Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 105 (всего у книги 204 страниц)

Глава 18
Во Муромских лесах

От Рязани до Мурома домчали с одной ночёвкой. Расположились под левым берегом, там, где впадала в Оку речка с названием Талая, что текла подо льдом из Шо́мши-озера. Последний участок выдался трудным, Ока петляла змеёй меж заросших густым лесом островов и мысов, через которые протащить саночки, срезая маршрут, было невозможно. Так и кружили вместе с руслом под беспрестанную матерщину Рыси, извилистый путь решительно осуждавшего, мягко говоря.

Едва только завалились спать, как зашёл в наш штабной шатёр-ангар один из Ти́товых. Эти первыми наловчились привязываться верёвками к бортам и креслицам, поэтому днём, как настоящие нетопыри, крепко спали, спрятав ли́ца в высоких воротниках, а ночью заступали в охрану лагеря.

– Батюшка-князь, прости, что в неурочный час, – начал было он.

– Говори ла́дом, Стёпка, один пёс разбудил уж, – буркнул Рысь, откладывая швырковый нож. Откуда он у него и взялся-то под пологом-одеялом?

– Там баба какая-то… Бормочет чего-то не по-нашему, – выдал обычно очень общительный Степан неожиданно мало данных.

– Ты обмёрз там, что ли? – рыкнул Гнат, вставая. – Какие бабы ночью в чистом поле? Не знай я тебя, решил бы, что заспал, ха́рю давил в засидке, а не сторожил. А ну доложить толком!

– Прибыла на санях, запряжённых парой трёхлеток, чалым да каурым. Кроме ножа, ничего при ней, ну, разве под тулупом только, но мы не глядели. В ноги бухнулась, плачет, в сани тычет. Дитёнок там у ней, синий весь… – зачастил тот.

– Обоих сюда, бегом!!! – рявкнул Всеслав так, что Стёпку вы́дуло за толстый войлок, и стены, кажется, подскочили. Него́да, и та лучше докладывала, с важного начиная!

Зарёванную, заиндевелую, орущую бабу со свёртком в руках внесли двое бойцов, не успел я поставить один на другой два плетёных ларя́-сундука. Вар молча выдернул будто из воздуха скрутку с набором, во второй руке у него уже была фляга с дезраствором.

– Сюда клади, – махнул я рукой ошалелой матери, понимая, что речи она может и не знать, но по жесту должна догадаться. И не ошибся.

Свёрток опустился на лавку левых от входа саночек, одних из тех, из которых и были «сделаны» стены нашего походного лагеря. Растеребив шкуры и тряпьё, разрывая пелёнки и ломая с мерзким звуком себе ногти, вряд ли замечая это, она распеленала малыша.

Давным-давно, в моём будущем прошлом, возможном или невозможном, мы с мамой и братом вернулись из эвакуации. У нас появился отчим, а после и сестрёнка с братиком. Отчима, полковника медицинской службы, направили преподавать в Ивановский мединститут. Жили мы тогда в Ко́хме, городке или, скорее, рабочем посёлке рядом с Ива́новым. Потом жизнь носила нас и по Союзу, и за кордоном, по крайней мере меня. Там же, в Кохме, под огромными липами, что росли вдоль ограды, на старом кладбище остался навсегда пятилетним мой младший братишка. У него была дифтерия. Эту заразу я с тех пор ни с чем не путал.

Руки сделали всё сами. Ребёнок, которому было хорошо если две зимы о́т роду, не дышал. И сколько времени он не дышал, вряд ли знала даже мать, что рухнула сразу же, едва Гнат перекинул тельце синевшего сына на светлую холстину походного операционного стола. Левой я махнул дважды, обработав снаружи гортань, а правой тут же вскрыл её, поймав интубационную серебряную трубку, что сунул вместо отброшенного скальпеля умница-Вар. И только после этого приложил палец к сонной. Сразу же начав непрямой массаж маленького сердца. Которое не билось.

В мёртвой тишине, нарушаемой только бабой, что вцепилась зубами в свою ладонь, как Него́да вчера, и скулила на одной ноте, секунды, известные из всех здесь лишь мне одному, тянулись отвратительно медленно, беспощадно равнодушно.

