Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 80 страниц)
Баджи стоит посреди темного подвала, набитого тюками шерсти, прижав измятую книжку к груди, и не отвечает; пусть кричат сколько угодно, пусть хоть лопнут от злости – она не ответит! Кровь течет у Баджи из разбитых губ. Сердце готово разорваться.
Шамси приносит с улицы камни, с силой швыряет их в дверь. Дверь содрогается, душная пыль окутывает Баджи, но она все так же молчит. Наконец Шамси приходит в себя: незачем зря ломать дверь – лучше взять девчонку измором; вылезет же когда-нибудь, проклятая, из своей норы!
– Ты нас не хочешь впускать, ну, и мы тебя не выпустим. Посмотрим, кто кого осилит! – говорит он, захлопывая наружный засов подвала. – Посидишь до утра – опомнишься!.. – Косо поглядывая на окно Ругя, он завершает: – Пусть посмеет кто-нибудь открыть!..
Долго сидит Баджи взаперти. Вдруг слабый стук в дверь. Баджи вздрагивает.
– Кто там?
Никто не отвечает. Через минуту стук повторяется. И так несколько раз. Баджи решается выглянуть в крошечное треугольное оконце, вырезанное вверху двери. Что за черт! Это Бала с палкой в руке кружит по дворику и, проходя мимо двери подвала, всякий раз ударяет в нее палкой: все сегодня стучали в эту дверь – чем он хуже других?
В этот вечер входную дверь запирает Фатьма – вместо Баджи. Подойдя к подвалу, она злорадно кричит в оконце:
– Читаешь русскую книгу?
Баджи упрямо молчит.
Большая луна всходит на небе. Баджи видит ее в треугольном оконце. Потом луна исчезает за облаками, в подвале становится совсем темно, скребутся мыши. Баджи страшно, она не может уснуть. В середине ночи дом снова наполняется шумом: это Ругя украдкой собралась снести Баджи поесть, но натолкнулась на Ана-ханум. Та будит Шамси. Ну, теперь младшей жене несдобровать!..
Измученная, разбитая, встречает Баджи восход солнца.
Дочери муфтия, богатые девушки, такие, как в Исмаилие, и, может быть, даже Фатьма имеют право читать книжки, хотя они мусульманки. Но она, Баджи, этим правом не обладает. Есть, видно, два закона для мусульманок: один для них, другой – для нее.
Впервые за дни своей жизни в этом доме Баджи поняла, что ей плохо, что она здесь чужая, окружена врагами, – и слезы, горькие, как ее жизнь, хлынули из глаз.
Баджи разглаживала ладонью листы книжки – измятые, мокрые от слез, запачканные кровью. В тусклом свете подвала вглядывалась она в знакомые картинки, в непонятные строки, пытаясь разгадать их смысл.
Что в них таилось? Какой неясной силой звали они к себе и что сулили?..
Ответа не было.
Но, видно, и впрямь жила в них какая-то странная сила, если в знак дружбы подарена была эта книжка при расставании; если, завидя ее, визжали враги, точно коснувшись змеи; если почтенный торговец схватился из-за нее с девчонкой; если сама Баджи, плененная этой неясной силой, пролила ради нее свои горькие слезы и кровь.
Часть третья
Царя нет
Однажды весной Шамси вернулся из магазина позже обычного. Молча поужинав, он объявил домочадцам:
– Русского царя больше нет!
Жены заохали, зацокали языком. Они не знали, к добру весть или к худу, не знали, как вести себя.
Баджи подумала: русского царя, за которого ее заставляли пить водку, из-за которого она получила пощечину, больше нет? И вдруг обрадовалась: так ему и надо!
Фатьме показалось, что отец недоволен, и в угоду ему она захныкала.
– Чего ты ревешь, дура? Азербайджанцам теперь будет хорошо! – сказал Шамси.
Слезы Фатьмы тотчас высохли.
– Азербайджанцам теперь будет хорошо! – разом затараторили женщины на всевозможные лады.
– И мне тоже, дядя? – осмелилась спросить Баджи. За два месяца, прошедшие после события с русской книгой, она обратилась к нему впервые.
