Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 45 (всего у книги 80 страниц)
В один из первых дней ноября, в необычный час, собралась за столом семья Арама.
Глава семьи – с неразлучной трубкой в зубах, Сато – с листом бумаги и карандашом.
– Ну что ж, дочка, записывай! – молвил Арам, открывая семейный совет. Он пыхнул трубкой и тут же с привычной опаской взглянул на Розанну.
Чудеса!
Никогда не думали они, что у них так много родственников, свойственников, друзей, товарищей по работе, которых хотелось бы видеть у себя за праздничным столом в день близящейся годовщины Великого Октября.
Сато назвала с десяток имен – подруг и сослуживцев по Дому культуры, Кнарик, не желая отставать от старшей сестры, – столько же своих подруг по школе. Вот уже два десятка человек! А у Розанны? Мало, что ли, у нее родичей, да к тому же, как водится, обидчивых, и друзей-соседок, которых тоже нужно уважить? И, наконец, у самого Арама, прожившего на промыслах сорок лет? Да у него на каждом шагу товарищи и друзья!
Пригласить хочется многих, но нужно считаться с тем, что мала квартира и всех не разместить. Если даже попросить у соседей второй стол и приставить к своему – все равно мест не хватит. Придется, видно, произвести тщательный отбор гостей. Семейный совет судит, рядит, кого-то вычеркивает, снова включает и под конец, так и не справившись с задачей, решает: пусть приходит, кто хочет, – для хороших людей дверь дома всегда открыта, а дурные люди вряд ли празднуют такой славный день, как годовщина великого Октября.
Правильно, оказывается, решил семейный совет!
Едва наступило утро торжественного дня, стали приходить люди – поздравить Арама и его домочадцев с праздником. И хотя квартира в этот день не стала просторней, чем в день семейного совета, места для всех гостей хватило, как, впрочем, всегда хватает места для хороших людей среди друзей.
Все были празднично одеты.
Хозяин – в белом воротничке, с галстуком, завязанном, правда, не слишком привычной рукой. Хозяйка – в добротном синем шерстяном платье, слегка пахнувшем нафталином.
А старшая дочь Сато? Но ее простыми словами не описать! В светло-золеном новеньком платье, гибкая, тонкая, с алым цветком в гладко зачесанных волосах, она сама, как цветок, выделялась среди подруг – так, во всяком случае, казалось Юнусу. И так же это казалось Кнарик, в подражание старшей сестре воткнувшей цветок в свои взлохмаченные, иссиня-черные кудри.
Все, все принарядились – хозяева и гости.
Даже старик кирмакинец и ардебилец, обычно не щеголявшие нарядами, в этот день радовали глаз: кирмакинец явился в новой папахе, ардебилец в новых ярко-желтых башмаках, с виду, пожалуй, не слишком изящных, но бесспорно готовых долго и верно служить их владельцу. Спасибо промысловому комитету: не позабыли там в этот торжественный день старательных работников, порадовали их подарками!
О чем говорили за праздничным столом? О многом. И, конечно, затронули промысловые дела – таков уж здешний люд!
Немало толковали и о глубоких насосах. Да, неплохая штука эти насосы, теперь это ясно даже глупцам. А ведь поначалу сколько было недоверия и сомнений у стариков!
Кирмакинец, внимательно прислушивавшийся к беседе, обиделся: спорить не приходится, немало теперь сделано хорошего, такого, чего людям и не снилось, но, если быть справедливым, то люди и в прежнее время не были такими глупыми, как их теперь изображает молодежь.
– Много нынче об этих глубоких насосах толкуют, а если сказать правду, так я такие насосы видел еще тогда, когда сам был молодым! – буркнул он и, обведя взглядом сидевших за столом, указал заскорузлым пальцем на Юнуса: – Моложе, чем он!
Все переглянулись. Моложе, чем Юнус? Странно! Ведь Юнусу сейчас лет двадцать семь, двадцать восемь, а кирмакинцу много за семьдесят, и выходит, значит, что он видел глубокие насосы еще с полвека назад? Быть того не может!
– Не у тебя ли, старик, в Кир-Маки, где ты ведром на гнилой веревке таскал нефть из колодца, видел ты эти глубокие насосы? – подтрунил над своим другом сидевший рядом ардебилец.
