Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 91 (всего у книги 204 страниц)

– Чудеса будут? – снова вроде как в шутку уточнил он. По-прежнему явно тяготясь тем, что с таким собеседником никак не мог понять, что же можно считать шутками и небывальщиной. Потому что, если верить рассказам его же тайных ро́змыслов, русы дома, по пути сюда и уже здесь творили такое, чего и в древних преданиях не встречалось.

– Ну, вроде того, – легко отозвался Чародей. – Кто-то из Богов непременно заглянет на огонёк. Или весточку пришлёт. Не зря ж мы их тут забавляли столько времени. Да и праздник вон какой широкий устроили, со всем вежеством. Я бы предупредил людей, чтоб суеты не было.

Малкольм посмотрел внимательно на Гната, который только вздыхал скорбно за спиной Всеслава на словах про «забавляли» и «суету», поскрёб бороду и кивнул. Снова запретив себе удивляться чему бы то ни было или раздумывать над смыслом сказанного.

Он говорил торжественно и красиво. Голос его завораживал что своих, что наших, которые, правда, короля слушали хоть и уважительно, но фоном, не владея языком. Бархатный перевод от архиепископа впечатление только усиливал. Прямо видно было, как волнами шла толпа, когда сперва начинали гомонить и радоваться местные и франки с фландрийцами, а потом, после слов Стиганда, подключались и гости. Людской океан бурлил, но как-то удивительно мирно и спокойно. В каждом из этих людей по отдельности чувствовались сила и честь. А от такого огромного их количества прямо веяло мощью, чем-то неодолимым и великим. Наверное, о подобном говорили артисты моего времени, рассказывавшие о том восторге, который накрывал их при концертах в больших залах и на стадионах. Испытывал подобные чувства и я, на первомайских демонстрациях ранних лет, когда они ещё не были исключительно поводами для пьянки на природе в законный выходной. На парадах в честь Дня Победы. В апреле шестьдесят первого, когда полетел Гагарин. И в стылом марте пятьдесят третьего, когда хоронили вождя, и вся Москва рыдала.

Это было удивительно, но бородач оказался великолепным оратором. Мы со Всеславом были уверены, что на благодарности за чудесное спасение Ингеборги всё и закончится, но Малкольм удивил. После самого важного лично для него он перешёл на масштаб страны, а там и до глобального добрался. Король благодарил воинов за поддержку и жителей за то, видимо, что дожили до светлого денёчка. Выражал глубокую признательность союзникам, что смогли поддержать его страну и народ в такой непростой момент, и Богам, за то, что не оставили эту землю без пригляда. И без чудес. Которых стало ощутимо много с приходом друзей из-за моря, тех, кто не стал сеять разрушения и смерть, хотя в том, что эти могли бы, ни у кого не было и тени сомнения. А под конец, поглядывая уже на тень, что всё ближе подбиралась к правому столу, за которым сидел сам Клайд Вулвер с очень похожими на него мужчинами, а вокруг лежали, высунув языки, громадные кудлатые ку-фил, резюмировал:

– Среди нас, друзья, великий воин и мудрец, величайший лекарь, Всеслав Мудрый. И я мало встречал тех, кому прозвание, данное людьми, подходило бы больше. Я даже немного опечален тем, что наши дорогие гости вскоре покинут нас, возвращаясь в свои дома́, где ждут их из похода родные. Потому что разговоры с этим правителем мне пришлись очень по душе. Я бы о многом поговорил с ним, многому поучился у него, на чьих землях могли бы уместиться страны каждого из здешних вождей разом. А границы государств, что вошли в дружеский союз с Русью и близко не представить ни Генриху, ни Роману Диогену. Этот новый союз сравним разве что с великой империей старого Рима. Но золоту ни к чему позолота, – тряхнул он головой, будто отогнав какую-то другую мысль, не дав речи свернуть не в ту сторону, – встретим же, поприветствуем его! Да здравствует Всеслав Мудрый!

И крики снова полетели над Всеславовым полем. Но на этот раз от них не бросало в дрожь. Эти были живыми, от живых и для живого.