Шамси вспомнил прокушенный палец… Неблагодарная! Злодейка!.. Но он в этот день был слишком взволнован, чтоб ответить Баджи так, как, по его мнению, следовало бы ей ответить.
– Тебе тоже, – буркнул он великодушно.
Баджи весело хлопнула в ладоши.
Пустые вы головы, бабы, ни в чем не разбираетесь, – сказал Шамси озабоченно: он уже был не рад, что так поспешно поделился новостью с женщинами – еще разнесут весть по свету, а потом окажется, что царь сидит на троне цел и невредим – неприятностей не оберешься; с другой стороны, если царь действительно свергнут – верно ли, что к лучшему свершившаяся перемена?..
В один из ближайших дней стало известно, что на собрании в Исмаилие губернский казий провозгласил, что новое правительство в Петрограде как нельзя лучше соответствует духу ислама. Шамси сначала было удивился: еще совсем недавно губернский казий возносил жаркие моления за долголетие и здравие царя. Однако особенно задумываться над этим вопросом Шамси не пришлось – факты сами за себя говорили: царя нет. Временное правительство существует, а живой пес, как известно, сильней дохлого льва. Да пошлет аллах долголетие и здравие уважаемому Временному правительству.
В ту же пору появились в городе воззвания, призывающие азербайджанцев признать и поддержать новое правительство, как наилучшее для них. Эти воззвания были подписаны богачами – хаджи Зейнал-Абдин Тагиевым, Муса Нагиевым и другими, имена которых Шамси произносил с благоговением; они были подписаны знатными и образованными людьми из ханов и беков – офицерами, докторами, юристами, инженерами; духовными пастырями – закавказским шейх-уль-исламом, отцом шиитов, и закавказским муфтием, отцом суннитов. Воззвания эти были подписаны людьми, с которыми Шамси хотя и не был лично знаком, но имена которых много говорили уму и сердцу праведного мусульманина, короче говоря – людьми, заслуживающими доверия. Оно подкреплялось и тем, что подписаны были воззвания не где-то там далеко, в Петрограде, неизвестными людьми, а здесь, людьми местными и богатыми, которых, по мнению Шамси, нельзя было подкупить, так как у них самих хватало денег, чтоб подкупить – если на то пошло – кого угодно.
«Да пошлет аллах долголетие уважаемому Временному правительству!» повторял Шамси на людях вслед за казием.
С глазу на глаз он все же спросил Абдул-Фатаха, что это такое – Временное правительство.
Абдул-Фатах откашлялся.
– Прежде, Шамси, ты знаешь, был русский царь. Он один правил страной. А теперь будут править вожди разных партий. Это и есть Временное правительство.
– Но зачем, объясни, прошу тебя, возносит наш казий моления за такое правительство? – спросил осторожно Шамси. – Разве коран одобряет такую власть, когда правят вожди партий, а не царь, поставленный над людьми самим богом?
– Вполне! – ответил Абдул-Фатах. – Тому даже есть доказательство. В давние времена в одну из войн мусульманам грозила опасность и пророк готов был заключить мир с врагом; посоветовавшись, однако, с вождями партий, он уступил их мнению – продолжать войну; война была продолжена, мусульмане одержали победу. Вот как уважал пророк вождей партий!
«Праведный, умный человек Абдул-Фатах, всегда умеет приложить коран к жизни!» – подумал Шамси восхищенно.
Он не знал, что тотчас после создания Временного правительства губернский казий издал для всех казиев и приходских мулл города и губернии предписание подробно знакомить в мечетях своих прихожан с политикой Временного правительства и провозглашать это правительство как единственно желанное для мусульман. Не знал он также и того, что Абдул-Фатах совместно с двумя другими муллами составил по поручению губернского казия новую молитву за Временное правительство.
После беседы с Абдул-Фатахом сомнения Шамси рассеялись. Он стал ревностным сторонником Временного правительства и в мечети столь же прилежно возносил аллаху новую молитву за новое правительство, как прежде за царя и царствующий дом.
Хабибулла укреплял Шамси в этих новых воззрениях.
Сам он целые дни проводил в Исмаилие. Жизнь здесь после свержения царя пошла по иному пути: дом кишел комитетами азербайджанских партий всех мастей и оттенков, лигами, организациями; мирный звон посуды и сладкие звуки ресторанных мелодий «чашки чаю» сменились теперь запальчивыми голосами спорщиков, одобрительными аплодисментами, а подчас и яростным, осуждающим свистом.