Кирмакинец стоял на своем:
– Говорю, что видел, – значит, видел!
– Не верится что-то!
– Не верится, потому что тебя в ту пору на свете не было!
Взгляды присутствующих обратились к Араму: он хотя и моложе кирмакинца, но все же человек в летах – немало на своем веку повидал, – может быть, он разрешит спор?
Арам неторопливо раскурил трубку:
– Признаться, не помню, чтоб видел я в давние годы глубокие насосы… – начал он. Не желая, однако, ставить в неловкое положение старика, и притом своего гостя, он дипломатически добавил: – Правда, лета наши с дедушкой кирмакинцем уже немалые, и многого из прошлого не упомнишь.
Ответ этот кирмакинца не удовлетворил.
– Ты, Арам, помоложе меня и, может быть, не видел, а я видел! – настаивал он.
Ардебилец покрутил пальцем у виска и сказал:
– Ты, дед, что-то путаешь, это у тебя, видно в голове мешается от старости.
– Это у вас, у ардебильцев, башка с детства слабая, а я хорошо помню с того часа, как впервые открыл глаза! – в сердцах вскричал кирмакинец.
Пришла пора вмешаться Газанфару.
– Скажу вам, товарищи, что уже не впервые слышу от стариков, что пятьдесят лет назад видели они в наших краях глубокие насосы, – сказал он. – Поначалу мне тоже не верилось, но позже я узнал, что именно в те далекие времена делались здесь опыты с такими насосами, но неудачные, и решили тогда господа нефтепромышленники, что применять в наших краях глубокие насосы невозможно.
– А в чем трудности заключались, не знаешь? – поинтересовался Юнус.
– Точно не скажу, но, кажется, нефтепромышленники считали, что препятствуют работе насосов глубокие пески.
– Так же думал и инженер Кулль!
– Именно!.. – повернувшись к кирмакинцу, Газанфар дружески спросил: – Так ты, старик, о тех, что ли, насосах вспоминал?
Кирмакинец удовлетворенно закивал головой:
– О тех, о тех!
– Выходит, значит, что ты прав!
Ободренный словами Газанфара, кирмакинец воскликнул:
– Вот я и говорю, что нечего вам, сынки, бахвалиться – деды и отцы ваши не хуже вас в нефтяном деле понимали!
Но с этим Газанфар согласиться не захотел.
– Не хуже, ты говоришь? – переспросил он с хитринкой. – Но ведь хозяева-то прежние от глубоких насосов отказались – испугались рыхлых песков. А мы? Мы стали с песками бороться, применили, как сам знаешь, фильтры. И выходит, значит, что есть нам чем гордиться, если сравнить с тем, что было. Так ведь, отец? Только добавлю: гордиться, а не бахвалиться!
Старик развел руками: ну разве с таким человеком, как Газанфар, можно не согласиться? Все он до тонкости знает, понимает и, вдобавок, умеет толком объяснить человеку…
Славно было в этот день в доме Арама за праздничным столом, обильно, вкусно было угощение!
И особенно понравился всем шашлык, приготовленный хозяином. С утра сходил Арам на базар, купил баранью заднюю ногу, отделил мякоть, нарезал, посолил, посыпал перцем, мелко накрошенным луком, полил уксусом, лимонным соком и, поставив на три часа в холодок, чтоб мясо промариновалось, насадил эти куски баранины на вертела. Разжег затем в укромном уголке позади дома мангал-жаровню и принялся жарить баранину, повертывая вертела над раскаленными углями. А когда пришла пора, потчевал гостей, как заправский кебабчи, тупым концом ножа снимая с вертелов шипящий шашлык, ловко накладывая его в тарелки и следя, чтоб не пренебрегли приправой – гранатовым соком, молодым барбарисом. Немало было выпито за этим шашлыком красного кюрдамирского, немало было сказано при этом, по доброму кавказскому обычаю, красивых пышных тостов в честь гостей и хозяев, немало прозвучало шуток, веселого смеха. Да, не женское это дело – готовить шашлык и угощать им гостей!
Не забыта была за праздничным столом и Баджи, занятая в этот день в спектакле и не имевшая возможности прийти, – не такие люди здесь собрались, чтоб забыть старых друзей! Надо думать, придет время, Баджи порадует своим искусством тех, кто в этот день не был в театре. А пока – и гости и хозяева не раз поднимали за здоровье и за успехи Баджи стаканы с красным кюрдамирским…
Славно было в этот день в доме Арама за праздничным столом, обильно, вкусно было угощение!..
