город и заберу Баджи», – утешал он себя, удаляясь от стен Крепости в сторону вокзала.
– Азербайджанцам будет теперь хорошо! – слышалось вокруг, как год назад, весной.
Но, как и тогда, думы и чувства при этом были у многих людей разные: радость и уверенность царили на промыслах и на заводах и растерянность и жажда мести – среди разбитых, бегущих к Елисаветполю мятежников.
Часть четвертая
Коммуна
Приветливо светит апрельское солнце на Апшероне, в Баку, но никогда еще не светило оно столь приветливо, как в этот апрель.
Так, во всяком случае, казалось рабочим на промыслах и на заводах, красноармейцам в казармах, морякам на пароходах и на военных кораблях. Так казалось Юнусу и Газанфару, Араму и Саше Филиппову и тете Марии.
Едва отгремели победные выстрелы мартовской схватки – развернулись новые события и дела. Комитет революционной обороны распустил ненавистную городскую думу, до последних дней во всем противодействовавшую Бакинскому совету. Нефтепромышленники, банки, торгово-промышленные общества были обложены налогом в пятьдесят миллионов рублей для нужд Красной Армии и в помощь бедноте, пострадавшей во время мартовских событий; получить эту сумму из цепких рук хозяев оказалось, правда, нелегко, но арест пяти представителей видных нефтепромышленных фирм возымел должное действие. Закрыты были антисоветские газеты, началась решительная борьба против всех, сеющих национальную рознь.
И рабочие, красноармейцы, моряки, все люди труда с радостью поняли: наконец Бакинский совет стал полновластным хозяином города.
Да, советская власть в Баку явно установилась, и создан был новый высший орган власти – Бакинский Совет Народных Комиссаров. В него вошли: Степан Шаумян – в качестве председателя и комиссара но внешним делам, Мешади Азизбеков – в качестве губернского комиссара, Джапаридзе, Фиолетов и другие испытанные большевики-бакинцы.
Апрель в этом году был действительно хорош, и тем досаднее было Юнусу, что больная нога приковала его к постели и позволяла видеть солнце только через запыленное окно: ушиб оказался серьезным, и врач настрого приказал лежать в постели.
Лежать?.. Попробуй-ка улежи спокойно в постели в такой апрель, когда тебе восемнадцать лет и когда такие дела творятся за окном! Особенно томительно это было днем, когда обитатели казармы находились на работе и приходилось коротать время в одиночестве. Впрочем, у многих и днем находилась свободная минута, чтоб навестить больного товарища.
Находился свободный часок и у Розанны и Сато, чтобы принести Юнусу обед. Не так уж он был вкусен, этот обед, – путь от хлебного Северного Кавказа, обычно снабжавшего Баку продуктами питания, был отрезан дагестанскими контрреволюционерами, и продовольственное положение города с каждым днем становилось трудней, но Юнусу этот обед казался праздничным: белая чистая скатерка, аккуратно нарезанный хлеб, умелые женские руки…
В один из апрельских вечеров в казарму для бессемейных пришел Арам.
Два дня назад Арама избрали в промыслово-заводский комитет «Апшерона» – подобные комитеты создавались теперь на всех предприятиях нефтяной промышленности для рабочего контроля над деятельностью промыслов и заводов, – и члены комитета обходили промысел, заглядывая во все уголки, присматриваясь к работе.
Вечер был теплый, ясный, обитатели казармы разошлись подышать свежим воздухом, и в помещении оставались, кроме Юнуса, только тарталыцик-ардебилец и Рагим, отдыхавшие на своих койках.
– Привет, товарищи! – поздоровался Арам, входя, и, задержавшись подле койки Юнуса, спросил его с дружеским участием: – Ну, герой, как твоя ножка?
Юнус смущенно отмахнулся: какой там герой – героями были другие! Посмотреть только, как вели себя Мамед Мамедъяров или Микоян, а Фиолетова не останавливало далее его слабое здоровье! Посмотреть, как дрался Газанфар, – особенно когда он выскочил из-за баррикады, закричал: «За власть Советов!» – и кинулся на штурм крепостных стен. Они вот в самом деле герои!.. А он, Юнус… Да если говорить начистоту, то он даже сплоховал: не хватило ума глядеть в оба, когда шел по уличкам Крепости, и заработал от мусаватиста карнизом по ноге. Герой!.. Быть может, Арам называет его так в насмешку, не без зависти, – ведь все-таки он, Юнус, побывал в самой гуще схватки? Нет! Надо думать, Арам просто дружески шутит.