И в соответствии с тем, как изменилась жизнь Исмаилие, изменилась и роль, которую прежде играл в ней Хабибулла. Он уже не юлил среди уставленных яствами столиков «чашки чаю» в надежде подладиться к какому-нибудь богачу и скромным маклерством заработать десяток рублей. С красным бантом в петлице, с папкой в руках, деловито спешил он теперь из комнаты в комнату большого здания Исмаилие, организуя диспуты и митинги, раздавая брошюры; или сидел где-нибудь, притулившись в уголке, и строчил заметку для газеты. Дел у Хабибуллы вдруг оказалось по горло.
Охотней всего Хабибулла посещал комнату, которую облюбовали себе члены буржуазно-помещичьей партии «мусават».
Что привлекало его в этой комнате?
Здесь бывали не только тузы-нефтепромышленники, крупные домовладельцы, богачи-ювелиры, судовладельцы – люди, перед которыми Хабибулла хотя и пресмыкался, но которых в глубине души презирал как разжиревших выскочек и невежд. Здесь бывали и образованные люди – инженеры, врачи, адвокаты, – в большинстве своем выходцы из помещичьих, ханских и бекских семей, владевшие землями в восточных губерниях Закавказья, особенно в Елисаветпольской. Поместья не мешали инженерам занимать в Баку места технических руководителей в нефтепромышленных фирмах, а врачам и адвокатам – иметь весьма широкую практику. Короче говоря, здесь находились люди, которых Хабибулла считал солью своего народа.
Хабибулла не забывал про свой потертый пиджак, и псе же с людьми этими он чувствовал себя лучше, чем с богачами-тузами, купцами, торговцами, не говоря уж о людях из народа, о рабочих, с которыми ему, кстати сказать, почти никогда не приходилось общаться, или с крестьянами, которых по сей день ненавидел и боялся. Хабибулле казалось, что он хорошо понимает этих людей в европейских костюмах и шляпах, в крахмальных воротничках, бритых, – таких именно, каким он сам должен был бы стать, не произойди несчастья с Бахрам-беком. Он плоть от плоти, кровь от крови этих людей, несмотря на свой потертый пиджак.
Все эти люди ощутили в себе в ту весну большую силу: глупый царь, ограничивавший даже их, считавших себя цветом Закавказья, перестал существовать. Свержение царя совпало с праздником весны, новрузбайрамом, и они охотно сравнивали себя с ветвями промерзшего за зиму дерева, которому предстоит теперь расцвести. Весеннее солнце, считали они, светит для них.
Как же мог Хабибулла не тянуться к ним – он, слабая ветка, надломленная гибельным вихрем, но не оторвавшаяся от ствола?
– Азербайджанцам теперь будет хорошо! – неслось со всех сторон, и Баджи вслед за всеми повторяла про себя эти слова надежды.
Баджи легко верила вестникам счастья, добрым предзнаменованиям. Как часто и горько впоследствии, уже будучи взрослой, упрекала она себя за это…
Но теперь весеннее небо было безоблачно, дни становились теплей, чахлые деревца в городском саду расцветали. Ничто не предвещало бурь.
В гостях у братаНадежды, казалось, готовы были осуществиться.
В один из мартовских дней нежданно явился в Крепость Юнус. Племянник и дядя поздравили друг друга со свержением царя, обнялись. При этом дядя брезгливо принюхивался к запаху нефти, исходившему от одежды племянника.
Юнус попросил Шамси отпустить Баджи в гости до вечера, и Шамси, пребывавший в последние дни в добром расположении духа и втайне благодарный племяннику за то, что тот не злоупотребляет его гостеприимством, не в силах был отказать. Пусть проведут вместе денек: как-никак – брат и сестра.
Баджи ликовала: на целый день уйдет она из дому, целый день проведет она с братом!
Когда промысловый поезд тронулся, Баджи испуганно схватилась за сиденье. Но тут же поняла, что ей не грозит опасность.