Но не только едой, как бы обильна и вкусна она ни была; и не только тостами, как бы искренни и красивы ни казались они тем, к кому обращены; и не только смехом, как бы весел он ни был, жив настоящий человек. Есть у него всегда немало забот, беспокойных стремлений и тревог, и если б не было всего этого, быть может и не стать бы ему настоящим человеком.
Заговорили о международном положении.
– Теперь никто не посмеет на нас напасть, разделаем всех под орех! – воинственно выкрикнул один из гостей помоложе, которому красное кюрдамирское разгорячило голову.
Что-то знакомое, хотя и далекое, послышалось Юнусу в этих словах. Ну, конечно же!
– Помню, – начал Юнус, – было это лет десять назад, вскоре после того, как разгромили контру в Шемахе, Ленкорани, Сальянах, Кубе. Вот так же сидели друзья за этим столом у Арама Христофоровича и тети Розанны и так же толковали о международном положении, о будущем.
– Ты, мне помнится, хватил тогда лишку и стал хорохориться! – с усмешкой вставила Розанна, услышав свое имя.
– Именно так, тетя Розанна, именно так! – подхватил Юнус, словно сам собирался сказать о том лее. – От того лишку мозги у меня пошли набекрень, и я стал заноситься, кричал, что никто уже не посмеет на нас напасть. Правда, нашлись тогда здравые люди – вправили мне мозги… – Юнус бросил взгляд на Арама и Газанфара. Спасибо, что образумили!.. Разбитая контра вскоре призвала на помощь немцев, турок, англичан, американцев, и много еще рабочей крови пролилось тогда в борьбе за Баку, за Советский Азербайджан,
Наступило молчание. Арам глубоко вздохнул:
– Тяжелые были времена…
– Но кое-кому они приходились по душе, да и сейчас есть люди, которые стараются вернуть нас к тем временам, – заметил Газанфар. – Поглядите, товарищи, что творится в мире в последнее время! Налетели мерзавцы на наш «Аркос» в Лондоне, на наши полпредства в Берлине, Пекине, Шанхае, Тяньцзине, спровоцировали нас к разрыву отношений с Англией. Эти негодяи дошли до того, что убили в Варшаве нашего посла, товарища Войкова, бросили в Ленинграде в Деловом клубе бомбу. Приходится думать, что они еще не раз на нас нападут. Но только все это до поры до времени – как говорится, волк своим воем на себя же накличет беду. Враги наши раз от разу будут делаться слабее, а мы – сильнее. А пройдут два-три десятка лет, и к нашей правде примкнет много люден, много народов!
Все зашумели:
– Да будет так!..
Гости засиделись допоздна.
Когда все разошлись, Розанна сказала:
– Хорошо было у нас сегодня, вот бы так каждый день!
Арам самодовольно пыхнул трубкой и, словно в ответ своим мыслям, промолвил:
– Да, народ у нас неплохой!
Начав убирать со стола, Розанна спросила:
– Что ты скажешь, Арам, если я предложу Юнусу столоваться у нас? Он ведь теперь один.
– Скажу, что умно придумала. Сама знаешь, Юнус для нас – родной человек.
– Назначим ему небольшую плату за стол и…
Арам нахмурился:
– У нас, Розанна, не кухмистерская, чтоб брать за обеды деньги! Юнус ответит нам так, как сам найдет нужным.
Розанна смутилась, покраснела. Неужели Арам не понимает, с какой целью заговорила она о деньгах? Ну, раз не понимает, придется ему объяснить.
– Юнус – гордый малый и столоваться бесплатно не согласится.
– Ну и пусть ходит гордец по столовкам или сам себе стряпает, а я денег брать за обеды не позволю! – в сердцах воскликнул Арам. Он вдруг рассердился, будто Юнус и впрямь нанес ему обиду. – Чудак он какой-то, этот Юнус, – не видит разве, что к нему относятся, как к сыну? Еще чего не хватало – брать деньги за обед!
Арам сердито запыхтел трубкой.
