Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 80 страниц)
Часть пятая
Лодка с золотом
Длинный путь прошло турецкое войско – Грузию, Армению, Азербайджан.
В пути мучили зной и жажда, голод и болезни. Офицеры жестоко карали за малейший проступок, полковые муллы грозили лишением райских блаженств за каждый вздох, ибо рай уготован только для тех, кто безропотно отдает свою жизнь во славу аллаха и султана. Много турецкой крови пролито было под Геокчаем, под Кюрдамиром, под Шемахой. Много аскеров полегло у стен Баку под огнем большевистских орудий с Петровской площади в тот памятный жаркий день, когда город, казалось, вот-вот будет взят турками. И только после того, как «Диктатура» выслала в Астрахань советские части, судьба Баку была решена.
Долог и тяжек был путь германо-турок! Но вот наконец город взят – можно вознаградить и потешить себя вволю!
Три дня с разрешения и негласного одобрения командующего «кавказской мусульманской армией» генерал-лейтенанта ферик Нури-паши вознаграждали и тешили себя победители – грабили, убивали, насиловали. Рядом с турецкими регулярными частями, вдохновленные их примером, орудовали мусаватские банды…
Баджи слышит, как, громыхая, въезжает в переулок арба. Кто-то стучится в дверь.
Страшно открывать дверь в такое время: еще нападут, ограбят и убьют. Но Баджи помнит слова Саши: «Жди Юнуса, Баджи! Он придет к тебе. А мы – вернемся!» А вдруг это стучит Юнус? Неужели она во второй раз проглядит брата?
Баджи спускается во двор, долго прислушивается. Кто-то за дверью нетерпеливо переступает с ноги на ногу.
– Кто там? – тихо спрашивает наконец Баджи.
– Открой! – отвечает хриплый голос за дверью.
Голос кажется Баджи знакомым.
– А кто это? – допытывается она.
– Я, Теймур! Имею поручение от Шамси.
Мало приятный гость! Однако если он с поручением от Шамси, надо его впустить.
– Дядя твой велел передать, что скоро вернется, приказал все чисто прибрать к его приезду, – импровизирует Теймур, входя. Он с хозяйским видом прохаживается по дому, разглядывает вещи, трогает их. Баджи неотступно следует за ним, не спуская с него глаз: знает она, что это за птица!
Бот Теймур берется за никелевый самовар.
– Не тронь! – говорит Баджи, вырывая самовар и ставя его на место. Платок сползает у нее с головы, открывая лицо.
Густые ресницы щеточками… Матовые щеки снежным пушком… Белые ровные зубы… Взгляд Теймура скользит по стройной фигурке Баджи… Так вот какова она, эта девчонка, – в его вкусе! Как это он прежде ее не замечал? Или, может быть, она расцвела так в последнее время? Подумать только – плешивого Дадаша дочка!..
Теймур пытается обнять Баджи. Она испуганно отстраняется. Теймур действует настойчивей. Она ловко выскальзывает из его рук. Но Теймур не унимается.
– Я буду кричать! – говорит Баджи решительно.
Кричать? Еще в самом деле, глупая, поднимет крик, сбегутся люди. Теймур решает действовать иначе.
– Я тебе хороший подарок привез, – шепчет он ласково.
– Не самовар ли? – усмехается Баджи, поправляя платок.
– Не веришь? Взгляни за ворота!
Что ж, это можно; за воротами – ближе к людям!
Баджи видит арбу, нагруженную коврами, посудой, одеждой.
«Откуда у него? Награбил, что ли, дьявол?» – соображает она.
– Не могу я принимать подарки без разрешения дяди, я ведь не какая-нибудь!.. – говорит она уклончиво.
«Цену себе набивает! – решает Теймур. – Твое счастье, дура, что ты племянница Шамси, не то разговор был бы иной, и без подарков! Ладно, зайду еще в другой раз, сейчас каждая минута дорога».
Уходя Теймур покровительственно заявляет:
– Если тебя захотят обидеть, скажешь, что будут иметь дело с Теймуром, другом Наджаф-Кули!
Оставшись одна, Баджи грустно усмехается: вот, оказывается, кто ее защитник!..