Баджи сидела рядом с братом, смотрела, как пробегают в окне последние городские дома, пригородные лачуги, столбы. Изредка Юнус перебрасывался словцом c ехавшими в поезде рабочими. Баджи вслушивалась, но не могла понять, о чем у них идет речь. Потом в окне появились нефтяные вышки. Аллах праведный! Сколько их было здесь, этих вышек, – больше, чем труб в Черном городе!
С вокзала брат и сестра зашли в мясную лавку.
– Будет ли мягкая? – озабоченно спросил Юнус, щупая баранину.
– Перина шахской жены! – ухмыльнулся мясник, искоса взглянув на Баджи, и отсек кусок.
Дом, в котором жил Юнус, Баджи не понравился – низкий, грязный, не лучше номеров в Черном городе. Особенно ей не понравилась внутренность казармы для одиноких рабочих – ни одного зеркала, ни одного коврика, закопченный потолок.
Во дворе Юнус долго возился подле жаровни, приготовляя шашлык.
Стоя в сторонке, Баджи наблюдала, как неумело насаживает он на вертел куски баранины. Редко, видно, захаживает брат в мясную лавку.
«Невкусно, – думала затем Баджи, с трудом разжевывая жилистое мясо. Плов ей тоже не понравился. – Мало жиру, – определила она про себя. – Не сравнишь с пловом, какой готовит Ана-ханум!»
Обед занял много времени. Едва успели выпить чаю, спустились сумерки. Послышался гудок.
– Надо спешить, – сказал Юнус.
Они пошли к вокзалу. Баджи нарочно медлила: у брата ей, правда, оставаться не хотелось – плохо он живет, – но еще больше не хотелось слушать окрики и понукания Ана-ханум.
Невдалеке от вокзала им встретился пожилой рабочий.
– Не спешите, – сказал тот, – поезд уже ушел.
– Есть еще один, – возразил Юнус. – Последний, ночной.
137
– Его отменили. Говорят, что незачем рабочему человеку по ночам ездить в город.
– А когда же ездить? Днем все работают.
– Кое-кто считает, что нашему брату вообще незачем ездить в город, – с недоброй усмешкой сказал рабочий, продолжая свой путь.
Потоптавшись с минуту на месте, браг и сестра вернулись на промысел. В казарме горел тусклый ночник. Многие уже спали. Юнус уложил Баджи на свою койку незаметно для окружающих и сел на пороге.
Небо был усеяно звездами. Юнус слушал, как дышит Баджи во сне, долго смотрел на звезды и наконец задремал. Вдруг он почувствовал толчок в плечо и открыв глаза, увидел стоящего перед ним промыслового приказчика.
– Ты что, правил не знаешь? – спросил приказчик кивнув в сторону спящей.
– Это моя сестра! – ответил Юнус.
– Все у вас сестры! – усмехнулся приказчик и пальцем указал на табличку, прибитую к стене
Юнус не повернул головы – он и без того знал правило, вывешенное у всех на виду: «Строго воспрещается родным и знакомым оставаться в казарме после 10 часов вечера. Администрация».
– Это моя сестра, сирота, – сказал Юнус, нахмурившись. Она опоздала на поезд, некуда ей идти
– Здесь не ночлежка, не караван-сарай! – сухо ответил приказчик. – Пусть уходит.
– Да не гони ты девчонку! – послышался голос из глубины казармы. В кои-то веки сестра приехала в гости к брату!
В казарме было полутемно, но приказчик по голосу узнал говорившего: опять шумит этот Рагим!
– Я не хозяин, – сказал приказчик, пожав плечами. – Только тебе же, Юнус, хуже будет: узнают – уволят за нарушение промысловых правил. С инженером Куллем ты, надеюсь, знаком?
Юнус молчал. Еще бы не знать промыслового инженера!..
Странно выглядел этот инженер Кулль в глазах рабочих. Все в нем было неопределенно: ни высокий, ни низкий, ни толстый, ни худой, ни добрый, ни злой. Ни рыба ни мясо! Какой он был национальности? Тоже неопределенной: не то из англичан, не то из немцев или из датчан. По-русски он говорил правильно, хотя с акцентом.
Определенным в инженере Кулле было одно: он был пьяница.