Розанна молча собрала посуду, вынесла в кухню. Арам встретился взглядом с Сато, помогавшей матери убирать со стола, прочел в ее взгляде беспокойство. Конечно, ему только показалось, что цветок в ее волосах вдруг поблек, увял.
Когда Розанна вернулась, Арам, смягчившись, промолвил:
– Ну, ладно… Пусть ходит обедать, а там видно будет.
Теперь Сато стояла к нему спиной, и он не видел ее лица, но почувствовал, что беспокойство в ее взгляде сменилось радостью, а цветок, казалось, вновь ожил…
Пусть ходит обедать?
Мог ли Арам, давая свое согласие, предположить, что спустя месяц за этим же столом откроется его глазам нечто такое, чего он не знал о своей старшей дочке? Ничего дурного, впрочем, господь упаси!
Признаться, его удивил и Юнус. Хорош тихоня! Оказывается, малый давно влюблен в Сато, добился у девчонки ответных чувств, и теперь у них на уме одно: совместная жизнь до гроба. Вот уж поистине слепы отцы!
Был ли Арам недоволен тем, что так неожиданно открылось его глазам? Скорее, он был смущен: ему, как это часто бывает с отцами, казалось, что его дочь, несмотря на свои двадцать два года, – девочка. Сато не сравнить с ее сверстницами, с Баджи, скажем, – та жила без родителей, в людях, прошла нелегкую жизнь в замужестве. А что знала его Сато? Отчий дом и библиотеку. А вот теперь, как говорится, совместная жизнь до гроба!
Арам вспомнил свои юные годы, первую любовь. Разве не так же, как Юнус, твердил он, что будет любить свою избранницу всю жизнь? Правда, слова его сбылись: и в молодые годы и в зрелые не мог он даже представить себе, что разлюбит Розанну, а тем более теперь, когда ему под шестьдесят… Впрочем, как иначе? Разумом он, пожалуй, понимает, что есть, наверно, женщины не хуже его Розанны – она и поворчать любит, и жестоко разлучает с трубкой, – но сердцем, сердцем он до сих пор твердо знает, что лучшей женщины ему во всем свете не найти.
Хорошо, если б Сато и этот тихоня Юнус прожили жизнь в таком ладу и счастье, как он с Розанной!
Кто же прав?Не успела Баджи обжиться у костюмерши, как вновь довелось ей побывать на промыслах – с выездным спектаклем «Тетка Чарлея».
Играли в Доме культуры – там, где несколько месяцев назад был выпускной спектакль техникума. Так же, как тогда, явились друзья, знакомые: не упустить же такой случай – увидеть Баджи на сцене!
И, как тогда, сквозь квадратный глазок в занавесе Баджи видела: вот Арам с семейством и, конечно, тут же Юнус; вот Газанфар с Ругя и Балой; вот старик кирмакинец и ардебилец; вот бывшие обитатели «казармы для бессемейных мусульман», почти все успевшие обзавестись семьями, и множество, множество других – незнакомых.
Баджи понимала: всем любопытно увидеть на сцене актрису азербайджанку, да и к тому же сестру апшеронца Юнуса. Не каждый день доводится увидеть такое! Что ж, она покажет своим друзьям апшеронцам, всему рабочему люду, что не попусту прошло у нее время с той поры, как она выступила здесь впервые в «Визире»!
Кого только не было в этот вечер в зрительном зале!
Был здесь даже инженер Кулль. Под вечер, удвоив обычную порцию спиртного, он вышел пройтись и, проходя мимо Дома культуры, остановился у входа, привлеченный большой, ярко освещенной афишей о «Тетке Чарлея».
Кулль вспомнил, что видел эту пьесу много лет назад в одном из лондонских театров. Забавная комедия! Интересно, черт возьми, посмотреть, как выглядит эта пьеса здесь. Любопытно было бы взглянуть на ту хорошенькую азербайджаночку, сестру этого назойливого малого из промыслово-ремонтной мастерской, – судя по разговорам, уловленным утром на промысле, актриса азербайджанка, участвующая в сегодняшнем спектакле, не кто иная, как она.
