Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 49 (всего у книги 80 страниц)
Не слишком ли рискованно поступала Ляля-ханум, столь широко и открыто приглашая людей в свой дом?
За показным радушием и гостеприимством хозяйки скрывались настороженность и холодный расчет: чем шире раскрыты двери дома, тем трудней заподозрить тайну в его стенах.
Гости, которых Ляля-ханум приглашала с внешне равной приветливостью, незаметно, но деловито делились ею на группы, причем располагались они как бы по концентрическим кругам.
В большой, внешний, самый дальний от хозяйки круг легко входили люди без особой рекомендации – такие, как Сейфулла, Телли, Чингиз, Юсуф Агаевич. В средний круг доступ был ограничен, и туда попадали люди, заслуживавшие большего доверия – такие, как Хабибулла.
И был, наконец, третий, самый близкий к хозяйке, малый круг, который насчитывал всего лишь несколько человек и доступ в который для всех прочих был исключен. Здесь были люди, поддерживавшие связь с мусаватистами-эмигрантами и выполнявшие их поручения не за страх, а за совесть. Время от времени они собирались в квартире Ляли-ханум без лишних глаз – ознакомиться с сообщениями из-за границы, наметить план действий, распределить роли в ожидании лучших времен.
Уже давно догадывался Хабибулла о существовании такого круга, мечтал туда попасть, по только теперь, после данного Ляле-ханум и беку Шамхорскому согласия занять место директора театра, он, к радости своей, увидел, что дверь сезама распахнулась наконец и перед ним.
Вскоре, однако, тщеславию его был нанесен чувствительный укол: на одно из собраний малого круга был приглашен также инженер Кулль, и невольно напрашивался нелестный вывод, что он, Хабибулла-бек, верный сын партии мусават, заслуживает не большего доверия, чем этот пьяница инженер.
Не успел Кулль сесть за стол и оглядеться, как перед ним оказалась бутылка, оплетенная соломкой, вместительная хрустальная рюмка и блюдечко с тонко нарезанными ломтиками лимона и сахарной пудрой. А вслед за тем посыпались на Кулля расспросы о положении дел на промыслах – кому, как не промысловому инженеру, знать об этом лучше других?
Ответы инженера не порадовали присутствующих.
– К сожалению, мы больше разговариваем и поглощаем чай за гостеприимным столом нашей славной хозяйки Ляли-ханум, нежели боремся с нашими врагами! – угрюмо промолвил бек Шамхорский, выслушав Кулля.
В ответ прозвучал унылый голос Мухтар-аги:
– А что же нам делать?
– Что делать?.. – Огромное одутловатое лицо бека раздулось, казалось, до предела, широкая ладонь сжалась в мощный кулак, готовый обрушиться на хрупкий столик с фарфоровым чайным сервизом, вдребезги разбить его. – Что делать, спрашиваете вы? Поджигать! Взрывать! Топить! Разве в свое время не пылали наши усадьбы, подожженные мужиками, которых подбили к бунту большевики? Пусть же теперь, в отместку большевикам, пылают их нефтепромыслы, лежат в развалинах их дома, идут ко дну их пароходы! С советской властью, с большевиками нужно бороться только огнем и мечом!
Казалось, бек обращал свои слова не столько к Мухтар-аге и всем присутствующим, сколько к самому Куллю.
Не преминул высказать свои соображения и Хабибулла – попав наконец в малый круг, он теперь не упускал случая поораторствовать, считая, что этим укрепляет здесь свое положение. Однако сейчас им руководило нечто большее, и начал он издалека.
– Поскольку инженер Кулль рассказывал нам главным образом о том районе, где я некогда действовал в качестве агитатора-мусаватиста и который мне хорошо знаком, я считаю своим долгом напомнить, что народец в этом районе подозрительнейший, хитрейший и вреднейший, и с ним необходимо соблюдать сугубую осторожность.
И Хабибулла принялся рассказывать о трудностях, с какими он в свое время сталкивался на «Апшероне», и о неудачах, которые он там претерпевал. Он рисовал те трудности и неудачи в самых мрачных красках и при этом чуть ли не восхищаясь бдительностью и политической прозорливостью апшеронцев, умевших вовремя разгадать и сорвать планы мусаватистов. И присутствующие, неоднократно слышавшие хвастливые разглагольствования Хабибуллы о его деятельности на промыслах, только диву давались: он ли это – самовлюбленный, самодовольный Хабибулла-бек, всегда представлявший все свои действия в наивыгоднейшем для себя свете?