Шли среди рабочих разговоры, что в молодости он жил в Америке и работал на нефтепромыслах «Стандарт-ойл». Обладая знаниями, не лишенный способностей, он делал большую карьеру как инженер, но в пьяном виде допустил ряд крупных промахов, был уволен, скомпрометирован и уже не мог нигде устроиться на подходящее место.
Тогда Кулль уехал искать счастья в Россию, в Баку, и стал работать на нефтепромыслах фирмы «Братья Нобель». Русская водка пришлась ему по вкусу еще больше, чем виски, и его стали частенько находить в нефтяных лужах и канавах. Фирму «Братья Нобель» пришлось покинуть и искать местечка поскромней. Такое местечко нашлось на «Апшероне», где жалованье Кулль стал получать в три раза меньшее, чем прежде, но где нравы были не так строги, как среди чопорной немецко-шведской служилой знати фирмы «Братья Нобель».
Америка, «Стандарт-ойл» поступили с инженером Куллем сурово, сурово поступила с ним и фирма «Братья Нобель», но в глубине души Кулль не был на них в обиде. Да, ему не удалось добиться успеха, и это, разумеется, неприятно, думал Кулль, но ни Америка, ни «Стандарт-ойл», ни чопорные «Братья Нобель» не становятся от этого плохими. Ведь таков мировой закон: один преуспевает, другой терпит крах. Жизнь напоминает карточный стол. «Сегодня – ты, а завтра – я!» – как поется в одной красивой русской опере. Конечно, «Апшерон» – не «Братья Нобель», но ничего не поделаешь: работать в конце концов можно и здесь, а главное – пить сколько влезет!
Рабочие испытывали к инженеру Куллю двойственное чувство. С одной стороны, они не могли сказать о нем что-либо особенно дурное – он не позволял себе кричать на рабочих, ни, тем более, кого-нибудь ударить, как это до недавнего времени позволяли себе некоторые промысловые инженеры, он никогда не придирался понапрасну. Но, с другой стороны, рабочих злило, что инженер всегда поступал при этом «строго по закону» и согласно «Правилам», вывешенным в промысловой конторе на видном месте, а законы эти и правила неизменно направлены были против рабочих, в пользу владельца промысла. Перспектива потерять «Апшерон» и снова искать службу явно не улыбалась Куллю. Поэтому инженер Кулль никаких поблажек не давал.
Приказчик, следовательно, говорил с полным знанием дела.
– Худо нам здесь, в казарме для бессемейных: кто хочет – командует нами! – снова раздался голос Рагима.
– Скажи спасибо, что есть где переночевать, не то спал бы под небом или в какой-нибудь пещере, как спят у нас за Араксом! – возразил пожилой тарталыцик из Ардебиля, сосед Юнуса по койке. Он прибыл сюда на заработки из Южного Азербайджана и благодарил бога, что приказчик, за хорошее угощение разумеется, устроил его на жительство в казарму. Да, с приказчиком надо жить в ладу, время от времени приходится и поддакивать ему.
Ободренный поддержкой, приказчик сделал шаг по направлению к койке, на которой, свернувшись калачиком, спала Баджи, и крикнул:
– А ну, давай!
Юнус встал между приказчиком и койкой. Фигура его выражала решимость.
– Не связывайся ты с ним, Юнус, – его время еще не пришло! – послышался спокойный голос из глубины казармы. – Царя, правда, уже нет, но хозяева и их приказчики еще живы. Закон на их стороне.
Юнус внял совету.
– Хорошо, – сказал он, стиснув зубы. – Сейчас сестра уйдет.
Обернувшись к Баджи, он тронул ее за плечо.
– Кто это? – не разобрала Баджи спросонья и испуганно вскочила.
– Надо идти, – сказал Юнус тихо. – Администрация не разрешает ночевать.
– Кто? – не поняла Баджи.
– Администрация.
– Министрац?.. – Баджи увидела в дверях приказчика. – Армянин? – спросила она шепотом.
Юнус махнул рукой: вот глупая – при чем тут это?
Они вышли во двор, уселись на штабели труб. Нужно было запастись терпением – до утреннего поезда оставалось еще немало часов. От нечего делать Баджи принялась считать звезды. Она сосчитала до ста…
– Кормят тебя? – спросил вдруг Юнус.
– Кормят! – важно ответила Баджи, не отрывая глаз от звездного неба. – Много ем, вкусно!