Спиртное подчас диктует быстрые и неожиданные решения. Сейчас оно подтолкнуло инженера Кулля к билетной кассе. И Кулль не раскаялся: сидя в зрительном зале, он искренне смеялся, хотя далеко не все понимал, о чем говорили на сцене. Смешило его, однако, не столько развитие действия пьесы, сколько то, каким искаженным изображался на сцене быт Англии и как нелепо выглядели англичане. Впрочем, он снисходительно одобрял спектакль: похвально уже одно то, что здешний темный рабочий люд начинает приобщаться к европейской культуре.
Да, было чему посмеяться в этот вечер людям, наполнившим зрительный зал Дома культуры, хотя и не по той причине, по которой смеялся инженер Кулль.
В значительной мере тому способствовала игра Сейфуллы: стоило ему появиться на сцене, как в зале возникал веселый шепот, вскоре переходивший в смех, а затем и в безудержный хохот.
Сейфулла и впрямь выглядел чрезвычайно комично в женском платье, в соломенной шляпке с вуалью. По ходу действия он прыгал из окна, падал со стула, опрокидывал на себя стол с посудой, неуклюжим галопом проносился по сцене, показывая мужские брюки из-под женского платья. В этот вечер Сейфулла превзошел самого себя. Куда девались его годы?
Зато со сцены он возвращался за кулисы, тяжело дыша, мокрый от пота, правда, с торжествующим видом победителя.
«Ну, кто же был прав? – говорил весь его вид. – Вы убедились теперь, чего хочет публика? Простой рабочий люд хочет развлечься после трудового дня, похохотать вволю – вот и все!»
С Сейфуллой не спорили: судя по тому, что в этот вечер происходило в зрительном зале, казалось, что так оно и есть.
Выездные спектакли на промыслах не столь уж часты, и благодарным любопытным зрителям не хочется сразу по окончании спектакля расставаться с теми, к го только что радовал их со сцены.
Обычно вокруг актеров собирается народ, расспрашивают о театре, о профессии актера, порой критикуют, спорят. Нередко но пути к вокзалу движутся вместе с актерами большие группы попутчиков, затем мало-помалу тают, рассеиваются.
В этот вечер, однако, кучка людей, сопровождавшая Баджи, не таяла, не рассеивалась: разве можно не проводить Баджи до самого вокзала, не усадить в вагон электрички, не помахать на прощание рукой!
По дороге друзья говорили о спектакле, расхвали-вали его участников, особенно игру Баджи. Приятно, радостно было слышать такое! Но вдруг Баджи показалось, что говорилось это не столько потому, что понравился спектакль, сколько из любезности, из чувства дружбы к ней самой.
– А ты, дедушка, что скажешь? – обратилась она к старику кирмакинцу, ковылявшему рядом.
– Я?.. Что скажу?.. – замялся старик, застигнутый врасплох, и развел руками. – Я в этом деле судья плохой… Спроси лучше кого-нибудь, кто грамотней и умней.
Баджи поняла, что он уклоняется от ответа, стала настаивать:
– А ты все же скажи! Не ты ли когда-то говорил, что за правдой готов пойти на край света? А теперь готов от нее бежать?
– Ну, если так… – старик помедлил, затрудняясь высказать свою мысль. – Что-то не понял я, дочка, к чему вся эта беготня мужчины в женском платье? И еще не пойму я: почему и другие носятся по сцене, как шуты базарные, и не видят того, что ясней ясного – что мужчина этот в юбке совсем не тетка?
– Так ведь это же, дедушка, комедия!
– Комедия?..
Кирмакинец впервые услышал это слово и уж конечно не разбирался в жанрах драматургии. Пришлось Баджи, как бог на душу положит, объяснить, что это слово означает.
– А в прошлый раз про визиря и про его жен – тоже была комедия? – спросил старик в раздумье.
– Тоже!
– Мне, по правде сказать, та больше понравилась… – промолвил кирмакинец виновато. – Я тогда вволю посмеялся, глядя на визиря и на его жен, и потом еще не раз о них вспоминал и снова смеялся.
Его друг ардебилец, явно с ним соглашаясь, что бывало не часто, добавил:
– И говорили-то сегодня как-то малопонятно – все смахивало на турецкий лад!
Он произнес это тоном осуждения: видно, крепко засел в его памяти тот язык, который слышал он из уст Нури-паши и Вали-бея и на котором так неумело пытался говорить хозяин «Апшерона» Мухтар-ага.