– Давай, малыш, давай! – рычал я, продолжая раз за разом вдавливать узкую бледную грудь, – Не смей умирать! Живи!

В трубке всхлипнуло, как в пустом водопроводном кране, из нее брызнула кровь. А под пальцами правой руки заколотилось пойманной синичкой сердце.

Плёнки, толстые, плотные, выходили трудно. Мальчика, начавшего колотиться, я погрузил в сон или в то подобие кататонического ступора, которое получалось при предыдущих операциях. И махнул окровавленной рукой матери. Та подхватилась, хотя только что даже сидела с трудом, и встала рядом. Положила ладони, искусанные, с обломанными ногтями, на виски сыну и запела. Наверное, колыбельную, слов я всё равно не понимал.

Разобравшись с плёнками, обработав, подсушив, снова обработав горло и нанеся ту чудодейственную Антониеву мазь, закрыл гортань. Спавший мальчик дышал самостоятельно. Тщательно вымыв руки, услышал Гнатово:

– Рожу с бородой тоже помыть бы. Маленький, а наплевал тебе, как большой.

И замер.

О том, чтобы великий князь переболел дифтерией, в его памяти я ничего не видел. Зато моя тут же выдала всё, что в ней было. И про все возможные формы пакостного заболевания, и про смертность среди невакцинированных. И про то, что до появления той вакцины ещё восемь с половиной сотен лет.

– Гнат, малый мешок лекарский дай мне. Вар, руки проверь и лицо, нет ли где крови или пореза. Стёп, пройдись по нашим, узнай, вдруг кто тутошнюю речь разумеет? – голос Всеслава или мой звучал будто бы совершенно отдельно от тела. Которое механическими движениями смывало с бороды, губ и щёк кровь малыша. Заражённую бактериями.

– Кондрат, настойка та из деревянного вина на рыжих муравьях у тебя есть ли? – спросил я у главного конструктора. Который, как и воевода, и верный телохранитель, не сводил с Чародея встревоженных глаз.

– Есть, княже, – выдохнул он еле слышно.

– Принеси, сделай милость, – непривычная для великого князя вежливость и задумчивость напугали плотника, и к нужным саночкам он кинулся, как настёганный.

– Сла-а-ав? – нехорошим тоном протянул Рысь.

Я прошёл рядом с ним, сел возле походной жаровни и протянул к ней руки. Что-то прохладно стало.

– Сла – а – ав⁇ – голос Гната стал ниже и неприятно подрагивал.

Я покосился на него и чуть качнул головой, чего, мол, докопался-то? Слышу я тебя и вижу даже.

– А что будет, если ты его хворью заболеешь? – воины и мастера столпились вокруг, и, глядя на каждого из них, было предельно ясно: вопрос беспокоил не только воеводу.

– Вернее всего помру-у-у, – изобразил я в ответ Рысьину же интонацию. – Но вот беда, некогда мне помирать совсем. Дел много. Значит, придётся что-то другое придумывать.

– А… А чего другое-то? – вообще неожиданным от него голосом прошелестел Вар. Явно злившийся на себя за то, что прозевал угрозу и беду. Которых не мог предугадать.

– Ясно чего, – вздохнул я, потерев лицо ладонями. – Если сдохнуть не выйдет – будем жить. За малым дело. Ненароком за Кромку не перекинуться. Дай мешок-то, Гнатка, чего ты мнёшь его как… это самое ибо потому что?

Немудрённый юмор чуть оживил обстановку. Поняв, что вот прямо сейчас великий князь синеть, задыхаться и закатывать глаза не собирался, народ загомонил. Я же сидел у жаровенки, копаясь в полученном мешке. Вынимая ступки и пестики из толстой глины, серебряные пластинки и первый на Руси походный набор маленьких ко́лбочек и пробирок. Единственный из всех, знавший о том, что инкубационный период у дифтерии – от двух до десяти дней. Чаще же – до четырёх. И жить захотелось ещё острее, чем в то утро на коньке великокняжеского терема в таком далёком теперь Полоцке.