– Из-за этой вот самой ножки я тебя еще не поздравил с избранием в комитет, – с досадой произнес Юнус, кивнув на свою забинтованную ногу. – Теперь – сердечно поздравляю!
– Спасибо, – ответил Арам, – спасибо!.. Только заслуга в этом не моя, а самих апшеронцев, что доверяют нам, большевикам, и выбирают во все комиссии и комитеты. – Арам присел на табуретку подле койки Юнуса и вытащил из кармана трубку и кисет.
Оглядев помещение казармы, освещенное тусклой лампочкой, он заметил:
– Неуютно вы здесь живете, друзья!
– А как здесь жить уютно? – спросил Юнус удивленно. – Пол – каменный, от форсунки – копоть, из разбитых окон – пыль.
Но Арам, покачивая головой, твердил:
– Неуютно, друзья, неуютно!
Юнусу стало обидно: немало труда отдавали он и его товарищи, чтобы привести помещение в порядок, а вот подите же – неуютно!
– Ну, и ты, Арам Христофорович, не в ханском дворце проживаешь! – сказал он усмехаясь.
– Все-таки…
– Когда буду иметь такую жену, как тетя Розанна, и такую дочку, как твоя Сато, – тоже буду жить уютней.
– Дай-то бог! А пока… – Арам снова оглядел помещение казармы и решительно завершил: – Пока все же надо заставить администрацию сделать ремонт – выбелить стены и потолок, покрасить рамы, вставить стекла, покрыть пол досками.
– Против этого ничего сказать нельзя! Нашим казарменным, несмотря на то, что они бессемейные и нехозяйственные, не сладко жить, как овцам в хлеву – они на администрацию поднажмут. А после того как сделают ремонт… – на лице у Юнуса появилась мечтательная улыбка. – Знаешь, Арам Христофорович, что я после этого сделаю?
– Нет, не знаю.
Послышался голос тартальщика-ардебильца:
– Да чего ж тут знать? Пригласит парень в гости свою сестру – он по ней дни и ночи тоскует, словно жених по невесте!
– Правильно, ардебилец! – воскликнул Юнус в ответ. – Приглашу, но только не в гости, а насовсем! Хватит ей работать служанкой у дядюшки – пусть поживет хозяйкой у брата. Вот, как только нога поправится, поеду за сестрой. Будет сестра жить здесь, рядом со мной, будем дышать одним воздухом, будем делить хлеб пополам… Долго ж мы были в разлуке! Может быть, правильно говорится, что брат в разлуке с сестрой – все равно что чужие.
Взгляд Юнуса упал на жестяную табличку, прибитую к стене: «Строго воспрещается родным и знакомым оставаться в казарме после 10 часов вечера. Администрация». Мечтательное выражение на лице исчезло.
– Помнишь? – спросил он, кивнув на табличку, и глаза его блеснули гневом.
Арам кивнул: еще бы не помнить! Кивнул и Рагим, все время молча прислушивавшийся к разговору. Поднявшись с койки, он подошел к табличке и, просунув под нее нож, оторвал от степы, согнул пополам и, крепко выругавшись, вышвырнул за дверь. На днях выкатили с «Апшерона» на тачке Министраца – туда же дорога и его чертовым законам!
«Зачем ты ломаешь?» – хотел остановить Рагима Арам, но вспомнив, как брат и сестра коротали холодную ночь на штабеле труб, промолчал: пусть казарменные отведут душу!
– Кто посмеет теперь запретить, чтоб сестра у меня жила? – спросил Юнус. – Как захочу, так и будет!
Арам раскурил трубку.
– А я так думаю, что кое-кто посмеет! – сказал он, выпустив дым.
– Кто же? – спросил Юнус с вызовом.
Арам помедлил и ответил:
– Хотя бы я!
– Ты? – воскликнул Юнус изумленно,
– Я, – невозмутимо подтвердил Арам.
– Ну, ты-то мне бы не запретил! – сказал Юнус со спокойной уверенностью. – Ты свой человек!
– Своих здесь немало. А как член промыслово-заводского комитета я обязан был бы так поступить.