– Благодарю тебя, мой добрый друг, брат мой Малкольм! – провозгласил, будто принимая алаверды, Чародей. Бросив взгляд вправо. Время поджимало.

– Я рад видеть здесь каждого из вас, друзья! Живыми и здоровыми, радостными и счастливыми. По пути сюда и здесь нам и вправду встречалось всякое. И дома приходилось видеть много такого, о чём не стоит вспоминать на празднике, в кругу близких. И я на самом деле счастлив тому, что мы смогли прекратить сумасшедшую войну, что вели эти годы против вас норманны. Король Малкольм уже сказал, у нас за морем много земли. И мы любим её, как мать, каждую доли́ну, каждый луг, каждый перелесок. Так же, как вы, друзья, любите свою, от приморских равнин до крутых гор севера. И тем мы похожи! И тем милы Богам, заповедавшим любить и беречь свою землю!

Рёв и вой поднялся до небес. Включились даже псы, не в силах молчать. Народ вскакивал с мест, вопил, махал руками, обнимался.

Всеслав подал знак Яну, что еле уловимо кивнул и отошёл за помост.

– Слушайте меня, люди добрые! – рык Чародея, его поднятые и распростёртые во взмахе руки утихомирили живой океан удивительно быстро. Все глаза сошлись на нём и почти охрипшем толмаче-архиепископе.

– То, что наша Белая Русь и ваша Альба станут жить в мире и братской любви, по́ сердцу Богам! Они рады этому. Но я не стану вам нести Их волю своими словами, и сам же призываю верить Им самим, а не тем, кто говорит вместо них. Пусть скажут сами!

И он с силой хлопнул, резко сведя ладони.

Первый хлопо́к разнёсся над полем звонко, но быстро утонул в шёпоте замерших зрителей. Второй было слышно ещё хуже, народ начинал переглядываться непонимающе и спрашивать друг у друга, видимо, что это тут происходит. И только наши и союзные воины, наученные, зажмурилась, зажали уши и открыли рты, изумляя местных.

Третий хлопо́к будто расколол небо над головами

Белое облако, небольшое на огромном, начинавшем темнеть небе, медленно расширялось, окрашиваясь в розово-багряные цвета́ заката. И при определённой доле фантазии в нём можно было разглядеть огромное человеческое лицо. Ну, или овечку, да.

Поле, только что разом вздрогнувшее, присевшеее или подскочившее от небывалого звука, подняло восторженный вой.

– Мы все здесь помним, чтим и верим в тебя! И пусть в разных странах и даже племенах тебя величают по-разному, но верят и почитают одинаково, Боже! – твёрдым звенящим от напряжения голосом обратился Чародей к пороховому дыму от одного из последних Яновых зарядов. И с удовольствием отметил, как накрыл поле гудящий и странно, неожиданно вибрирующий бархатный бас архиепископа. По жёстким скулам и изрезанным морщинами и шрамами щекам Стиганда Секиры текли слёзы. Он смотрел на Бога. Он видел его своими глазами. Как и любой здесь.

– Благодарим тебя, Великий! Те, кому ты и равные Тебе сохранили жизни, навсегда запомнят этот день и поведают о том детям, а те – своим детям. Вера и память продолжат жить вечно, как Мировое Древо, как ду́ши тех, кто приближал этот день, но не дошёл до него по земле, уйдя на небо. Как свет Солнца, как хлеб, что Ты даёшь нам.

Гул старого викинга вышел на какой-то реактивный уровень, роняя людей на колени сотнями. А потом навалилась резкая, внезапная тишина. Потому что из-за холма, в недостижимой далёкой выси, показались ангелы. И пошёл дождь.

– А не будет ли в том обиды Им, княже? – заметно робея, спросил-таки Лешко?

– Чем же? Тем, что вера в Них запылает с новой силой, как долгожданный костёр в непроглядной зимней мгле? Тем, что славу и хвалу Им станут петь тысячи? – уточнил Чародей.

– Ну да, пьяв ты, конечно. А точно надо пове́ьх одёжи ещё и исподнее натянуть?