Три дня бушевали аскеры Нури-паши и мусаватские банды. На четвертый Нури отдал приказ прекратить грабежи и убийства: германская ставка, через начальника германской делегации на Кавказе фон Кресса, торопила с доставкой бакинской нефти – пора было навести в городе порядок.
Убрали трупы, валявшиеся по городу, засыпали песком кровь. На улицах стали появляться прохожие, робко озирающиеся по сторонам.
Баджи решилась выйти из дому.
На одном из перекрестков внимание ее привлекла толпа. Перед турецким патрулем стояли нарядная, в европейской одежде женщина и босой старик в лохмотьях, с золотым браслетом в руке. Женщина пыталась втолковать патрульному, что старик украл у нее этот браслет. Старик, в свою очередь, пытался объяснить, что он нашел браслет на улице, – очевидно, кто-то обронил его. Старик волновался; казалось, он говорил правду. Аскер медлил, не зная, как поступить.
Неожиданно из-за угла показался серый военный автомобиль с флажком.
– Нури-паша! Нури-паша!.. – зашумели в толпе.
Подняв руку, женщина бросилась к автомобилю. Машина резко остановилась. В автомобиле действительно был Нури-паша с одним из немецких офицеров, прикомандированных к его штабу.
Женщина на хорошем немецком языке обратилась с жалобой на патрульного аскера, не желавшего ее защитить… Господин генерал и господин офицер не должны думать, что она простая женщина. Она в свое время путешествовала по Германии и по Ближнему Востоку. Она, как и все благородные люди, счастлива видеть в Баку германские и турецкие войска. Но неужели и теперь, когда большевиков уже не существует, закон и справедливость не будут торжествовать?
Нури и офицер переглянулись.
– Осмелюсь напомнить о просьбе генерала фон Кресса восстановить порядок, – промолвил офицер.
Нури понял его.
– Вы правы, мадам, – сказал он любезно, козыряя женщине. – Срок солдатского отдыха уже истек, и теперь наши славные аскеры должны являть пример строжайшей дисциплины… Сюда!.. – приказал он патрульному.
Аскер подошел, встал навытяжку. Нури высунулся из автомобиля и с силой хлестнул аскера стеком но лицу. Багровая полоса прорезала щеку аскера. В толпе ахнули. Не издав ни звука, аскер продолжал стоять навытяжку, держа дрожащие пальцы у козырька измятого парусинового шлема.
– Браслет вернуть! – приказал Нури.
Аскер вырвал браслет из рук босого старика и подал женщине.
– А теперь… – Нури кивнул на фонарный столб и резко вздернул руку.
Откуда-то вдруг появилась веревка. Аскер поволок старика к фонарю.
«Неужели повесят?» – в ужасе подумала Баджи и, не помня себя, кинулась к автомобилю. Ей хотелось крикнуть, чтоб старика не вешали – он не виноват! – но очутившись подле автомобиля, она точно онемела и только вонзила в Нури взгляд, полный страха и ненависти.
Нури прищурился. Это что за девчонка?
– Выполнить приказ! – сказал он жестко.
Через минуту старик висел на фонаре.
Обернувшись к женщине, растерянно державшей в руках свой браслет, Нури, улыбаясь, произнес:
– Вы правы, мадам: закон и справедливость в конце концов должны торжествовать!
Затем он снова козырнул. Автомобиль рванулся и исчез за углом.
Баджи стояла оцепенев.
Так вот какие они, эти немцы и турки! Грабят, вешают беззащитных, заступаются за богатых. Недаром, значит, ругали их Газанфар и Арам, Юнус и Саша и называли змеями. А Шамси еще жалел пленных турок!
Турки на «Апшероне»Не прошло недели, как мусаватское правительство объявило бакинскую нефтяную промышленность возвращенной собственникам.
Владелец промысла «Апшерон» приказал рабочим водрузить вывеску на прежнее место – над воротами. Рабочие отказались: их дело – добывать нефть, а с вывеской пускай повозятся слуги хозяина, их у него немало; рабочим же такая вывеска ни к чему!
Тогда хозяин обратился за помощью к туркам: кто, как не они, могут защитить его от бунтовщиков?