Снова вмешался в разговор Рагим:
– Ты, Арам, еще без году неделя, как в комитете, а уже заносишься почище хозяина и Министраца… Член комитета! Да если бы ты или твой комитет по-смели бы так поступить с сестрой Юнуса, как поступил Министрам, то мы, казарменные, тебя и весь твой комитет… – Он не договорил и погрозил кулаком.
Арам в ответ едва не вспыхнул: дождался он со своими сединами, что свой же брат рабочий грозит ему кулаком! Этак, чего доброго, на промысле его скоро станут почитать за второго Министраца и в конце концов выкатят на тачке! Да, хлопот с этим промыслово-заводским комитетом, видать, не оберешься, да только теперь уж поздно отступать: сел, как говорится, на коня – надо ехать!
Он сдержал себя и ответил:
– Если на промыслах не будет порядка, мы не сможем добывать нефть!
Ардебилец махнул рукой:
– Нефть да нефть! Мне-то что с нее, с этой нефти? И так целый день торчишь в тартальной будке, не дождешься, пока придет сменный. Гоняешь желонку вверх и вниз, потому что надо есть и кормить семью свою в Ардебиле.
– Нет, ардебилец, нет! – возразил Арам. – Не знаешь ты разве, что, кроме Ардебиля, есть на свете такие города, как Петроград и Москва, и Иваново-Вознесенск, и другие? Но знаешь, что без нашего топлива, без нашего мазута, без наших смазочных масел нельзя пустить в ход петроградские, московские, иваново-вознесенские и другие фабрики и заводы России?
– Ну и пусть себе стоят!
– Если они будут стоять, нельзя будет снабдить людей одеждой, обувью. Без нашего топлива остановятся поезда и нельзя будет перебрасывать хлеб из урожайной местности в голодную, нельзя будет передвигать нашу революционную Красную Армию для защиты нашей республики. От бакинской нефти зависит участь Советской России, судьба рабочих, наша с вами судьба.
Ардебилец в ответ только пожал плечами.
– Мне-то что? – промолвил он равнодушно. – Я приехал сюда из-за Аракса на заработки. Семья у меня большая, восемь душ, все голодные. Заработаю – уеду назад за Араке, в родной Ардебиль, и поминай как звали!
Но Юнуса слова Арама задели за живое: впервые слышал он о нефти такие слова!
Да, он добывал нефть. По многу часов проводил в тесной тартальной будке, опуская в скважину и поднимая оттуда желонку. Участок, на котором он работал, был старый и отработанный, нефть залегала здесь в глубоких пластах, и нужно было немало времени, чтобы желонка, опустившись на сотни сажен и наполнившись нефтью, поднялась на поверхность. О чем только не передумает тарталыцик за это время, следя за дрожащим канатом, к которому прикреплена желонка? О хлебе насущном, о горькой доле своей, о семье, о лучших временах, которые – хочется верить – не за горами. И только меньше всего думает тарталыцик о самой нефти, хотя с каждым подъемом напоминает она ему о себе, обдавая внутренность буровой брызгами, словно грязными холодными плевками. Тартальщику – брызги, хозяину – нефть и денежки? Ну и пусть, в таком случае, о добыче нефти и размышляет сам хозяин!.. Но вот, оказывается, о добыче приходится задумываться и рабочему человеку: от нее, должно быть, в самом деле зависит судьба страны, судьба людей, его, Юнуса, судьба.
– Насчет нефти ты, может быть, и правильно говоришь, – признался Юнус. – Но скажи на милость, Арам Христофорович, чего это ты взъелся на мою сестру?
– Не взъелся я на нее, – ответил Арам примирительно. – Я только сказал, что, как член промысловозаводского комитета, я бы ей в казарме для бессемейных оставаться не разрешил. Ну, посуди сам: жить девушке в казарме для бессемейных мужчин – это непорядок!
– А где же ей жить? – спросил Юнус угрюмо.
– Жилищным вопросом сейчас занимается Бакинский совет. Уже есть постановление: реквизировать в центре города большие дома, в которых очень уж вольготно разместились бары, и заселить их людьми, не имеющими жилища. Да и здесь, на промыслах, этим вопросом занимается наш райсовет. А пока могла бы твоя сестра пожить в моей семье. Поверь, друг, ни я, ни Розанна, ни Сато твою сестру в обиду не дадим!