Про то, как прививали первых здоровых сывороткой крови переболевших, я помнил. Про то, как дифтреийниый токсин инактивировал формалином какой-то француз в двадцатых годах двадцатого же века – тоже. Не помнил я трёх вещей разной степени важности. Как звали того француза? Почему в послевоенном СССР так остро не хватало той вакцины? И сработает ли наш средневековый настой по́пок рыжих кусачих муравьёв на метаноле за формалин?

Про то, как получать технический спирт при перегонке, я знал со школы. До тех пор, пока вышло дело с нитроглицерином и порохом, вспомнить, иногда совершенно случайно, удалось многое, в том числе и про эту «ослепительную водку из опилок». Но вот о том, как поведут себя бактерии в этой насквозь колдовской среде, догадаться не мог. Мог только предполагать. Ну и пробовать, конечно. В конце концов, что тут такого? Мечников прививал себе тиф, Хавкин – чуму и холеру, Николай Фёдорович Гамалея вообще, видимо, не знал, чем ещё сделать себя сильнее по заветам старика Ницше – холеру, бешенство, туберкулёз. Правда, они это делали не в чистом поле, не тёмной ночью и не в одиннадцатом веке. Ну, каждому своё. Ждать, заболеем мы со Всеславом на подходе к Булгару, было как-то скучно. Ждать того, что Боги расщедрятся и либо уберегут от заразы, либо в случае чего подселят нам третьего соседа – излишне нагло. И мы с великим князем решили не скучать, но и не наглеть. В конце концов, Высшие силы помогают в первую очередь тем, кто сам чего-то добивается.

На стойке из вбитых в землю копий висела крынка с физраствором, за которой присматривал Вар. Я осторожно отсоединил серебряную трубочку, накапал в пробирку крови и вытянул иглу из вены мальчонки, которую перед этим еле нашёл. Положил в сгиб локтя поданную Гнатом салфетку и согнул маленькую ручку, жестом велев матери придерживать. Та часто закивала и приняла руку сына, не переставая поглаживать того по светлым волосам. Температуры у него не было, и дышал он по-прежнему самостоятельно и вполне чисто.

Стеклянной «мерной-примерной», как я их в шутку называл, трубочкой набрал недоформалина, зажав пальцем отверстие сверху. Сколько, интересно, его нужно на такое количество инфицированной крови? И сколько её тут в принципе? Ох, как просто было в двадцатом веке! Гранёный стакан – двести грамм, чайная ложка – пять. А тут стаканов нет, и ложки в каждом доме разные. Формулу объёма цилиндра, V = π×r²×h, я помнил прекрасно. Но откуда взять миллиметр или сантиметр? Ни линейки, ни визитной карточки, ни спичечного коробка под рукой. Вот поэтому трубочка и была «примерной».

– Ты точно уверен в том, что делаешь? – напряжённо спросил Рысь. Не сказав вслух слово «Врач», но и так было ясно, что обращаясь ко мне.

– Неа, – ответил я легко, продолжая трясти в зажатой пробирке кровь с формалином. И то, и другое разведя предварительно тёплой кипячёной водой в двух разных ко́лбах.

– Очень хорошо. Всё, как мы любим. Что делать – не знаем, как – не имеем представления, – страдальчески простонал он, потирая шею.

– Ни малейшего, – кивнул согласно я. И добавил в пробирку глицерина, продолжая трясти.

– Ох, хвала Богам, отца Ивана тут нет. Спалил бы нас святейший, к хре́новой бы матери, и не поморщился, – вздохнул воевода.

– Это точно, – неожиданно подтвердили хором Вар и Кондрат, не сводя глаз с ладони великого князя, в которой плясала и крутилась блестящая стекляшка.

– А я думал – выпьешь разом, лихо, – заметил Рысь, когда я начал набирать из пробирки получившуюся эмульсию в подобие шприца, уже гораздо больше похожее на привычные мне варианты, чем всего год тому назад.

– Смеёшься что ли? Это же смертельная отрава! – возмутился я. И начал вводить чёрт его знает что там получилось под кожу левого предплечья.

– Ох, матушка Пресвятая Богородица и Перун-батюшка не дадут мне соврать, лучше б ты помер в той яме в Киеве! От одного-то сроду покоя не было, а теперь тем более! То соборы рушит, то народ тыщами губит, то, вон, отраву заливает в себя! Аспид ты! Как есть демон! – заголосил Гнат, закинув голову и прижав к лицу ладони.