– Спишь все там же, на галерее?
– У меня теперь еще лучшая подстилка. Как у самой Ана-ханум. Ругя мне дала.
– А не бьют тебя? – спросил Юнус, пытливо вглядываясь сквозь мрак в лицо сестры.
Баджи медлила ответом.
Не осмеливалась она, что ли, жаловаться на дядю? Или боялась посеять вражду между дядей и братом? Она помнила, как угрожающе сдвинулись брови Юнуса, как сжались губы, когда он сказал про дядю: «а если обидит…» Не решалась она огорчить брата? Или стыдилась признаться, что ее побили?
– Нет, – солгала она наконец, – не бьют.
Юнус ждал ответа с тревогой, и ответ, казалось, не должен был его огорчить, но сердце Юнуса вдруг наполнилось тоской. Второй год шел с той поры, как он дал клятву взять к себе сестру, а клятва все еще не выполнена. Даже на одну ночь не мог он дать приюта сестре, и вот она сидит на трубах, под открытым небом, и не спит.
– Подожди, сестра, придет скоро время, ты будешь жить со мной, – сказал он виновато.
Но теперь Баджи мало верила ему: только обещает, а сам живет не лучше мазутника.
Так сидели они, брат и сестра, во тьме южной весенней ночи, и дальние звезды светили им. Где-то поблизости мерно пыхтела кочегарка, изредка слышался лязг железа. Баджи поежилась. Дни на Апшероне в весеннюю пору обычно уже теплые, а ночи – особенно если повеет ветер с северо-востока – еще холодные.
– Пойдем, погреешься, – сказал Юнус, указав на кочегарку.
Они сели у открытых дверей, откуда шел теплый воздух. Хорошо бы теперь поспать! Глаза Баджи слипались. Она прислонилась к плечу Юнуса.
– Эй вы, кто там? – окликнул их человек из глубины кочегарки.
– Это я, – сказал Юнус тихо, стараясь не потревожить Баджи.
У входа показался приземистый человек лет пятидесяти с копной седых волос.
– Я не знал, что ты жених, – сказал он, увидев женскую фигуру рядом с Юнусом.
– Это, Арам, моя сестра – Басти Дадаш-кызы, – ответил Юнус, как будто настоящее имя сестры исключало всякие подозрения.
Он объяснил Араму, как сюда попала Баджи и почему они коротают ночь здесь, у дверей кочегарки.
Арам постоял в дверях, вытирая ладони паклей.
– Присмотри за котлами, я сейчас вернусь, – сказал он Юнусу и вышел из кочегарки.
– Армянин? – понизив голос, спросила Баджи, когда Арам скрылся.
Юнус быстро взглянул на нее: опять?
– Ты что, в Крепости этому научилась, у Шамси? – спросил он строго, и Баджи поняла, что чем-то не угодила брату.
Неужели тем, что спросила его, армянин ли кочегар? Впрочем, самое лучшее для девочки молчать. Сколько раз она убеждалась в этом, да проклятый язык всегда некстати вертится!
Они вошли в кочегарку. Огонь в топках метался, гудел. Баджи вспомнила Черный город – как лазил когда-то Юнус в котлы, как звонила она когда-то в пожарный колокол – и, улыбнувшись котлам, будто старым знакомым, шепнула:
– Кочегарка!..
Арам вскоре вернулся.
– Отведи сестру ко мне на квартиру, жена уложит ее, – сказал он Юнусу.
«Чужаки, – мелькнуло в уме Баджи. – Убьют еще…»
Но сказать об этом Юнусу не решалась.
Приход ночных гостей всполошил дом Арама. Заспанные дети глазели на нежданную гостью, кутающуюся в чадру. Особенно была взволнована Сато, старшая дочь, сверстница Баджи. Жена Арама, Розанна, шла Баджи кусок хлеба с сыром, уложила рядом с Сато. Вскоре вся семья и гостья погрузились в сон.
И только глава семьи продолжал бодрствовать в кочегарке, задумчиво глядя на огонь…
Вот таким же молодым парнем, как Юнус, если не моложе, лет тридцать назад пришел он сюда, на нефтепромыслы, из глухого армянского селения у подножья Алагеза.