– Пусть меня извинит уважаемый бек Шамхорский, – учтиво, но настойчиво продолжал Хабибулла, – если скажу, что методы, которые он предлагает, – малодейственные и, ко всему, весьма рискованные. Ну, подожжет наш человек промысел, – а что из этого получится? Потушат пожар – теперь это делается умело, быстро, – разыщут виновного – это теперь тоже, к сожалению, умеют делать – и уничтожат нашего человека, а с ним заодно, быть может, и многих других полезных, верных нам людей. Только всего!
– Вы, что же, предлагаете отказаться от нанесения материального ущерба советской власти, большевикам, на том лишь основании, что в таких делах имеется риск? – тяжело задышав, спросил бек Шамхорский. Он был возмущен: не успел этот горе-журналист попасть в избранный круг, как принялся учить именно тех, у кого есть все основания учить именно его самого! – Вам следовало бы, дорогой друг, брать пример смелости у наших беков-провинциалов, когда они защищали свои законные права против бунтующих мужиков!
– Я сам из тех краев – вы это знаете, – но нужно быть справедливым и к тем, кто проливал свою кровь за торжество мусавата здесь, в Баку, в марте восемнадцатого года, – с обидой в голосе сказал Хабибулла.
– Без толку ее проливали! – буркнул бек.
– Не с меньшим толком, чем те, кто не смог справиться с мужиками! – огрызнулся Хабибулла.
Его щуплая фигурка рядом с грузной тушей бека Шамхорского казалась ничтожной, но в эту минуту все в ней дышало воинственным пылом, бросало вызов беку.
Страсти готовы были разгореться, но Ляля-ханум строго прервала спорящих:
– Постыдитесь, друзья: сейчас не время для взаимных горестных упреков! Хватит!
Возможно, Ляля-ханум была права. Однако существо спора задело всех, и большинство встало на сторону Хабибуллы.
В самом деле: хорошо почтенному беку взывать к столь решительным действиям, поскольку ему нечего терять – его национализированную землю нельзя ни сжечь, ни взорвать, ни потопить; но разве могут пойти на такие дела нефтепромышленники, домовладельцы, судохозяева, видящие свое добро хотя и находящееся в руках большевиков, но по сей день целое и невредимое, а кое в чем даже приумноженное? Поджигать? Взрывать? Топить? Неужели участью для их имущества должны быть пепел, руины, сумрак морского дна? Нет, конечно, это не метод борьбы! Нужно искать другие пути, быть может, не столь эффектные с виду, но по сути дела более действенные.
– Со всем, что говорил Хабибулла-бек, я согласен, – заметил Мухтар-ага. – Но что, собственно, посоветует он нам взамен того, что так решительно отвергает?
Хабибулла встретился взглядом с Мухтар-агой и понял, что тот прочел его тайные мысли, скрываемые под высказанными словами.
– Что посоветую? – переспросил он, с хитрой усмешкой глядя на Мухтар-агу. – Именно то, с чем уважаемый Мухтар-ага был давно согласен и с чем, я уверен, он согласится и сейчас.
Ловкий ответ!
Да, Мухтар-ага хорошо помнил, как однажды в беседе о советской нефтяной промышленности Хабибулла высказывался в том же духе, что и сейчас бек Шамхорский, и как возник у него тогда с Хабибуллой об этом спор. Мухтар-ага считал, что сжигают и разрушают свое добро – пусть даже на время попавшее в чужие руки – только безумцы. Но вот сегодня Хабибулла круто повернул, по-видимому считая себя теперь владельцем промысла и стремясь уберечь свое добро от разрушений.
– Я полагаю, – продолжал Хабибулла, – что нашей задачей должно быть сохранение нефтепромыслов в целости. И особенно – сохранение в неприкосновенности самих нефтеносных недр.
Мысль о сохранении недр ни для кого здесь не была новой: с самого начала национализации нефтяной промышленности бывшие собственники, в надежде на будущее, делали попытки законсервировать наиболее богатые нефтеносные участки. Но сейчас, в присутствии промыслового инженера, эта мысль приобретала действенный смысл.