– Вы, братцы, суть ду́ши павших героев. На ваших крылах и они полетят над живыми, последние приветы передавая да волю Божью. Никак нельзя, чтоб хоть пятнышко тёмное нашлось. Хоть и не шибко вас видно будет, но черноты не допусти мне, понял?

– Сделаем, княже! – Ика́й ударил кулаком по левой стороне пусть не широкой, но крепкой груди.

Дождь был из хлеба. Зерно, крупное, чистое, одно к одному, падало с небес, щедро разбрасываемое воздушными сеятелями. Мы переживали, конечно, как бы не посекло, глаза не попортило зрителям, набрав скорость с высоты, но теперь успокоились. Дураков совсем уж дурацких не нашлось, и рефлексы у всех работали, никто не поймал зёрнышка глазом. В раззявленные рты попало многим. Да, всё поле засеять не совсем получилось, не специалист я ни в аэродинамике, ни в посевны́х работах, не смог точно рассчитать нужную высоту пролёта и скорости его не знал. Но и так вышло чудесно.

Три белокрылых фигуры небывалых размеров, которых до сих пор тут видели единожды, и лишь те, кто присутствовал при моменте, когда Дувр становился Аннарю́сом, проскользили над полем, сбросив мирный наконец-то груз, и влетели в начавшее уже рассеиваться дымное облако. Бело-багряный дым на фоне тёмно-синего неба завертелся водоворотами слева и справа от каждой из них. И это было очень, очень красиво и величественно.

Глава 22
К знакомым берегам

Прощались в устье Ставр-реки. Местные, веками звавшие её на здешний лад, Стур, всё чаще пользовались нашим вариантом произношение, хоть у них и получалось ни то, ни сё, то Стаур, а то и вовсе Стауэр. Поди знай теперь, в чью честь назовут самую известную башню Лондона и мостик при ней. И построят ли их вообще, кстати говоря. Малкольм вполне мог сделать столицей любой из городов севернее, а то и вокруг Кентербери развернуться. Места ему там нравились. Памятные были.

Инга продолжала кататься на полюбившемся креслице, но хоть ногу теперь держала нормально, на подножке, а не том длинном подлокотнике, выставив вперёд, как дуло пушки. Швы я снимал сам, не уставая поражаться скорости заживления. До белой королевы меня так удивил, помнится, только Кузьма, наставник юных негодяев. Как-то они там? Мысли о доме всё чаще приходили и задерживались надолго. И впрямь загостились мы в чужих краях.

Много хороших и добрых слов сказали нам и чета монархов, и архиепископ, и старый друид. Говорили и кончанские старосты, или как тут называли глав районов и поселений, и старейшины кланов. Самуил, торговец разным товаром, так и вовсе разрыдался от нахлынувших чувств. И мы со Всеславом почти верили в то, что природная жадность среди них была не самым сильным. И зависть. Потому что с нами отправлялся не он, а его двоюродный брат по имени Моисей, который едва не разломал нам с князем все устоявшиеся каноны восприятия иудейского племени. Мойша был лысым, нос имел сломанный до полного национального сглаживания, кулаки пудовые, плечи почти как у Гарасима и взгляд, вполне подошедший бы молодому Ставру Черниговскому. Вот, говорю же – загостились.

Отплывали на рассвете. Или отходили, но в этом времени, кажется, у мореманов ещё не было такого строгого разделения на тех, кто ходит, и то, что плавает. Отвалили, короче говоря, и дело с концом.

– Долго ходить? – спросил у Рыси за моей спиной Эдвин Дикий.

Клайд попросил подвезти родича до Рюгена-Руяна, чтоб продолжить налаживать и крепить религиозные и прочие связи, заброшенные давным-давно. Очень, как выяснилось, зря заброшенные. Друид изо всех сил старался изучить нашу речь, и наверняка должен был вскоре освоить её, но у него пока выходило скорее забавно, чем понятно.

– Это смотря куда, – рассеянно отозвался Гнат, внимательно вглядываясь в высокую линию прибрежных скал, – если до ветру, то недолго.