– Не ори! Ребёнка разбудишь, – наш со Всеславом негромкий голос снова отразился сам от себя, резко оборвав Рысьины причитания.

Я положил на место инъекции правую ладонь и прикрыл глаза, пытаясь будто бы прислушаться к тому, что же там творилось в левой. Но то ли на самого́ себя дар не распространялся, то ли на клеточном уровне не срабатывал. Понятнее не стало. Я закупорил воском пробирку, в которой оставалось материала ещё на пару вакцинаций. Если повезёт. Но рано или поздно всё плохое обязательно закончится…

«А ты, друже, продолжаешь в лучшее верить», – хмыкнул Всеслав. «Как, ты говорил, такие зовутся? Оптимисты?».

«Я, друже, старый врач. Я реалист. Я просто совершенно точно знаю, что рано или поздно каждый помрёт».

Дальше внутренний диалог как-то не пошёл.

– Княже, там это… – выпалил влетевший снаружи Стёпка. Облепленный снегом с ног до головы. Метель там разыгралась, или он и впрямь в сугробе щемил?

– Глянь-ка, и там тоже. А я думал – тут только, – буркнул Гнат, отнимая ладони от лица. – Ты, коли докладывать князю-батюшке пу́тно не начнёшь, то до следующего привала бегом побежишь, рядом с буераками, понял⁈

Последнюю фразу он не то прорычал, не то прошипел, как до смерти злой болотный кот. Или рысь.

– Деды́ какие-то прибыли, числом трое. С ними воев здешних десяток, но тихо себя ведут. Санки бабы той углядели, теперь её ищут.

– Твою-то мать… Надо было тогда, Слав, как ты предлагал, на озёра уходить. Бо́рти там, кабанчик, монастырь, – с тоскливой мечтательностью протянул воевода. – Не срамили б меня ратники тогда тугодумием своим, и ты бы сам за Кромку с разбегу не сига́л. Эх, кабы знать тогда… Про то, что они бабу ищут, как понял? Знаками показали? – уточнил он без радости у Степана. Продемонстрировав, какими именно жестами стоило по его мнению пояснять про поиски баб.

– Нет, там один по-нашему… – начал было Стёпка.

– Ох, грехи мои тяжкие, ох, крест мой, знать, среди полудурков главным дураком быть! – прервал его патетически закатив глаза Гнат. – Веди дедо́в сюда скорей, расты́ка!

Троица вошла колоритная, не сказать чего лишнего. Но мне напомнила очень бессмертный образ из Гайдаевских фильмов. По центру стоял здоровый, почти с Гарасима, дед в медвежьей шубе. Которая, кажется, кроме функциональной роли носила и сакральную. Шкура с башки косолапого, натянутая капюшоном на голову сивого старца редких статей, намекала на это вполне прозрачно. Так редко кто носил просто для красоты.

По левую руку от него стоял тощий коротышка с блёклыми водянистыми глазками и длинным острым носом. Шапку и шубу имел лисьи, и будто бы даже тёмные меховые сапоги и рукавицы у него повторяли окрас лисицы.

По правую руку от «медведя» замер почти одного с ним роста дед со шрамом через всё лицо. Нос его был вывернут направо так, будто он постоянно пытался принюхаться к тому, что наносил ветер из-за спины. Левого глаза у него не было, как и трёх пальцев на левой руке. А одет он был в шкуры волчьи, отчего у Всеслава дёрнулась щека. Древние легенды, конечно, не всегда были образцом здравомыслия и научного подхода. Их достоверность оспаривалась уже в этом времени, не говоря уже про моё покинутое будущее. Но зарок, обет, табу, обычай, как угодно можно называть, на то, чтобы не носить никому из рода Старого Рогволда волчьих шкур в обиду древнему прародителю, в семье Всеслава соблюдали свято, века́ми. И к тем, кто рядился них, относиться привыкли с подозрением. Дикое средневековье, куда деваться.

«Сами-то в вашем грядущем хороши́, умники», напряжённо фыркнул великий князь про себя. Точнее, про меня.

– Говорят, по реке мчит на крылатых санях великий шаман, тот, кто умеет говорить с духами ушедших и оживляет мёртвых, – неожиданно напевно начал тот, в волчьих шкурах.