Хабибулла не замедлил это подчеркнуть:
– Разве не могут, скажем, такие люди, как наш инженер Кулль, быть полезными в решении указанной мной задачи?
Рюмка застыла в руке Кулля.
– Консервация тех или иных нефтеносных участков зависит не от промыслового инженера, а от геологического управления – оно дает указания, какие пласты разрабатывать и какие консервировать, – хмуро пояснил он.
– Не скромничайте, Кулль, и не преуменьшайте своего значения на промысле! Промысловый инженер, если только он не окончательно продался большевикам, в силах подправить те или иные задания геологического управления – подобно тому, как и мы, в театральном управлении, подправляем те или иные указания, идущие сверху.
– Подправить? – усмехнулся Кулль. – Нефтепромыслы – это не управление театрами. Вспомните, Хабибулла-бек, ваши недавние слова о подозрительности и бдительности промысловых рабочих, в частности, нам обоим хорошо знакомых апшеронцев. Разве не они,
Хабибулла прервал его:
– В таком случае необходимо завоевать их доверие! И я думаю, что есть верный способ этого добиться.
– Может быть, вы поделитесь с нами, в чем он состоит? – не без яда спросил Мухтар-ага: он, как и сам Хабибулла, достаточно хорошо знал норов апшеронцев.
– Охотно! Я считаю, что для того, чтобы завоевать доверие на промыслах, необходимо поначалу проводить мероприятия, действительно полезные для промышленности – разумеется, лишь в малом и в малых дозах и при этом неизменно помня, что делается это лишь для того, чтобы в дальнейшем бороться за наши подлинные интересы в большом и в широких масштабах… Я бы назвал такой способ действий условно «методом А».
Мухтар-ага смотрел на Хабибуллу и дивился. Не таким был этот человечек, когда приезжал на промыслы в качестве агитатора-мусаватиста, уговаривателя рабочих, которого каждый, кому не лень, гнал от себя. И не таким был он еще совсем недавно – до того памятного дня, когда положил в боковой карман толстовки купчую на промысел. А теперь он – ни дать ни взять – нефтепромышленник, хозяин «Апшерона»!
Каков глупец! Как он жестоко ошибается, полагая, что исконный владелец промысла так легко откажется от своих прав! Правда, он, Мухтар-ага, проиграл Хабибулле свой промысел при свидетелях и у этого наглеца есть даже купчая. Но… Пусть только вернутся старые добрые времена! Вряд ли осмелится жалкий писака тягаться с видным нефтепромышленником, а если осмелится, то он, Мухтар-ага, живо поставит его на свое место. На худой конец он бросит этому нищему наглецу несколько сотен отступного, как бросают кость голодному назойливому псу!
Так думал Мухтар-ага, преисполненный злобой и презрением к Хабибулле, но призрачный идол, которому оба они сейчас поклонялись, заставил его лишь кротко сказать:
– Пожалуй, Хабибулла-бек прав!
Кулль допил рюмку. Он знал историю с проигрышем «Апшерона». Странная история! Получалось, что у него, у Кулля, теперь вроде трех хозяев – советская власть, Мухтар-ага и Хабибулла. Кто же из них подлинный хозяин? Кого следует слушаться?
Хозяйский тон Мухтар-аги рассеял его сомнения.
– Слушайтесь, инженер Кулль, Хабибуллу-бека и действуйте, как он советует – «методом А», – не прогадаете!..
На этом, собственно, и закончилась первая встреча инженера Кулля с малым кругом. Успеху ее немало содействовала вторая бутылка коньяка, быстро сменившая первую.
Сидя затем в углу комнаты за столиком и допивая вторую бутылку, Кулль размышлял о положении, в каком он оказался. Что ж, он давно подозревал о роли, какая была уготована ему этими людьми и к какой он сам, в сущности, был готов, понимая, что рано или поздно придется выполнять ее, – недаром с первого часа его появления в этом доме и по сей день сопутствует ему французский финь-шампань в бутылках, оплетенных золотистой соломкой, вместительная хрустальная рюмка и блюдечко с тонко нарезанными ломтиками лимона и сахарной пудрой.
Кулль не представлял себе, как он будет осуществлять этот «метод А». Однако его успокаивало сознание, что такой метод отдаляет опасность непосредственных действий, которая неминуемо нависла бы над ним, если б восторжествовала точка зрения неистового бека Шамхорского.