– Если через пять минут вывески не будет над воротами, повешу там, где ей надлежит висеть, пять рабочих! – объявил турецкий офицер, явившийся на промысел с отрядом аскеров и в сопровождении переводчика-мусаватиста. – Обещаю вам это я, Вали-бей, офицер оттоманской полиции!
И вынул из кармана часы.
Вешать турки умели – в этом бакинцы уже убедились. Не оставалось ничего иного, как выполнить приказ.
«Теперь все пойдет как в прежние времена…» – сокрушенно думал Юнус, стоя подле ворот среди других рабочих и угрюмо поглядывая на старую ржавую вывеску, вновь водруженную над воротами промысла.
И верно: отменен был восьмичасовой рабочий день, уничтожены коллективные договоры с хозяевами, добытые бакинцами-нефтяниками долголетней упорной борьбой; разогнаны были не только революционные рабочие организации, но даже культурно-просветительные учреждения; рабочая печать запрещена; аннулированы не только постановления советской власти, но даже Временного правительства. На промыслах были восстановлены порядки царского самодержавия.
Вскоре турецкое командование издало приказ по войскам, в котором предлагало принять меры, чтобы предупредить возможное восстание бакинских рабочих. На промыслах и на заводах начались массовые обыски и аресты. С особой яростью преследовали турки и прислуживавшие им мусаватисты большевиков-азербайджанцев, объявляя их врагами и изменниками «священного дела объединения мусульман в лоне Оттоманской империи с халифом султаном Магометом VI во главе».
И все же в один из этих дней, идя на работу, апшеронцы увидели, что вывеска снова сорвана и брошена в придорожную канаву.
К полудню явился на «Апшерон» Вали-бей с отрядом аскеров вдвое большим, чем в первый раз. Вали-бей созвал к воротам рабочих-апшеронцев и потребовал, чтобы они выдали большевиков.
Апшеронцы ответили угрюмым молчанием.
– У них тут орудует один старый большевик-армянин, – шепнул Вали-бею переводчик-мусаватист. – Это он всегда здесь мутит народ… Такой невысокий, седой.
– Где он, этот ваш седой? – спросил Вали-бей рабочих.
Ответа не последовало.
– Где он, я спрашиваю? – повысил голос Вали-бей.
– Уехал вместе с другими в Астрахань, – промолвил пожилой рабочий, стоявший вблизи Вали-бея.
– Я вам покажу, как скрывать врагов оттоманской армии, негодяи! – заорал турок и ударом кулака сбил на землю рабочего.
Избив еще нескольких рабочих, упорно твердивших, что Арам уехал в Астрахань, Вали-бей стал расспрашивать людей из промысловой администрации. Но и от них он ничего не услышал: многие действительно не знали о местопребывании Арама, другие хотя и догадывались, где он, и рады были бы выдать его туркам, но опасаясь гнева рабочих, благоразумно молчали.
– Найти во что бы то ни стало! – приказал Вали-бей аскерам.
Аскеры с винтовками в руках разбрелись по промыслу.
«Неужели пойдут и в нашу казарму?» – с тревогой думал Юнус, видя, как турки рыщут по промыслу, заглядывают в буровые, в подсобные мастерские, в жилые помещения, разбросанные на территории промысла.
Мысль Юнуса лихорадочно работала: как предотвратить беду?
Он незаметно отошел от ворот, направился к казарме – надо во что бы то ни стало спасти Арама!
Неожиданно взгляд Юнуса упал на прикрепленную к столбу дощечку с надписью «За куренье – расчет!» и с изображением страшного черепа и костей крест-накрест – обычного на нефтепромыслах предостережения: огонь здесь грозит смертью. Быстрая мысль мелькнула в голове Юнуса. Он огляделся – поблизости никого – и побежал к казарме. Прикрепив дощечку к входной двери, он стал на пороге в позе охранника.
Вскоре группа аскеров приблизилась к двери казармы. Юнус замахал руками и истошным голосом закричал:
– Стой!
Аскеры замедлили шаг, взяли ружья наизготовку. Юнус рукой указал на табличку и сделал предостерегающий жест. Опасливо поглядывая на изображение черепа и костей, на непонятную надпись, турки потоптались перед дверью казармы и, переглянувшись, пошли назад.