– Брешут, – уверенно кивнул Рысь. – Заливают почём зря.

– Говорят ещё, что за землю свою и люд, на ней живущий, он жизни не жалеет, – чуть удивлённо продолжил одноглазый, чуть помолчав.

– А вот это – чистая правда, прах её подери, – вздохнул Гнат с горечью.

Глава 19
Мещера, мурома, меря и мокша

Старики оказались кем-то вроде вождей крупных племён, что собрались на ежегодный сход в одной из здешних заповедных рощ-дубрав. Теснимые с востока булгарами, с севера чудью и весью, с запада русами, а с юга – кыпчаками, они уже которую зиму съезжались и сходились вместе, гадая и спрашивая предков и великих духов о том, как жить дальше. На этот раз духи дали ответ и вовсе безрадостный. Младший правнук старейшины меря́н, того великана в медвежьей шкуре, взялся помирать. Ни один из старых знахарей и говоривших с предками ничего сделать не мог. Внучка старика прознала от знакомцев из мещёры, племени, что жило чуть западнее, о могучем Чародее русов, который мчал по их земле, которую считал своей. И едва только узнала – метнулась к саням. Как удалось одной бабе почти в полной темноте продраться через лес и найти на Оке наш лагерь, она не знала. И никто не знал. Чудо, не иначе.

Старики собрались следом, хоть и были уверены, что найдут в чаще четыре обглоданных тела, два людских и два лошажьих. Но чудеса продолжались. Когда их отряд выкатил на лыжах к реке, из-под снега полезли демоны, вьюжные бесы, как их называл Илья. Лума́й, тот, что в волчьих шкурах, старший от му́ромы, успел начать разговор прежде, чем их вои потянулись было за ножами. Только тем и спаслись.

Пурга́, великан-медведь, сидел возле внучки, не сводя глаз с малыша. Который уже приобрёл вполне здоровый цвет лица и дышал по-прежнему самостоятельно. На какие-то вопросы Лума́я отвечал старик короткими непонятными фразами, низко, будто и впрямь рычал, как Зверь-предок.

Эрека́й, тот, что в лисьих шкурах, старший от мокши-мордвы, вообще молчал, но глазами своими водянистыми обшарил весь ангар, изучил каждого человека и каждую вещь, не сходя с места. Видимо, у них тоже, как у саамов, коре́лы и лопарей, не считалось правильным говорить лишнего. И нам со Всеславом это нравилось. Потому что говорить-то пока было особенно и не о чем. Выживет мальчишка – тогда другое дело. Правда, если и нам тоже повезёт.

Внучка Пурги долго и сбивчиво что-то рассказывала. Лума́й переводил, кажется, выборочно, тезисно, самые важные места. И глаз его светился какой-то холодной синевой, когда говорил он о том, как шаман русов вырвал острым когтем лихоманку из горла ребёнка, потом загнал её в ледяной плен, сосульку, что не таяла в руках. А после и вовсе запустил себе под кожу, как личинку мухи или комара.

Всеслав, руководствуясь моими знаниями, кратко пояснил делегатам от коренного населения, как обстояли дела. Что хвороба та, что в мальчонке отожралась сытой и довольной, сильной и опасной, со взрослым человеком может и не совладать. Тем более, что залил он её отравой лютой и над огнём священным подержал. И если одолеет взрослый заразу ту, то его кровью можно будет многие сотни детишек спасти, а то и вовсе загнать болячку в ледяные подземные пещеры чёрных духов, наславших её – пусть им и вредит там сколько влезет.

– Если? – нахмурил бровь над единственным глазом Лума́й.

– Тут, старче, как на охоте. Бывает, человеку повезёт. А бывает, что и зверю. Наперёд не узнаешь, – спокойно согласился Всеслав, начисто проигнорировав глубоко нецензурную реакцию Рыси.

Деды́ перебросились несколькими словами, и на этот раз сипло говорил и рыжий Эрека́й.

– Мы соберём тех, кто с душами предков говорит, к Небесам взывает. Будут о помощи просить их, – перевёл их решение одноглазый старый битый волчина.