Все окончилось лучше, чем казалось поначалу. Но что последует дальше, когда придется прекратить действительно полезные дела в малом и в малых дозах и перейти к борьбе за интересы всех этих людей в большом и в широких масштабах? Сумеет ли он ускользнуть от борьбы или ему придется идти у них на поводу, а затем, вероятно, расплачиваться за финь-шампань дорогой ценой?
Один вопрос неумолимо возникал вслед за другим. Кулль пытался отвечать себе, старался представить, как сложится в дальнейшем его жизнь.
Тщетно!
Неверным движением Кулль снова потянулся к рюмке, выпил. Но коньяк, настоящий французский финь-шампань, на этот раз не прояснил его мыслей, и туман над будущим еще больше сгустился.
Схема ускоренияСпустя месяц, поздним вечером, Кулль явился к Юнусу.
– Извините, что я к вам без приглашения, – начал он, подчеркнуто обращаясь к Юнусу на «вы». – Но некоторые важные обстоятельства…
Юнус оглядел Кулля. Какой ветер занес инженера – впервые и притом в такой поздний час? Не стряслось ли чего на промысле? А может быть, просто – лишняя рюмка? Нет, не похоже.
Юнус предложил нежданному гостю сесть, и тот, придвинувшись к столу, неторопливо раскрыл принесенную с собой папку, извлек пожелтевший замасленный листок бумаги с полустертым чертежом.
– Не узнаете? – спросил он с улыбкой, протягивая Юнусу листок.
Юнус всмотрелся и узнал свою схему ускорения тартания, представленную им когда-то на суд инженеру Куллю.
– Да ведь это моя схема! – вырвалось у него.
Кулль кивнул:
– Вы оставили ее тогда в моем кабинете после нашей беседы, обидевшись на меня.
– А что еще оставалось с ней делать после того, как вы разнесли ее в пух и прах? – угрюмо молвил Юнус, не сводя глаз с чертежа.
Да, это была та самая схема. Десять лет назад, юношей-тартальщиком, принес ее Юнус в промысловую контору на суд инженеру Куллю и ушел ни с чем, унося в своем сердце лишь горькую обиду. Теперь эта схема и самому автору показалась наивной.
– Недавно я разбирал свой архив и наткнулся на этот листок, – сказал Кулль.
Юнус повел плечами: это и есть те важные обстоятельства, которые привели сюда почтенного инженера в столь поздний час?
Словно в ответ, Кулль сообщил:
– Я заинтересовался вашей схемой и пришел к выводу, что в свое время поторопился и не сумел оценить ее по достоинству.
Юнус насторожился:
– Не сумели оценить по достоинству?
– Теперь я внимательно ее изучил и нашел в ней, хотя неграмотно выраженную, но в существе своем правильную и легко осуществимую идею, – спокойно продолжал Кулль. – И я попытался, положив в основу вашу мысль, разработать технически грамотный вариант.
Он развернул перед Юнусом лист ватманской бумаги, на котором была тщательно вычерчена схема, лишь отдаленно напоминавшая неуклюжий полустертый чертеж на пожелтевшем замасленном листке, и рассказал о проделанной им работе но усовершенствованию схемы. И все, что хотел, но не в силах был выразить десять лет назад юноша-тартальщик, обрело сейчас, на этом листе ватмана, стройный и убедительный вид.
– Мне хотелось исправить свою ошибку, – закончил Кулль.
Противоречивые чувства охватили Юнуса: гордость и радость, что основная мысль его схемы была верна, но вместе с тем гнев и досада, что самоуверенный инженер лишь столько лет спустя, только сейчас, признал свою неправоту.
– Поздно, поздно, инженер Кулль, стали вы приводить в порядок свой архив! – произнес он с горькой усмешкой. – В те годы, когда каждая капля нефти была ценна, как капля крови, эта схема валялась в вашем архиве, в пыли.
Кулль готов был к подобному упреку:
– У нас на промысле процентов семь-восемь добычи мы до сих пор получаем желонками, и, поскольку здесь еще не окончательно прекращено тартание, наш долг использовать в этом деле любой способ ускорения, – возразил он.