Баджи нахмурилась: оказывается, ни кирмакинцу, ни ардебильцу пьеса не понравилась. Остальные спутники смущенно приумолкли, и Баджи показалось, что они в глубине души того же мнения, что эти двое.
Однако нашлись и защитники спектакля:
– Уж больно вы, товарищи, судьи строгие! – прервав молчание, воскликнула Ругя с упреком. – Это у тебя, старик, в Кир-Маки, или у тебя в твоем Ардебиле посещал ты театры лучше и веселей?
Ардебилец вспыхнул:
– Ты моего Ардебиля не трогай!
– Ну и ты наш бакинский театр не задевай!
А старик кирмакинец только печально покачал головой: часто же его попрекают за тот прежний Кир-Маки! А чем он, старик, виноват, что там в те времена не то что театр, а даже канатный плясун никогда не появлялся? Бывало, спасибо скажешь, если кто-нибудь из рабочих веселую песенку затянет!
На вокзале, в ожидании электрички, участники спектакля и провожающие объединились, разговор стал общим.
– Помню, лет двадцать назад приезжала в наш район труппа «Товарищества мусульманских артистов» со спектаклем «Медный рудник», – говорил Газанфар. – Вы, товарищ Сейфулла, наверно, знаете эту пьесу?
Сейфулла с важностью кивнул:
– Мне ли не знать: я сам в ней играл!
– Замечательная была пьеса, не правда ли? Как ярко показывала она положение рабочих, их нищету, бесправие! Как остро бичевала соглашательство и попрошайничество отсталых рабочих, их рабское чувство и религиозный фанатизм! А с какой страстью призывала эта пьеса к борьбе против насилия и беззакония, к осознанию человеческого достоинства трудового народа! Замечательная была пьеса!
Газанфар говорил с увлечением, и было в его словах и тоне нечто такое, что, казалось, бросало тень на «Тетку Чарлея» и что заставило Сейфуллу возразить:
– Может быть, подобные пьесы нужны были в ту пору, но теперь – другие времена.
– Другие, уважаемый Сейфулла, другие, согласен с вами! Но товарищ Ленин учит нас, что борьба за сочувствие большинства трудящихся не прекращается с завоеванием власти пролетариатом. Борьба продолжается, хотя в иных формах, – значит, и теперь необходимо нам большое, настоящее революционное искусство!
Кто-то из присутствующих постарше заметил, что «Медный рудник» в свое время настолько взволновал рабочих, что они своими силами поставили эту пьесу в рабочем драматическом кружке.
– Да ведь ты, Газанфар, сам играл в тех спектаклях, и, помнится, очень хорошо это у тебя получалось, тебя после спектакля даже качали! – воскликнул Арам, не подозревая, в какое смущение введет своего друга.
Баджи удивленно взглянула на Газанфара… Играл на сцене? И хорошо получалось? Впрочем, когда дело касалось Газанфара, удивляться не приходилось: вот уже много лет, как она знает этого человека, жила рядом с ним по соседству, в одном доме, а вот то и дело открываешь в нем такое, чего никак нельзя было предполагать.
– Случалось, грешным делом, играл. – признался Газанфар и, словно оправдываясь, добавил: – Но ведь не я один, да и то по необходимости… Вспоминаю покойного нашего друга Ханлара – как-то заболел актер, исполнявший роль в спектакле «Хаджи Гамбар», и Ханлар его заменил… Ведь мы, рабочие люди, считали, да и сейчас считаем, сцену не забавой, а важным общественно-политическим делом.
Баджи насторожилась: не в бровь, а в глаз Сейфулле! Интересно, что он скажет в ответ?
Но Сейфулла не стал возражать: ни к чему! Этот Газанфар, по-видимому не глуп, но он не человек искусства, а партийный работник, а у таких людей, когда они рассуждают об искусстве, в голове одно – идеология. Их не переубедить! Хватит с него, с Сейфуллы, подобных разговоров в театре.
К словам Газанфара внимательно прислушивался и Юнус. Да, он, как и многие другие в зрительном зале, до слез смеялся, глядя, что вытворяет в женском платье и шляпке этот Сейфулла. И все же Газанфар, пожалуй, нрав – ведь у каждого рабочего человека есть много серьезных вопросов, и было бы хорошо, если бы театр помогал эти вопросы решать. Юнус вдруг вспомнил о Кулле, об этой волоките с рабочим изобретательством и еще о многих других промысловых делах. Чем помогает рабочему человеку такая пьеса, как эта «Тетка»? Да ровным счетом ничем!