– Нет, – качнул отрицательно головой Чародей, вызвав в собеседниках удивление, а со стороны Гната очередную волну остро непарламентских выражений.

– Не буду отвлекать Богов без нужды. Им и так ве́домо всё и обо всём. Как Они сами решат – так тому и быть. А просить их мы не станем. Сперва люди должны сами делать всё возможное. Потом – ещё чуть-чуть, покуда сил достаёт. И вот только когда выйдут без остатка те силы, тогда и принять волю Высших. Без обиды, без злобы, без страха.

На последних словах Всеславовых пламя в жаровне полыхнуло ослепительно, разлетевшись в стороны и вверх, лизнув дымогон и вырвавшись, кажется, в чёрное небо, к Тем, о Ком шла речь в одном из заметённых снегом походных шатров-ангаров дикого князя диких русов.

Ну да, малость сжульничали. Хотя это вполне можно было назвать и военной хитростью.

Щепотка по́роха, извлечённая незаметно из малого чехольчика за пазухой, нашитого там на всякий случай, сработала как надо. Ахнули даже наши. Рысь перестал наконец-то ругаться сквозь зубы такими словами, от которых не то, что у баб – у ста́да коро́в молоко бы скисло. А голос наш со Всеславом, начавший опять аукаться сам с собой, приковавший все до единого взгляды к задумчиво и неотрывно смотревшим на пламя серо-зелёным глазам, только помог задумке.

Когда затихли тревожные перешёптывания и голоса, наших и гостей, Лума́й проговорил:

– Мы с первыми людьми этих земель, лесов и рек послушали тебя, Всеслав. Мы посмотрели на спасённого тобой ребёнка нашей крови. Мы видели, как ты говоришь с Высшими. Не так, как наши. Без песен, священного танца, без тайных напитков и заедок. Ты говоришь с Ними как равный с равными. Мурома, меря, мокша и мещёра готовы назвать тебя старшим в роду́ и отойти под твою руку.

И склонил голову. От чего и старый волк на ней пригнулся, уставившись на нас с князем. И, кажется, подмигнул одним из прозрачно-желтоватых камней в пустых глазницах хищной седой морды.

– Рано шкуру делим, как у нас говорят, – уже вполне обычным, человеческим голосом ответил великий князь. – Вот отступит совсем лихоманка та от чада вашей крови, по малолетству и имени ещё не получившего, тогда и будет о чём разговаривать. Если будет с кем. Я мог бы, конечно, сейчас по рукам с вами ударить. А потом помереть нечаянно, оставив вас на волю сыно́в да друзей моих. Да только мало чести в том. Нехорошо это. Не люблю я так. И не буду.

Старики поговорили ещё чуть-чуть промеж собой.

– Я предлагаю пока просто дружбу и доброе соседство. А уж если Высшим будет угодно сохранить жизнь и мне, и правнуку уважаемого Пурги́, тогда и родство завяжется. Кровное, – Всеслав почесал зудевшее левое предплечье. Я подумал, что лучше бы зуд был вызван усиленной работой фагоцитов, ростом числа антител и борьбой иммунной системы. Чем всасывающимся в кровь формальдегидом и начинавшимся сепсисом. Вот уж не ко времени пришлось бы.

– Рысь, вели столы́ накрыть. Здесь, в устье Талой реки, нашла Русь друзей верных, мещёру, мурому, мерян да мокшан. Праздновать станем. А все что ни на есть лихоманки в окру́ге пусть удавятся от злости и зависти!

Гнат был хорош не только на ратном поле или в делах тайных, но смертоносных. Пожалуй, живи он своим домом, а не княжьим, там ни дня не проходило без пирушки. Не подвёл воевода и теперь: расстилались на оттаявшей земле нарядные половики поверх серого войлока, постеленного прямо на снег, вставали на них блюда, миски и горшки, от части из которых шёл сытный мясной дух. Найдя в одном из сосудов, по за́паху судя, крепкую куриную уху, великий князь ткнул пальцем Лума́ю:

– Переведи, старче, бабе: малышу первое время ничего твёрдого нельзя давать. Горячего тоже. Прежде, чем кормить, глядит пусть, а лучше локтём щупает или запястьем, эдак вот, – показал примерно Всеслав, сверяясь с моей памятью. – Первую седмицу и вовсе одну жижу, без гущи, куриную вон, или с лесной да озёрной птицы. Молока, простокваши можно, но без творогу чтоб! После на кашку переходить, только зерно вовсе в муку́ перетирать, чтоб ничем горлышко не царапать.