Вечером в казарме для бессемейных только и было, что разговоров о турках.
– Ну и разбойники же! – возмущались обитатели казармы.
– Особенно этот Вали-бей, послал бы ему бог чесотку и при этом лишил бы ногтей!
– Видать, недаром наши русские ребята прозвали его: «Вали, бей»! – горько заметил один из рабочих, потирая свои избитые бока.
Немало говорилось и о чудесном спасении Арама, но сам Арам неожиданно заявил:
– А я, друзья, в своем спасении никакого чуда не вижу. Просто: наши люди умней и смелей турок! Смелей и находчивей аскеров окапался и наш Юнус. Парень – молодец!
Послышались остроты и насмешки по адресу врагов. Впрочем, любое слово, направленное против турок, находило здесь сейчас живой отклик. Все принялись хвалить Юнуса. И только ардебилец скептически заметил:
– Сегодня умней оказался Юнус, а завтра его могут перехитрить Вали-бей и турки. Теперь их царство!..
– Царство перепелки, как говорится, до уборки проса, – возразил Арам. – И рабочим людям надо крепче против этого царства бороться – не то склюют турецкие перепелки наш последний хлеб!
– Бороться… – вздохнул кто-то и смолк.
Все его поняли: где теперь те испытанные товарищи, которые могли бы повести рабочих на борьбу? Где Степан Георгиевич? Где инженер Мешади Азизбеков? Где Алеша Джапаридзе? Где Ваня Фиолетов? Ходят слухи, что попали они в руки англичан. Что с ними? Живы ли они?.. Бороться!.. Райкома партии нет, ячейки распались. Куда ни глянь – всюду Вали-бей и его аскеры. Не очень-то при таких условиях поборешься!..
– Бороться теперь, конечно, нелегко… – признал Арам, словно следя за мыслями обитателей казармы. – Я, товарищи, не первый год в партии, а, признаться, такого разгрома не помню даже в столыпинские времена… Был такой лиходей, царский министр Столыпин, – пояснил он, встретив недоуменный взгляд ардебильца. – И все же, друзья, нужно бороться! Нужно – если б даже на промысле остался один большевик!
– Нужно! – горячо подхватил Юнус. – Нужно!.. Но только скажи, Арам Христофорович, не ты ли частенько говорил, что, борясь в одиночку, не победить?
– Не так, друзья мои, нужно понимать слова «в одиночку». Пока на промысле есть хоть один большевик – он не одинок: с ним – рабочие!
Власть хозяевОднажды вновь появился на «Апшероне» старик кирмакинец. Он прошел в казарму для бессемейных к Юнусу, спросил Арама.
– Выслали его в Астрахань, – ответил Юнус кирмакинцу. – Когда вернется – никто не знает, думаю только, что нескоро.
Гость уныло покачал головой – зря он прошел столько верст, зря бил ноги.
Палас на стене между тем неожиданно зашевелился, отогнулся, и оттуда выглянула седая голова. Глаза кирмакинца удивленно раскрылись: такое бывает только в сказках!
– Вот я уже вернулся из Астрахани! – улыбаясь и выходя из убежища, сказал Арам и в ответ на молчаливо осуждающие и беспокойные взгляды товарищей шепнул: – Не тревожьтесь, друзья, старик не выдаст… – Затем он подошел к кирмакинцу и, приветливо поздоровавшись, спросил: – Чем, старик, порадуешь?
– Готов бы отдать тебе все свои радости, если б они у меня были, а есть только беды! – ответил кирмакинец.
– А что случилось?
– Затаил хозяин против меня злобу за то, что я ходил к вам учиться уму-разуму – летом, помнишь, товарищи меня послали? И дождался он своего часу – прогнал меня сейчас с промысла. А когда я сказал, что при Коммуне жить лучше, чем при турках и мусаватистах, дал мне еще вдобавок по шее. Сорок лет проработал я в тех краях, а теперь вот остался без работы. Жить негде, есть нечего… Может быть, найдется у вас здесь для меня работа? Ты ведь здесь, я помню, был летом большой человек, промыслово-заводский комитет…
Арам вздохнул:
– То-то, старик, что летом… А теперь у нас – осень! Понимаешь?