Подошла электричка. Актеры с шумом устремились в вагон.
Несмотря на поздний час, там было много народу – возвращались с вечерней смены рабочие, живущие в городе. Кое-кто готов был уступить Баджи место, но она осталась стоять в тамбуре.
Электричка плавно тронулась, мелькнули на перроне дружеские лица, поднятые руки и шапки провожающих, яркие станционные огни. Поезд легко набрал скорость.
Дверь из тамбура в вагон была полуоткрыта, и до Баджи доносились голоса товарищей. То и дело к ним присоединялись голоса случайных попутчиков, еще не успевших задремать в этот поздний час после работы и склонных потолковать с встретившимися им необычными пассажирами.
– Мы за такую пьесу, которая всем нужна и интересна! – слышался голос Виктора Ивановича.
– На всех, дорогой худрук, не угодишь, – звучал в ответ голос Сейфуллы. – Уж я-то нашу вздорную публику знаю – поверьте мне!
– Не угождать нашему зрителю призываю я, а побеждать его – силой правды и таланта!
– А разве мы не победили его сегодня – смехом?
– Из того, что зал смеялся, вы заключили, что пьеса и спектакль имели подлинный успех?
– Разумеется!
– Это глубокая ошибка! Как часто люди искренне смеются во время спектакля, но уже в гардеробной, у вешалки, вдруг неожиданно изрекают: «Пустая вещь!», «Нежизненно!» Да, сидя в зале, они находились под обаянием игры актеров и смеялись, подсознательно веря драматургу и театру, что те приведут их к каким-то интересным выводам о жизни. Но, поскольку этого не случилось, зритель выносит театру суровый приговор. К сожалению, этого приговора актер обычно не слышит.
Баджи вздрогнула: разве не так получилось сегодня? Но только она, Баджи, по дороге на вокзал слышала этот приговор собственными ушами…
– Ты чего губы надула? – послышался вдруг подле нее голос Телли.
Баджи не ответила. Уткнувшись к окно, она с преувеличенным вниманием вглядывалась в ночную мглу.
– Впервые вижу тебя такой мрачной! Обиделась, что ли, на кого-нибудь?
– Да, право же, ничего…
Телли покачала головой: нет, здесь что-то неладно! Интересно узнать, в чем дело? Набравшись терпения, Телли принялась допытываться.
– Только всего? – с облегчением и несколько разочарованно воскликнула она, узнав, что тревожит подругу.
– А по-твоему – мало? Неужели недостаточно, что рабочие нас раскритиковали?
– Я больше слушала, как нам аплодировали! – Телли покровительственно обняла Баджи за плечи. – Пойми, не наше это дело – заботиться о том, какие пьесы нужны рабочим.
– А чье же?
– Тех, кто составляет и утверждает репертуар – Наркомпроса, управления театрами. Что же до нашей «Тетки Чарлея», то мне известно, что эту пьесу рекомендовал сам Хабибулла-бек.
Так вот, оказывается, кого нужно благодарить за эту злосчастную «Тетку»!
– Ну и что ж из того, что Хабибулла-бек? – спросила Баджи с вызовом.
Глаза Телли широко раскрылись:
– Уж не хочешь ли ты сказать, что разбираешься в этих делах лучше, чем он?
– Я хочу сказать, что эта глупая «Тетка» нашему зрителю не нужна!
Телли махнула рукой, отошла. Странная она все же, эта Баджи! Придумывает себе всяческие беды, неприятности, расстраивается по пустякам и других баламутит…
Электричка неслась сквозь ночь. Прильнув к окну, Баджи всматривалась в огни промыслов, заводов.
Где-то там, в Черном городе, стоял знакомый «фирменный дом» в тридцать два окна, где-то там находился завод, ворота которого некогда охранял ее отец, сторож Дадаш.
В тамбур доносились знакомые голоса – кто-то продолжал спорить о пьесе, о спектакле. Но Баджи не вслушивалась. Теперь все о «Тетке Чарлея» стало для нее ясным. И Баджи испытывала стыд – будто она обманула тех, кто хотел в нее верить и верил.