Юнус задумался. Схема предусматривала ускорение тартания на десять-пятнадцать процентов, а это, в лучшем случае, могло дать увеличение всей нефтедобычи промысла чуть больше чем на один процент. Довольно жалкая цифра! И все же с Куллем нельзя было не согласиться: ценна каждая тонна нефти.
– Я подсчитал: материальные затраты для осуществления схемы минимальны, – продолжал между тем Кулль. – И я уверен, что нужно как можно быстрей внедрять в эксплуатацию ваш способ ускорения.
– Наш – вы хотите сказать? – поправил его Юнус, кивнув на лист ватмана.
– Моя роль была весьма скромной – повторяю, я лишь технически грамотно оформил вашу идею.
– Нет, инженер Кулль, вами сделано много, очень много!
Чертеж снова привлек внимание Юнуса.
Хотелось верить, что новый метод будет признан эффективным, быстро внедрен в жизнь. Быть может, этим методом заинтересуются не только здесь, но и на других промыслах, во всех нефтяных районах, и увеличение добычи станет тогда существенным. Это было бы замечательно!
Куда-то вдаль отступило чувство гнева и досады.
– Позвольте задать вам один нескромный вопрос? – сказал Юнус, глядя прямо в глаза Куллю.
– Готов ответить вам.
– Вы всегда считали, что в обязанность промыслового инженера не входит помощь рабочим в их – как вы выражались – изобретательских потугах. Не так ли?
– Так.
– А как же сочетать это ваше мнение с тем, что вы проделали в данном случае с моей схемой?
– Людям свойственно ошибаться – ошибался в свое время и я.
Юнус помедлил и вдруг улыбнулся широкой, открытой улыбкой, какой улыбается человек, долго искавший чего-то и наконец, к радости своей, нашедший то, что искал.
– Ну, если так, будем, как говорится, считать, что лучше поздно, чем никогда! – сказал он и протянул Куллю руку. И что-то толкнуло его с теплотой в голосе добавить: – Спасибо, товарищ Кулль.
Впервые назвал Юнус Кулля товарищем и вдруг – сам почти непьющий – пожалел, что нет у него в шкафчике бутылки доброго вина, чтоб распить ее с инженером.
Кулль ответил:
– Со своей стороны я поздравляю вас с успехом!
Собравшись уходить, он добавил:
– Я слышал, вас можно поздравить с успехом и в другой области… Сатеник Арамовна – замечательная девушка… Вы, Юнус, родились под счастливой звездой!
Что-то фальшивое послышалось Юнусу в этих словах. Да и незачем посторонним людям лезть не в свои дела! Но то важное, ценное, что внес в этот вечер инженер Кулль в его жизнь, заставило Юнуса не придать значения сказанному и повторить:
– Спасибо, товарищ Кулль!..
Ночью Юнус просыпался, зажигал свет, снова и снова принимался рассматривать, проверять чертеж, не будучи в силах поверить в столь неожиданную удачу.
А ранним утром, до начала работы, он с чертежом в руках поспешил к Араму и, едва поздоровавшись, стал рассказывать о вчерашнем визите Кулля. Домочадцы, сгрудившись у стола, с любопытством разглядывали развернутый Юнусом чертеж.
Арам посоветовал:
– Нужно представить схему в бриз – уверен, что бюро рабочего изобретательства оценит ее по заслугам. Откровенно скажу: не думал я, что Кулль придет тебе на помощь.
Розанна, ничего не поняв в чертеже, поморщившись, сказала:
– Не люблю я вашего Кулля!
– Дело, Розанна, не в том – любим мы инженера Кулля или не любим, а в том – на пользу ли нашему промыслу то, что он сейчас сделал, – с укоризной возразил Арам.
А Кнарик, хотя поняв в чертеже не больше, чем мать, шепнула сестре:
– Счастливица ты, Сато: твой Юнус – изобретатель.
И только Сато не произнесла ни слова, потому что порой не найти нужных слов, когда сердце полно радости и гордости за любимого человека.
День шел за днем, а в бризе все не удосуживались дать ответ. Юнус злился:
«Они, чего доброго, ответят, когда на промыслах не останется ни одной желонки!»
Он с осуждением ловил себя на том, что чуть ли не досадует, наблюдая, как день за днем одну скважину за другой переводят с тартания на глубокие насосы.
Но вот однажды, к концу рабочего дня, Юнуса вызвали в бриз. Слава судьбе! Схема одобрена, бюро рекомендует администрации промыслов возможно скорей внедрить ее в жизнь.