– Уэтер? Оу, уинд! Зачем уэтер? – растерялся английский турист.

– Два! Ту, поня́л? – воевода, как настоящий военный, продублировал жестами, показав два пальца, по-черчилльски. – Ту дня, и будем у берегов Генриха.

– Поня́л! – кивнул с готовностью бывший Дуврский, а теперь Аннарю́сский язычник.

– Молодцом, что поня́л. Ох и тяжко с вами, с немцами! – тяжело вздохнул Рысь.

С интуристами было больше весело, чем тяжко, это Гнатка врал. Слушать их басовитое, но неуверенное исполнение простых русских слов было очень забавно. И мужиками оба оказались вполне компанейскими, хоть Моисей и не был внешне похож на весельчака. Когда, как водится в любом сложившемся коллективе, тем более мужском и военном, его, как новенького, принялись задирать, он терпел и отмалчивался довольно долго. Наши ещё смеялись, говоря, что с именем не промахнёшься: можно и Мойшей, как князь-батюшка, звать, и Мишкой, и просто «эй ты, лысый!». С автором последнего спорного варианта они разбили друг другу морды быстрее, чем их успели разнять. Со стороны смотрелось, будто коты болотные слетелись: моргнуть никто не успел, а уж только шерсть во все стороны. Ну, или красные брызги, как в тот раз. Это при том, что наш-то Степан-шутник был из Ти́това десятка. Получив щедро отгруженных комплиментов и затрещин от Ти́та и Гната, мужики пожали друг другу руки, отмыли юшку с наливавшихся багрянцем морд, и теперь сидели за одним веслом, слова разучивали русские. Даже приличные, в основном. И Стёпка первым закипал, когда Мойшу пробовал задирать кто-то ещё. А его кипятить было очень чревато.

До побережья, которого так и не увидел почти никто, кроме, пожалуй, Крута да ещё кормчих, дошли за отведённое время. Но на этот раз строй держали и парусов не опускали даже днём. Да, был риск оказаться замеченными, но ещё меньше хотелось предоставить вероятному противнику время на подготовку ко встрече каравана лодий, двигавшихся медленнее и сидевших значительно ниже, чем по пути сюда. Поэтому гребли самозабвенно и круглосуточно. И всё равно двигались медленнее, чем по дороге в эту сторону. Ещё и ветер в первые сутки встречный дул, да такой, словно не хотела отпускать новая земля, просила остаться. Но как-то выгребли. А все хмурые предположения северян о возможной воле Богов, которую мы нарушили, покинув покорённый край до срока, Всеслав безжалостно разбивал на корню логикой. Мол, край мы не покоряли, а помирили, сроков никто никаких не ставил и знаков не присылал. И вообще течение тут, сами ж говорили! Но всё равно Свен с Хагеном перестали бухтеть только после того, как наш караван выстроился за грядой фризских островов. Олаф держал невозмутимый вид. И шкатулку, что передала для своей норвежской родни Инга. Ушлый Рысь прознал откуда-то, что там лежали какие-то древние семейные реликвии, и что вручив их кому следует, хёвдинг выбьет из обоймы два последних рода, что до сих пор были эдакой тайной негласной оппозицией его режиму. Возможно, именно на эту резную коробочку он и сменял половину своей доли лихозубова золота. Но Всеслав не стал спрашивать ни у Олафа, ни у Гната.

Пару раз попадались вполне себе грозного вида кораблики, но сближаться не спешили. То ли резонно сочли, что караван из полусотни тяжёлых драккаров вряд ли будет лёгкой добычей, то ли разглядели значки-флаги на мачтах. И решили, что если конунг, хёвдинг, ярл, руянский морской волк и этот Полоцкий сухопутный куда-то направляются, то и хрен бы с ними. Земля, как известно, слухами полнилась. И если уж у чёрта на рогах, в Англии, и то знали про Александрову Падь, то здесь-то и подавно. Да и франки, не самый молчаливый народ, уже вторую неделю как плавали туда-сюда по Па-де-Кале. А, значит, наверняка растрепали про захват Дувра и расцвет Аннарю́са. И про то, что Вильгельм Завоеватель довоевался. Ну не могли не растрепать.