– Понимать-то я понимаю, да, может быть, все же работенка, какая ни на есть, найдется? Руки у меня, не смотри, что я старый, еще крепкие. Гляди!..
Он протянул вперед заскорузлые, лоснящиеся от нефти руки.
Обитатели казармы переглянулись – надо бы помочь старику кирмакинцу. Но как?
Арам понял их.
– Насчет работы, старик, скажу тебе прямо: не рассчитывай. Не то теперь время, чтоб найти на промысле работу даже и с сильными руками. Сам видишь, какая теперь работа!.. Но хлеб наш, какой он ни есть скудный, и кров, какой он ни есть убогий, мы с тобой разделим по-братски, – ответил Арам кирмакинцу за всех обитателей казармы и по лицам их понял, что слова его пришлись им по душе.
Не успел старик кирмакинец обжиться в казарме, как однажды на рассвете весь промысел был разбужен сильным гулом. Сотрясалась земля. Ветхое здание казармы, казалось, вот-вот развалится на куски.
Все выскочили наружу.
Гигантский темный фонтан нефти, с гулом вырываясь из вышки, устремлялся к небу, на мгновение замирал в вышине, словно обессилев, и с шумом низвергался на землю, образуя вокруг буро-зеленое маслянистое озеро нефти.
Громко звонил пожарный колокол у промысловой конторы, сзывая апшеронцев на аврал: нужно сберечь хозяину добро. Вскоре все рабочие, по колено в нефти, с лопатами и кирками в руках, уже рыли канавы и стоки, сгоняя нефть в наспех сооруженные земляные амбары.
– Посылает аллах нашему хозяину счастье! – услышал Юнус позади себя голос и, обернувшись, увидел тартальщика-ардебильца, прилежно орудовавшего лопатой. – Ты только смотри! – кивнул ардебилец в сторону бушующего фонтана.
Юнус нехотя взглянул на темные, клокочущие на фоне голубого неба клубы нефти и газа.
Была в них сила и красота стихии, которой склонен любоваться человек, но, как лесной пожар или река, покинувшая свои берега, несли они сейчас беду и горе.
– Шайтан его побери, этот фонтан! – сказал Юнус угрюмо. – Кому он теперь нужен? Нам здесь, в Баку, нефти и так хватает по горло, а в Советскую Россию, где в ней нуждаются, вывоза нет. Хозяевам, немцам и туркам нефть, конечно, нужна, и они, насколько сил хватает, вывозят ее в Турцию и Германию…
Ардебилец взглянул на Юнуса с недоумением.
– Мне-то что… – промолвил он, равнодушно пожимая плечами. – Я приехал сюда с родной стороны на заработки, семья у меня большая, восемь душ, все голодные; заработаю – уеду в родной Ардебиль… Хозяин мне уже немало должен, но я свои деньжонки брать не тороплюсь, чтобы не соблазниться и зря их не растратить.
К полудню прибыли из города на богатых фаэтонах какие-то важные мусаватисты и охрана из конных аскеров. Прошел слух, что взглянуть на новый фонтан явится сам Нури-паша.
Среди приехавших был и Хабибулла.
Сойдя с фаэтона, он не стал терять времени и принялся совместно с другими прибывшими и с администрацией «Апшерона» украшать ворота и вывеску гирляндами цветов, привезенных из города в честь ожидаемого знатного гостя.
Вид у Хабибуллы был сосредоточенно деловой, но увидя неподалеку в нефтяной луже Юнуса с лопатой, Хабибулла отошел от ворот и с радостной улыбкой на лице, как если б он встретил лучшего друга, осторожно ступая с камня на камень по мокрой земле, направился к Юнусу.
– Ну, кто же был прав тогда, у крепостных ворот, помнишь? – спросил он, остановившись перед Юнусом, заложив руки в карманы и притворно улыбаясь.
«Незачем мне с ним говорить», – решил Юнус, отворачиваясь и продолжая сгонять нефть в канаву.