И было во взгляде Арама что-то столь доброе и родное, напомнившее Юнусу его отца, Дадаша, что сердце Юнуса дрогнуло. А ведь как не похож был приземистый Арам с его седой конной волос на высокого, худого, лысого Дадаша!
Был уже поздней вечер, когда Арам вышел из казармы. Большая круглая луна освещала черные силуэты вышек. В нескольких шагах от казармы Арам увидел на земле согнутую табличку. Он поднял ее, разогнул и по-хозяйски сунул в карман рваной куртки, сам еще не зная, для чего.
Много думал Юнус о своем разговоре с Арамом и пришел к выводу: Арам прав.
А тут как раз прибыла из России делегация Высшего Совета Народного Хозяйства – по вопросам нефти.
Делегаты посетили ряд промыслов, в том числе «Апшерон». В помещении конторы была организована встреча гостей с представителями администрации и с членами промыслово-заводского комитета. Из райкома партии был приглашен на встречу Газанфар. Что до владельцев промысла, то те от встречи благоразумно отказались: прошли времена, когда хозяевам можно было действовать в открытую, – для того теперь и оставили они на промыслах старую администрацию, чтобы стояла она на страже хозяйских интересов.
Прежде чем направиться в контору, Газанфар заглянул в казарму для бессемейных – проведать Юнуса; парень этого заслужил своим поведением во время подавления мятежа. Газанфар застал Юнуса ковыляющим по казарме – нога уже поправлялась. Что ж, тем лучше!
– Пойдем, Юнус, на встречу с питерцами! – предложил Газанфар. – Послушаем, что они нам расскажут, потолкуем о своих нуждах.
Упрашивать Юнуса не пришлось. Опираясь одной рукой на палку, другой – на крепкую руку Газанфара, он бодро заковылял к промысловой конторе.
Невеселые вести привезли в Баку делегаты из Совнархоза: к Донбассу подобрались немцы, Грозный отрезан от России северо-кавказской белогвардейщиной, в стране топливный кризис, каждая капля смазочного масла – на вес золота. Гости, однако, не склонны были унывать – они заявили, что рабочие Питера и Москвы смотрят на бакинцев с надеждой и призывают их дать побольше нефти России.
– Вон ее у вас сколько, этой нефти, – целые озера! – не то с восторгом, не то с укором воскликнул один из делегатов, кивнув на окно, за которым был виден наполненный до краев нефтяной амбар.
– Запасы у нас, в самом деле, не маленькие – миллионы и миллионы пудов, – как-то виновато заметил Арам. – Кстати, если говорить правду, добыча у нас с каждым днем все падает и падает…
– Напомню, что прежде она не падала, а росла! – вставил инженер Кулль с многозначительной улыбкой.
– А чем вы это объясняете? – спросил один из делегатов, обращаясь одновременно к Куллю и к Араму.
Ответил Арам:
– Прежде администрация стремилась добычу увеличить, а теперь только и делает, что всеми силами пытается ее сократить.
Кулль сощурился:
– А позвольте, Арам Христофорович, спросить вас, как члена промыслово-заводского комитета: для чего это администрации нужно?
– Очень просто! Хозяева саботируют производство, чтобы заставить нас, рабочих, признать их силу и порядки, а администрация смотрит хозяевам в рот, выполняя их волю. Только и всего.
Кулль иронически улыбнулся:
– Если это так, то что же спит ваш рабочий контроль? Ведь он, кажется, только для того и создан, чтобы вмешиваться в наши дела?
– Контроль наш не спит, и вам это, гражданин инженер, известно не хуже, чем нам, – ответил Арам. – Да только контроля этого теперь уже недостаточно! Помните, месяца два тому назад большевики говорили, что преодолеть саботаж нефтепромышленников можно только одним путем – национализировав нефтяную промышленность? Тогда, правда, осуществление этой национализации было признано несколько преждевременным. Теперь – дело иное! Пора нам взять пример с Питера и Москвы и с других городов России – делегаты нам хорошо рассказали, как там такие дела делаются. Пора нам взять все нефтяное хозяйство в свои руки! И, надо думать, не сегодня-завтра наш Совнарком издаст подходящий декрет!
Его слова вызвали одобрительные возгласы со стороны членов промыслово-заводского комитета. Незаметным кивком головы одобрил Арама и Газанфар. Едва не присоединил свой голос и Юнус – хорошо говорит его друг Арам! – но он сдержал себя: не за тем привел его сюда Газанфар, чтобы он вмешивался в такие серьезные разговоры.