Юнус поспешил к Газанфару – хотелось поделиться новостью.
Он знал, что Газанфар должен сегодня вернуться из длительной поездки в район, и, как всегда, когда они разлучались на долгий срок, с ревнивой опаской подумывал о том, не отразится ли эта разлука на их дружбе, не ослабит ли ее.
Однако стоило Газанфару выйти из-за обеденного стола и, высоко подняв руки в знак приветствия, двинуться навстречу гостю, как Юнус устыдился своих мыслей.
Газанфар встретил гостя ликующим возгласом:
– Рабочему-изобретателю – привет и слава! Поздравляю!.. Ругя, ставь ему самую большую тарелку с пловом – он сегодня заслужил!
Юнус развел руками: когда успел Газанфар узнать обо всем? Удивительный человек этот Газанфар – никогда и ничем его не поразишь!
Друзья уселись за стол. Ругя вышла хлопотать по хозяйству. Пала, почувствовав, что разговор между мужчинами не ограничится приветствиями, деликатно молчал.
– Да, поздно, поздно раскачался наш инженер с разборкой своего архива! – осуждающе покачал головой Газанфар, выслушав подробный рассказ Юнуса.
– В бризе подсчитали, что добычу тартанием по новой схеме можно увеличить на полтора процента, – заметил Юнус умиротворенно: он был сейчас слишком радостно настроен, чтоб разделить досаду Газанфара. – Спасибо Куллю и за это!
– Кое-кто из спецов подчас готов воспользоваться рабочей сметкой – выдать ее за свою. Не хочет ли и Кулль пристроиться к твоим успехам? – спросил Газанфар.
– Я этого за ним не замечал. Напротив, он сам подчеркнул, что идея целиком принадлежит мне и что его роль в этом деле самая скромная – он лишь технически грамотно оформил мою мысль.
– Ты с этим согласен?
– Не совсем: по-моему, он внес в схему много своего, улучшил, уточнил ее.
– А о премировании, о денежном вознаграждении он не говорил? Ведь выпивка-то – штука дорогая!
– Нет, не говорил.
– Так, так… – несколько раз повторил Газанфар, словно не мог отделаться от какой-то навязчивой мысли. – Подумать, что еще так недавно наш уважаемый инженер был против помощи рабочему изобретательству! Упрямец! Помню, как он спорил с Сергеем Мироновичем насчет глубоких насосов. А помнишь, как он в свое время противился национализации, когда прибыла из Петрограда делегация Высшего Совета Народного Хозяйства?
– Еще бы не помнить! Я тогда едва доковылял к промысловой конторе – болела нога, и ты помог мне добраться… Но ведь то, Газанфар, было очень давно, в восемнадцатом году, и многое с той поры переменилось. Разве сравнить Кулля, каким он был тогда или даже полгода назад, и какой он теперь? Еще совсем недавно работал он будто из-под палки, а теперь его просто не узнать – он и глубокие насосы стал активно поддерживать и рабочим изобретательством интересоваться. Он сам признал, что ошибался.
– Возможно… – задумчиво протянул Газанфар. – Возможно… – Он повторял это слово, с виду как бы соглашаясь с Юнусом, но в глубине души испытывая сомнение.
Юнус почувствовал это.
– Не понимаю тебя, Газанфар, извини меня… – сказал он. – Не ты ли недавно говорил, что многие старые честные специалисты, вначале артачившиеся, теперь стали работать не за страх, а за совесть?
– Я и теперь это повторяю… Но… не надо забывать и того, что недавно случилось в Донбассе: ведь шахтинское дело – не случайность, и люди, подобные шахтинским буржуазным спецам, надо думать, имеются и в других областях промышленности. Возможно, такие люди существуют и у нас, даже где-то здесь, неподалеку.
Юнусу стало не по себе… Здесь, неподалеку, таятся люди, подобные коварным шахтинским вредителям? Уж не перебарщивает ли Газанфар?
– По-моему, только глупые люди или заядлые контрреволюционеры могут верить, что все вернется к старому! – с уверенностью заметил он.