До датских вод, а потом и земель, оставалось всего ничего. Ночевали на том самом острове, что Рысь вполне по-хозяйски представил как «во, тот, с килькой!», на котором еле разместились, и то не все, а только та часть, из наших преимущественно, кто сильнее всех соскучился по твёрдой земле под ногами. От костров, разведённых уже не таясь, потянуло жареной рыбкой. С проходивших мимо кораблей, норвежского и двух датских, передали, что до́ма всё мирно, спокойно, по-старому, все ждут возвращения из дальнего похода вождей. Зная не понаслышке, да и понаслышке тоже, о таланте князя русов творить бардак, особенно проездом, все с нетепрпением ждут и новых рассказов о путешествии, из которых наверняка расцветут чудесные саги. Их, понятное дело, никто дальше не пустил. Лодьи встали рядом с нашими, команды перемешались, найдя друзей, родню и соседей, а старшие перебрались на берег, где чуть ли не до утра рассказывали, как именно всё спокойно до́ма. Расставались друзьями и едва ли не родственниками, особенно когда конунг и хёвдинг от души поблагодарили мореходов за добрые вести и душевную беседу. Ясное дело, золотом – не саженцами же, а больше-то у нас особо ничего и не было. И домой захотелось ещё сильнее. Особенно нам со Всеславом.

Про Русь в этих краях знали торговцы-северяне немногое. Что Роман, сын Всеслейва, примучил какие-то пограничные племена на востоке, зайдя на них с дядей, двоюродным братом и родственниками жены. Но там наверняка было дело нечисто, потому как ни про кучи покойников, ни про тучи воронья́, ни о лютых битвах на три дня и три ночи никто не говорил. Значит, точно злое колдовство. Мало было одного оборотня, так вот вам, пожалуйста, второй в отца пошёл!

Говорили ещё, что жители Альдоги и Хольмгарда, Ладоги и Новгорода по-нашему, выразили вотум недоверия правящим элитам. Ну, то есть послали их к псам, сказав, что раз не можете вы прежнюю достойную и богатую жизнь нам обеспечить, то и пропадите вы про́падом, а мы пойдём под руку Всеславову, у которого последние холопы живут сытно, ходят в чистом и тёплом да едят досыта. И, раз уж он сговорился с Марой-Марьяной да Чернобогом, чтоб у само́й матери сырой земли соль брать да́ром, то и нам с ним дружить потребно, а не грамоты гневные да слезливые слать без толку. Говорили, что осерчали тогда на́большие люди Хольмгарда, да послали рать на Полоцк. Небольшую, на полтыщи рыл. А тех по дороге волки пожрали, всех до единого. Из того, что осталось, курган подо Псковом сложили. Маленький, так, для памяти только. Аккурат возле того места, где князь Игорь с будущей княгиней Ольгой на лодочке катались давным-давно. Новгородские олигархи намёка не поняли, или поняли, но по-своему, и послали во Полоцк-град пятерых татей зауго́льных, лютых убивцев, душ христианских загубивших без счёту. Они теперь на стенах Полоцких вниз головами висят. Все висят, и за– и передуго́льные. Враз, говорят, из высоких да крепких теремо́в исчезли средь ночи богате́и новгородские, а потом будто бы видали их торговые люди сперва во Пскове, а потом и в Полоцке. Во Пскове, говорили, гнал их вперёд себя самыми что ни на есть срамны́ми словами ветхий старец калечный, которого на спине, как буйный конь, возил богатырь ста́тей небывалых.

– Шалит дед, – со счастливой улыбкой прокомментировал тогда услышанную от датчанина историю довольный Гнат.

– Балуется, ага. Юность вспомнил. Ещё и Гарасима за собой потащил. Ох и дам я ему, как доберусь! – с притворной строгостью ответил Чародей.

– Себе дай, даст он. И кто кого потащил – тоже вопрос ещё, – не остался в долгу Рысь.