– А ты все не верил, что мы победим! – продолжал Хабибулла с притворно мягкой укоризной, точно огорченный былыми заблуждениями Юнуса, но вместе с тем уверенный, что теперь, разумеется, Юнус эти заблуждения преодолел.
«Царство перепелки – до уборки проса», – готов был ответить Юнус словами Арама, но сдержался: он чувствовал, что Хабибулла стремится втянуть его в разговор, затеять спор, может быть – ссору.
– Видишь, даже земля за нас! – не умолкал Хабибулла и протянул свою короткую руку по направлению к фонтану.
Юнус не отвечал.
Улыбка сошла с лица Хабибуллы.
– Молчишь? – спросил он злобно. – Раньше, я помню, ты был разговорчивей. Язык, что ли, у тебя присох к нёбу, большевик?
В ответ Юнус только сильнее сжал лопату и стиснул зубы.
Хабибулла решил истолковать это молчание в свою пользу.
– Хорошо еще, что молчишь: видно, сознаешь свою неправоту, – сказал он снисходительно. – Благодари бога, что ты племянник моего друга, не то я разделался бы с тобой так, как ты того заслуживаешь, изменник!.. Кстати, пора вернуть револьвер, который ты у меня украл!
«Украл?»
Еще мгновенье, и Юнус ответил бы Хабибулле лопатой. Но вдруг послышались возгласы мусаватистов: «Нури-паша!» – и Хабибулла, шлепая по лужам, поспешно засеменил к воротам…
Владелец «Апшерона», держа на вытянутых руках большое серебряное блюдо с пышными гроздьями лучшего белого винограда, низко кланяясь, подошел к серому автомобилю, где сидел Нури. Чуть поотстав от своего хозяина, шагал Кулль. На голове у Кулля, вместо кепки, которой он в свое время заменил инженерскую фуражку с кокардой, теперь красовалась папаха, похожая на те, какие носили турецкие офицеры.
– Всем своим счастьем, – начал владелец промысла, кивнув на неугомонный фонтан и украшенные цветами ворота и вывеску, – я обязан Турции и ее лучшему сыну – великому полководцу Нури-паше, прибывшему сюда, чтобы спасти своих братьев-мусульман от большевиков! В честь великого гостя я жертвую в пользу семей турецких офицеров, павших в этой войне, двадцать пять тысяч рублей!
Он коверкал родной азербайджанский язык на турецкий лад. Рабочие переглядывались, не скрывая насмешливых улыбок.
– И столько же обязуются дать мои рабочие! – добавил он неожиданно, обводя недобрым торжествующим взглядом людей, стоявших по колено в нефти с лопатами в руках. Теперь он был на своем «Апшероне» полновластным хозяином; аскеры и полицейские были его опорой.
– Мы оценим ваш труд и помощь! – поощрительно ответил Нури владельцу «Апшерона», выплевывая виноградную кожуру.
Нури пробыл на промысле недолго.
Владелец «Апшерона» прокричал вслед отъезжавшему серому автомобилю:
– Да здравствует Нури-паша!.. Ур-ра!
Кое-кто из администрации и несколько рабочих под сверлящими взглядами офицеров и полицейских нестройно и вяло подхватили этот крик.
Вслед за пашой устремились и фаэтоны с мусаватистами. В фаэтон Хабибуллы полетел ком нефтяной грязи. Хабибулла высунулся было, но увидя гневные лица рабочих, вновь торопливо спрятался в фаэтон и поднял воротник.
К Юнусу подошел тарталыцик-ардебилец.
– Неужели хозяин отдаст туркам деньги и из тех денег, что я оставил ему на сохранение? – пробормотал он растерянно.
Не хотелось Юнусу огорчать ардебильца утвердительным ответом, но не было нужды скрывать правду.
Всю неделю ардебилец ходил мрачный: не очень-то будешь веселым, если твои денежки, добытые в ноту, ни за что ни про что уплыли в турецкие карманы!
– Пропади они пропадом, этот Нури-паша, и эти турки, и наш хозяин с ними заодно! – ворчал он со злобой и отчаянием, не в силах расстаться со своими мыслями: там, за мутным Араксом, ждала его жена, старуха мать и шестеро детей.