– Глубоко ошибаешься! Наша партия, товарищ Ленин считают, что пока мы живем в мелкокрестьянской стране, для капитализма имеется даже более прочная база, чем для коммунизма. Правда, мы можем добиться окончательной победы, если будем активно электрифицировать нашу страну, если создадим базу современной крупной промышленности.
– Значит, надо нам идти по этому пути! – воскликнул Юнус с жаром.
– Бесспорно! И при этом, не впадая в спецеедство, нужно все же помнить, что одна из опасных форм сопротивления развивающемуся социализму – вредительство буржуазной интеллигенции,
Друзья встретились взглядом, и мысли их вновь невольно обратились к Куллю.
Юнус спросил напрямик:
– Скажи, Газанфар, ты Кулля в чем-нибудь подозреваешь?
Газанфар ответил не сразу,
– Новых отрицательных фактов у меня против него нет… Но… весь его общественный облик… Так или иначе, за Куллем надо присматривать в оба! – решительно закончил он.
– Это, я думаю, ты правильно говоришь – присматривать. Но только кому?
– Всем нашим людям и тебе в том числе!
– Мне?.. – Юнус недоуменно улыбнулся. – А много ли будет пользы от такого присматривания? Промысловую практику многие из нас, пожалуй, знают неплохо, но какие мы судьи инженеру Куллю в серьезных технических вопросах? Эх, знать бы нашему брату рабочему хотя бы половину, даже четверть того, что знает этот пьяница, шайтан его побери!
Лицо Газанфара стало серьезным:
– Попал ты, Юнус, своими словами в самую точку! Партия-то как раз и требует от нас, чтоб мы из шахтинского дела извлекли урок – сами стали бы спецами техники. И вот я скажу тебе, друг Юнус: есть уже такое постановление ЦК партии, что на техническую учебу будут мобилизованы тысячи рабочих партийцев, комсомольцев, честных, преданных нам людей из беспартийных, чтоб в дальнейшем нас не могли обмануть чужие нам люди, вредители из числа старых специалистов, как это было в Донбассе.
– Вот это правильно!
Блюдо с дымящимся пловом уже стояло на столе, и Ругя сказала:
– Хватит вам о делах! Как говорится: кто множит слова за трапезой, тот останется голодным, да к тому же в делах не преуспеет!
Но Бала, с интересом прислушивавшийся к беседе, заметил:
– А ты, мама, разве иной раз не говоришь за столом о своих ковровых делах?
Газанфар строго сказал:
– Матери своей замечаний не делан!
Бала виновато опустил глаза:
– Извини, мама…
– Ладно уж… – Ругя махнула рукой.
Деловой разговор, казалось, был исчерпан, но Газанфар, повернувшись к Юнусу, неожиданно спросил:
– А что ты скажешь, Юнус, если и тебе податься на техническую учебу?
Такого оборота дела Юнус не ожидал.
Податься на учебу?
Вспомнилось вдруг русско-татарское городское училище – низкая сводчатая комната, коричневая аба муллы хаджи Абдул-Фатаха, удары линейкой по рукам нерадивых учеников, молитвы на коленях.
Вспомнилась и недолгая учеба в профтехнической школе, возник в памяти Сергей Миронович Киров, приходивший послушать, как идут занятия. Конечно, эту школу не сравнить было с русско-татарским городским училищем – здесь обучался Юнус навыкам в разных ремеслах, но в математике, в механике он и здесь дальше азов не пошел.
Да, не перегрузил Юнус свою голову наукой за двадцать восемь лет жизни, и ощущал он это в своей работе на каждом шагу. А теперь, к тому же, приходилось краснеть перед своей невестой, перед Сато, окончившей школу-десятилетку и преуспевшей во многих знаниях, особенно в подборе нужных книг, куда больше чем он, мужчина.
И вот сейчас Газанфар спрашивает, что он скажет в ответ на его предложение. Но чем же иным можно ответить, как не словами радости и благодарности, которые так и рвутся из глубины души? На техническую учебу! Да разве есть сейчас для человека большее счастье, чем учиться, с тем, чтоб отдать затем свои знания на пользу трудовому народу? Где тот глупец, который посмеет с этим не согласиться?
Уже давно остыл на столе плов, и Ругя много раз напоминала об этом друзьям и даже снова относила его на кухню разогревать, а Газанфар и Юнус, всегда внимательные к ее словам, на этот раз, казалось, не слышали ее – не оторвать их было от волнующего разговора.