– Ты знаешь, о ком идёт речь? – удивлённо спросил датский кормчий, что рассказывал новости. Видимо, будучи твёрдо уверенным в том, что в них, как и в древних сагах, семь осьмушек сплошной брехни и лишь одна-единственная – чистого вранья.

– Конечно знаю! Друг мой старинный, Ставр Черниговский, проказник старый, забавляется! – фыркнул великий князь, не удержавшись и тоже улыбнувшись, вспомнив безногого брюзгу. Доброго и честного воина, на которого смело можно было положиться.

В Янхольме всё было по-старому. Союзные дружины встречали все жители, упреждённые заранее караульщиками, что приметили наш караван ещё в заливе, до устья Эйдера, и послали весть вперёд. Сперва белым дымом с холмов, как у нас дома теперь принято было, а следом и с гонцами на шустрых лодочках-челнах.

Янхольм похорошел и разросся за несколько недель так, будто годы минули с нашего прошлого посещения. Оказалось, что под пожарищем собора тоже нашлось много занимательного, дорогого, хоть частью и поплавившегося. Свен ещё попенял тогда в шутку Всеславу, чтоб в следующий раз послабее демонов из Пекла тащил, а не таких, что золото пла́вят за здорово живёшь. Великий князь в долгу не остался, ответив, что каменные, мол, храмы возводить надо, не жадничать. Тогда и отстроить заново легче, и добро целее, как в Кентербери. А пото́м они прыснули со смеху и обнялись, опять удивив Нильса. И добрую половину банкета, посвящённого торжественной встрече, рассказывали ему о том, как съездили порыбачить на острова́. И растрогался однорукий бургомистр едва ли не до слёз, когда от предложения пойти в закрома и принять честь по чести сокровища, Свен отмахнулся и широким жестом велел ему оставить их себе, во благо и на процветание Янхольма. Тем более, что нам всё равно класть некуда было.

Хольм, место, где начинался во́лок к бухте Шлей, удивил как бы не похлеще Янхольма. Лодий у нас прибавилось на десяток, на большой такой и толстый десяток здоровых торговых кнорров, на которые перебросили часть трофеев. По морю-то незаметно, там дна, как поговаривали, кое-где и вовсе не было, а вот Эйдер уже пару раз намекал нам на то, что жадность – поро́к. Камнями, ме́лями и притопленными стволами деревьев прямо в днища, доходчиво. Хорошо, что Нильс и его люди успели сладить при тамошних пирсах аж три подъёмника русской конструкции, которые позволяли вынимать лодьи и смолить их на берегу с так радовавшей всех скоростью.

Так вот в Хольме нас встретил приличного вида посёлочек, тоже раза в три больше изначального, такие же подъёмники, здоровенный запас сохших в теньке́ под навесами брёвен-катков, две сигнально-караульно-оборонительных башни с баллистами… и граф Энгельгард собственной персоной! Прознав про возвращение путешественников, он примчал сразу же из Юрьева-Северного, хотя весть пришла всего лишь на второй день после того, как он вернулся отсюда, завершив строительство второй башни. Оказывается, в деревянном зодчестве саксонец тоже разбирался очень хорошо.

На этот раз обратный переход-во́лок занял значительно больше времени, чем в эту сторону.

– Да чего ж вы такого набрали-то? Вон, как мучаются, – он явно переживал за скорость погрузо-разгрузочных работ, но сам видел, что и люди, и волы́, и даже лоси, которых тут как-то тоже умудрялись запрягать, работали на пределе возможностей.

– Так золото, – равнодушно, как о чём-то привычном и совсем малозначительном, ответил Всеслав.

– Какое золото? – вытаращился на него граф.

– Обычное, жёлтое такое, – удивился в ответ и великий князь.

– А… а в том мешке? – он ткнул на кожаный баул, что тащили, пыхтя и отдуваясь, от сходен аж четверо дюжих вагров.

– И в том, – кивнул Чародей.

– А… а вот в том? – ещё тише, едва ли не шёпотом, спросил властитель Рачьей бухты.