И только представители администрации не склонны были соглашаться.
Их точку зрения опять выразил инженер Кулль.
– Нефтяной вопрос, господа, – сказал он, – не так прост, как это кажется на первый взгляд, особенно для тех, кто не имеет опыта управления нефтяным хозяйством. В Петрограде и в Москве национализация касалась заводов и фабрик, в которых все хозяйство находится в одном месте, уже давно сконцентрировано в одних руках, и там не составляет труда заменить одного хозяина другим, или, как теперь выражаются, национализировать. Совсем иначе обстоит дело здесь, на нефтепромыслах: нефтяное хозяйство Баку раскинулось на десятки верст, имеет сотни хозяев, разобщено…
Кулль готов был продолжать, но Газанфар его перебил:
– Неправильно вы говорите, инженер Кулль, совершенно неправильно! Товарищ Ленин еще полгода назад писал, что нефтяное дело уже обобществлено в огромных размерах предыдущим развитием капитализма. Учтите, в статье Ленина так и сказано: в огромных! Еще полгода назад товарищ Ленин подчеркивал, что несколько нефтяных королей ворочают сотнями миллионов и собирают сказочные прибыли с нефтяного дела и что само дело уже организовано фактически, технически, общественно в государственных масштабах, уже ведется это дело сотнями рабочих, служащих и инженеров. Вы, как инженер и администратор, должны это сами хорошо знать. А если не знаете – внимательно прочтите статью товарища Ленина «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» – она вышла отдельной брошюрой еще осенью прошлого года. Я могу дать вам ее прочесть – будет для вас небесполезно.
Газанфар воодушевился – сам он внимательно изучил эту статью, в которой Лениным был практически поставлен вопрос о национализации нефтяной промышленности, и указания Ленина теперь, в борьбе за национализацию, служили Газанфару, как и всем большевикам-бакинцам, путеводным маяком.
– Еще полгода назад, – продолжал Газанфар, – товарищ Ленин говорил, что национализация возможна сразу и обязательна для революционно-демократического государства, особенно когда оно переживает величайший кризис, когда надо во что бы то ни стало сберегать народный труд и увеличивать производство топлива. Товарищ Ленин предлагал объявить войну нефтяным королям, конфисковать их имущество, издав насчет этого декрет, и строго наказывать за противодействие и оттяжку национализации нефтяного дела… – Газанфар бросил взгляд в сторону, где сидели представители администрации. – Но если так обстояло дело еще прошлой осенью, когда живо было Временное правительство и верховодили министры-капиталисты, то сейчас, когда в Бакинском Совнаркоме наши товарищи – Степан Шаумян, и Мешади Азизбеков, и Фиолетов, – когда же, как не сейчас, осуществить мудрые и справедливые ленинские слова?
Снова раздался взрыв одобрительных возгласов со стороны членов промыслово-заводского комитета – еще более громкий, чем прежде. И теперь уже и Юнус не устоял перед тем, чтобы не присоединить к ним свой голос.
Но представителей администрации было не так легко убедить.
– Это политика! – сказал Кулль, покривившись, – А я – инженер и политикой заниматься не хочу!
– Политикой, инженер Кулль, занимаются теперь все – хотят они того или не хотят! – возразил Газанфар. – И вы, инженер Кулль, занимаетесь, хоть не желаете в этом признаться. Только нам бы хотелось, чтобы вы придерживались той политики, какой придерживаемся насчет национализации нефтяной промышленности мы, большевики, и работали бы по-нашему.
– Как умею, так и работаю! – буркнул Кулль.
Газанфар долго сдерживал раздражение против Кулля – он знал Кулля давно и давно недолюбливал его, но тут Газанфара прорвало:
– Надо работать не так, «как умеете», а так, как необходимо сейчас работать! Понятно, инженер Кулль?..
Долго длилась беседа апшеронцев с делегатами из Совнаркома, и много было разговоров и споров о добыче нефти и о национализации, и под конец члены промыслово-заводского комитета и представители администрации крепко сцепились между собой.
Не все в этих разговорах, спорах и ссорах понял Юнус, но одно стало для него после этой встречи ясным: не сплоховали его друзья и гости-питерцы в споре с администрацией – национализация, видать, в самом деле, не за горами!
В казарму Юнус возвращался, весело напевая. Нога, казалось, перестала болеть.