Подбил его к тому какой-то человек, прибывший из Баку и рассказывавший, что там, вблизи большого города у моря, земля щедра и дарит людям драгоценную жидкость, нефть, и человеку можно там жить сытно и беззаботно. Арам не стал долго размышлять. Что терял он в родном селении? Жалкое, вросшее в камень жилище с холодной землей вместо пола, с дырой в потолке вместо трубы, со скотом под одной кровлей с людьми.
Изо дня в день, в лучах знойного солнца или сбиваемый с ног злым пыльным нордом, трудился Арам на нефтепромыслах Баку – в Балаханах, Сабунчах, Раманах, Сурахапах – и с каждым днем убеждался, что жизнь рабочего человека на этих промыслах немногим лучше, чем жизнь крестьянина в родном селении у подножья Алагеза. Солгал ему, значит, человек, приехавший из Баку и сказавший, что там можно жить сытно и беззаботно!
Вот и сейчас… Арам вспомнил о Юнусе и Баджи, об их мытарствах с ночлегом.
«Мог бы оставить девочку переночевать в казарме, дашнак проклятый!» – подумал он о приказчике.
И Арам вспомнил, как много лет назад появился этот человек на нефтепромыслах, назвал себя членом армянской партии «Дашнакцутюн» и сказал, что цель этой партии сделать армянский народ счастливым.
– Добрая цель! – горячо воскликнул в ответ Арам и спросил дашнакцакана: – Скажи, земляк, отчего так плохо живет наш славный армянский народ?
Дашнакцакан, злобно скривив губы, ответил:
– Оттого, что мучают его злодеи русские и азербайджанцы. Они наши враги, от них все беды!
С этого дня приглядывался Арам к русским и азербайджанцам, с которыми работал бок о бок на промыслах.
Так же, как он, таскали они балки и доски для буровых вышек, копошились по колено в грязи и в нефтяных лужах; так же, как он, враждовали с хозяевами; так же, как он, подчас делили друг с другом последний кусок хлеба… Хорошие, славные люди!
А тут еще подружился он с одним парнем-азербайджанцем из окрестного селения – Газанфаром, теперь его лучшим другом. Замечательный парень – добряк, умница и весельчак, душа-человек! Нет, неверно, что русские и азербайджанцы враги армянам, что от них все беды! Глупости говорил злобный дашнакцакан!
В дальнейшем Арам до конца раскусил дашнаков.
С виду они, казалось, боролись против царя и богатеев и время от времени напоминали о себе выстрелом из револьвера, направленным против какого-нибудь царского сатрапа, и чесали языки против власти имущих, но в решительных случаях всегда становились на сторону армян-нефтепромышленников – Манташевых, Лианозовых, Гукасовых, – на сторону своих хозяев. И сопоставляя то, что видел Арам собственными глазами, с тем, что слышал в рабочем кружке и от друга своего Газанфара, он ясно понял: дашнаки – враги рабочих.
Вот и сейчас этот приказчик-дашнак…
Арам вернулся домой под утро, когда все уже встали и сидели за чаем.
– Хочешь, я тебе расскажу про ткача? – предложила Сато гостье. – Это сказка такая…
Баджи уперлась ладонями в подбородок, вся обратилась в слух.
– Было то или не было… – начала Сато нараспев, как полагается у армян начинать сказку.
В некоем царстве, говорилось в той сказке, был царь, и однажды пришел к нему человек из дальней страны и, ничего не сказав, высыпал просо перед царем и его визирями. Ни царь, ни визири не поняли, что он хотел этим сказать. Тогда из толпы, окружавшей царя, вышел ткач с курицей в руках. Он спустил курицу на землю, и она склевала просо, и пришелец, увидев, что просо склевано, скрылся. Царь попросил ткача объяснить, что все это значит. И ткач объяснил: «Пришелец – наш враг; он сказал, что войску его нет числа, как просу, и нам нужно сдаваться; а я, пустив курицу к просу, ответил ему, что один наш воин уничтожит все вражье войско». Понравилось это царю и наградил он ткача за ум.
– С неба упали три яблока: одно тому, кто рассказал, другое тому, кто слушал, третье – всему белу свету! – закончила Сато, как заправская армянская сказочница.