– И в том. И в тех. И во-о-он в тех тоже. И на следующей ладье, и через одну, и на каждой, кроме самой последней. Там – настоящее сокровище! Саженцы яблоневые. Через полмира домой везу, нельзя ни помять, ни порушить, потому и следят за ними строго, – честно ответил Всеслав. Безжалостно разломав другу Энгелю всю картину мира, но твёрдо укрепив того в вере, что все русские ненормальные.

В Юрьеве-Северном тоже всё было ладно. Будивой с работой справлялся на загляденье, устроив всё точно так, как советовали ему оставленные Гнатовы. Несмотря на то, что в городе было больше каменных построек, и стена крепостная стояла гранитная, внутри стало как-то уютнее, по-домашнему, что ли? И даже стенгазета на стене вызвала улыбку у всех наших. Только у Всеслава та улыбка сползла у первого, когда он присмотрелся и увидел, что восточная граница и впрямь шагнула прилично направо. И там упёрлась в синюю ленту с непонятными названиями Итиль и Ра. В которой я сразу признал Волгу. Ох, Роман Всеславич, и дождёшься же ты от батьки горячих! На секунду нельзя со двора выйти – вон чего устроил, шалопай! А обещал ни шагу с Руси, жена, мол, молодая, куда мне… Домой захотелось так, что аж зубы зачесались.

– Зря, – глубокомысленно произнёс Рысь. Как обычно чувствовавший друга лучше всех.

– Чего зря-то, чего зря? – взвился великий князь.

– Зря ругаться собрался раньше сроку. Не знаешь же ничего ещё, а вон уж ноздри пляшут, как у коня. Выдыхай давай, пока орать-то не начал. До Юрьева первого дойдём, новостей каких-никаких узнаем, там и подумаем. А до той поры плохого про крестника думать и не моги!

Вот всегда он Рому защищал, с тех пор, как новоокрещённого вопившего пацана на руки принял с опаской и без уверенности тогда. И ведь правду же говорил, а с ней спорить – только глаза колоть, это всем известно.

Столы, как и прежде, выставили на площади. Народ приветствовал вернувшихся из похода воинов, как родных, не деля на своих и чужих – угощали, поздравляли, обнимали, целовали. Наши смущались, но было видно, что приятно каждому и абсолютно всё: и добрые слова, и радушная встреча, и почти по-настоящему домашнее чувство возвращения. Странно, ничего, кажется, от Янхольма не отличалось, но там было больше датского, чем тут. Вагры, что ли, постарались? Или Гнатовы? Но в любом случае город стал неотличим от любого русского, пусть и слышалась на улицах и дворах чужая речь. Улыбались совершенно точно по-нашему.

Рядом с Энгелем сидела симпатичная женщина, пухленькая и какая-то невероятно уютная. Она время от времени близоруко щурила глаза, когда сидевший рядом граф шептал ей что-то на ухо, и забавно трясла головой, когда его усы кололи ей розовое ушко. Рядом с ней над столом едва виднелась чья-то белобрысая вихрастая голова. Время от времени показывались и руки, хватавшие то пирожок, то печёную репу с блюда. Всеслав поднялся с места, жестом успокоив остальных, и пошёл туда.

– Здрава будь, красавица Милонега, – чуть склонил он голову. Граф вскочил, едва не своротив лавку, а его подруга, которая скорее жена, вскинула ладони ко рту, растерявшись.

– Не робей, графиня, не к лицу тебе бояться, да и некого тут, друзья кругом. Ты скажи мне лучше, как сынка зовут, да дай глянуть на него, пока он с репы на поросят вон не перешёл, – улыбнулся по-доброму Чародей.

– Заславом кличут, – робко ответила она. А голос и взгляд, обращённый на сына, так напомнили Дарёну, что аж в глазах зачесалось. – Выйди, покажись великому князю-то, Славушка! Не дело, чтоб ждал он.

– А я не спешу никуда, – продолжая улыбаться, Всеслав перекинул ногу и оседлал лавку за мальчишкой. – По-нашему разумеешь ли?

Белоголовый кивнул, поминутно озираясь на мать и вцепившись в руку отчима. Отца.

– Я – Всеслав. Тебя, я слышал, мамка Заславом звала. Почти что тёзки выходим?

Мальчонка снова кивнул, и, кажется, чуть увереннее. Но здоровенную красную отцову ладонь не отпускал.

– Завтра на Русь пойдём. Поход долгий будет. Выдюжишь ли? – чуть сощурил глаза великий князь.

И малец наконец кивнул совершенно уверенно, твёрдо, как взрослый:

– Мама говолила. Там тепло.

– Верно говорила, теплее, чем здесь. Зима мягкая, а лето жаркое и долгое. И море тёплое, как парное молоко. Только прежде чем к нему отправиться, нужно будет немного у меня погостить вам, в Полоцке. Там красиво, тебе понравится. И ребята мои, сыны, Волька с Юркой, рады тебе будут. Ну, Юрка-то мал пока совсем, в этом году только народился, а с Волькой вы, пожалуй, похожи годами.

Продолжая говорить, Чародей поставил мальчика на лавку. А вот поднимал и сгибал в колене левую ногу, внимательно глядя за реакцией, уже я. Странно, но в этот момент мы будто бы оба были «у руля» общего тела. И выходило всё вполне хорошо. Только голос, кажется, снова начал эхо давать сам от себя.

– Я, Энгель, слово своё помню и держу. Как условились, так и будет. Но и ты помни, что чудес не бывает. А всё, что в силах человеческих, нам по плечу. Сколько тебе нужно времени на сборы? – поднял глаза на графа князь, усадив Заслава обратно, ближе к маме, и потрепав по волосам.

– Нисколько, княже. Давно готовы мы. Пару седмиц как перебрались с берега Экерны. У нас пара сундуков с Милонегиными тряпками. Я на вёсла сяду, мне ничего не нужно с собой, – он говорил отрывисто и сбивчиво. Будто боялся спугнуть удачу. Или надежду.

– Ну, на вёслах-то у нас есть, кому посидеть, но за готовность благодарю. Я и сам люблю, по реке особенно если. А по морю мне не понравилось. Машешь им, падлой, машешь – а лодья как вкопанная на одном месте стоит. Хотя кормчие и говорят, что будто движется, а кажется, что врут, – поделился неожиданно впечатлениями Всеслав. Но будто опомнился, – завтра на рассвете отправляемся. Выспитесь хорошо, дорога хоть и лёгкая должна быть, а всё ж морем. Всякое бывает. Ну, бывайте!

Отплытие каравана, который занял едва ли не всю бухту, началось задолго до рассвета. Первыми вышли норвеги с Олафом, которым на выходе в залив был путь налево, на север. За ними отправились датчане, чтобы пересечь Малый Бельт по прямой и двинуться дальше меж родных островов, приставая почти к каждому, высаживая героев, пируя с ними и их родными, рассказывая о небывалых приключениях в далёких краях. И лишь потом, когда и вправду чуть забрезжил рассвет, вслед за Хагеновыми вышли и мы, на Крутовых драккарах, за которыми тянулись уже здешние, Юрьев-Северские кнорры, взамен отправленных обратно к Нильсу Янхольмовских.

Город провожал весь, высыпав на берег. Чем-то похоже было на проводы из Полоцка: так же махали руками, так же желали добра по пути. Только за спинами горожан были не деревянные стены, а каменная громада бывшего логова Хольстенов. Показавшееся почти наполовину Солнце ярко осветило верхнюю её часть. И бросилось в глаза, что там, где недавно ещё зияла прореха от Янова болта, там, откуда разлетелся во все стороны викарий, поднимался новый крепостной зуб, выше прочих. И через пято́к от него – такой же, явно возведённый для симметрии, со знанием дела. Из гладкого белого камня, что аж сиял в лучах восхода, как северный снег. Казалось, будто Юрьев-Северный тоже провожал нас с улыбкой. Скалясь вслед по-волчьи. По-нашему.