Баджи замотала головой:
– Ты неверно рассказываешь – курицу спустил не ткач, а портной.
– Нет, ткач, – сказала Сато.
– Портной! – настаивала Баджи. И она повторила сказку почти дословно, только вместо ткача действовал в сказке портной.
– Все равно – ткач! – упрямилась Сато. – Мне так бабушка рассказывала.
– А мне мать говорила. Моя сказка правильнее!
Они едва не поссорились.
– Чего вы спорите? – вмешался Арам, отхлебывая чай. – Армяне рассказывают про ткача, а азербайджанцы – про портного. Каждый народ – по-своему. А вот самый-то смысл сказки обе вы позабыли рассказать!
– Позабыли? – вырвалось у Сато.
– Разумеется, позабыли! Умный ткач-отгадчик сказал царю в ответ на награду: «Знай, царь, что среди простых людей есть более умные люди, чем твои визири; уважай отныне ткачей, портных, сапожников!» Понятно? – и Арам рассмеялся: – Эх вы, сказочницы!..
Девочки смутились.
Одну и ту же сказку, оказывается, рассказывали они друг другу, дочери двух народов, и спорили между собой, чья сказка лучше.
Вскоре явился Юнус.
– Надо бы мне свести сестру к дяде Газанфару, не то он обидится, когда узнает, что сестра была на промыслах и его не навестила, – сказал Юнус. – Они ведь давнишние друзья.
Баджи закивала головой: именно так – давнишние друзья.
– Давай проводим нашу гостью к Газанфару, – предложил Арам Розанне. – Кстати, и мне нужно его повидать – выяснить один важный вопрос.
Когда речь заходила о Газанфаре, у Арама всегда находился в запасе такой важный вопрос.
– Что ж, дело гостей – прийти, а хозяев – хорошо их принять и проводить, – ответила Розанна но пословице и накинула на себя платок.
Газанфар жил в большой комнате, разделенной посредине дощатой некрашеной перегородкой. На одной половине стояла узкая железная кровать, покрытая грубым солдатским одеялом, на другой – большой стол, заваленный книгами и газетами, а в углу, на табуретке, – закопченный чайник и невымытая посуда. Одно из многих неуютных холостяцких жилищ!
Когда гости вошли, хозяин сидел за столом в облаках табачного дыма и что-то писал – готовился к выступлению на рабочем собрании.
Выступать на таких собраниях Газанфару теперь приходилось почти ежедневно. Время было горячее. В революционный Петроград вернулся из Туруханской ссылки Сталин, прибыл из эмиграции Ленин. С каждым днем все громче звучал призыв: «Вся власть Советам!» Долетел он и до Баку. В Бакинском комитете партии большевиков, во всех районных комитетах, во всех ячейках кипела работа – нужно было разъяснять рабочим большевистскую политику, разоблачать меньшевиков, эсеров, мусаватистов, дашнаков, нужно было завоевать массы, завоевать большинство в Советах.
Хватало работы Газанфару и его товарищам!
«Тоже небогато живет!» – подумала Баджи, едва переступив порог комнаты Газанфара, но увидя, как лицо хозяина расплылось в приветливую улыбку, сама приветливо заулыбалась и бросилась к нему навстречу.
– Бей! – как обычно, приветствовал ее Газанфар, подставляя свою большую руку.
Баджи, смеясь, ударила.
– Бей сильней: иначе – не чувствую!
Баджи ударила сильней.
– Еще сильней! – подзадоривал Газанфар.
Баджи ударила изо всех сил.
– Теперь, пожалуй, почувствовал! – удовлетворенно произнес Газанфар, потирая руку.
Баджи окинула присутствующих самодовольным взглядом: не всегда же ей быть такой слабенькой, как прежде, в детстве.
Розанна подошла к окну, по-хозяйски раскрыла его. Свежий весенний воздух ворвался в комнату.
– Видно, что некому за тобой присматривать, Газанфар! – промолвила она с укоризной. – Начадил так, что не продохнуть! Я вот моему Араму чадить в комнате не разрешаю – пожалуйста, на кухню или в коридор!
Газанфар взглянул на Арама в ожидании поддержки, но тот только беспомощно развел руками: разве с такой женщиной, как Розанна, сладишь?