Лума́й переводил, не сводя единственного глаза с Чародея из далёких земель, что говорил о чужом ребёнке, как о родном сыне. Внучка Пурги даже платок на затылок сбила, освободив уши и переводя глаза с соседского старейшины на жуткого незнакомца. Который спас её сыночка-первенца. Почему-то она в этом ничуть не сомневалась.

За столами, а точнее сидя на полу, скрестив ноги, говорили степенно и неторопливо, как и пристало вождям и начальным людям. О погодах осенью и об эту пору. О видах на урожай. О взаимоотношениях с соседями и планах на будущее. Уже общих планах. Рука княжья зудела, отвлекая, но он умел сосредотачиваться. И старое дедово присловье «помирать собрался, а хлеб сей!» помнил крепко.

Гостям постелили в штабном шатре. Лумай перед тем, как отойти ко сну, вышел со Стёпкой проверить, как устроились их воины на ночлег. Пурга и Эрекай к тому времени уже ни ходить, ни общаться не могли – всеславовка с устатку, пусть и под богатую закуску, кого хочешь уговорит.

Малыш утром чувствовал себя вполне сносно. По сравнению со вчерашним днём, так и вовсе небывало хорошо. Мать не выпускала его из рук, не позволяя ни кричать, ни делать резких движений, ни ковырять пальцами шов на горле. Который, надо полагать, чесался нещадно, как и Всеславова рука, мешавшая спать, как туча комаров, напущенная в палатку возле речки. Я, бывало, любил выбраться на рыбалку так, налегке: придёшь, разобьёшь на мысу брезентовый шатёрчик, посидишь с удочкой, ушицы наваришь… Лепота! И только мелкие кровососы, если забудешь опустить по́лог, всю ночь будут мешать. И пара-тройка негодяев непременно останется, даже если перед сном помахать в палатке пучком дымящейся травы или головнёй с костра.

Выручил уставшую до чёрных кругов под глазами мерянку Рысь. Он выудил откуда-то фигурку конного ратника, одну из новинок, едва появившуюся на наших и союзных торгах: гордый всадник восседал на приземистом пони. Герб на щите, знакомая борода и детали одежды позволяли с уверенностью опознать в деревянном кавалеристе Малкольма, короля Альбы. Никогда не видевший такого дива мальчонка затих. Как и его мать, и её дед с друзьями.

Пока я осматривал малыша, Всеслав рассказывал через Лумая историю-побасенку о том, как помогли наказать злодея по имени Вильгельм своим далёким друзьям русские воины. Наши, слушая сказку, кивали в одних и тех же местах. Гости слушали, затаив дыхание. По лицам старейшин можно было предположить, что от вчерашнего предложения они отказываться не надумали. Скорее, наоборот.

– Ангелы? – голосом, не менее сиплым, чем у Эрекая, переспросил серый муромский волк.

– Светлые души праведников и великих воинов прошлого, – как смог, пояснил Чародей.

Лумай произнёс какое-то слово, в ответ на которое почтительно покивали седыми головами старые лис и медведь.

Нет, определённо, экология в эту эпоху была не в пример лучше той, из двадцатого и двадцать первого веков. Горло мальчика подживало практически на глазах, что снаружи, что изнутри. Но от привычной техники я решил не отходить, смешал отвар с настоем, не забывая проговаривать вслух матери, что делал и в каких пропорциях соединял ингредиенты. Ромашку, хвою и шалфей они прекрасно знали, хоть и называли по-своему. Промывание миндалин из большого шприца с длинным глиняным носиком малыш предсказуемо воспринял безо всякого энтузиазма, но маму слушался. А они с прадедом ши́кали ему в оба уха, призывая вести себя с великим князем уважительно и фамилию не срамить.

– Скоро? – спросил Рысь хмуро, когда старики вышли на воздух, раздать указания своим воинам и охотникам.

– Чего скоро? – переспросил Всеслав, пока я слушал наш пульс и осматривал левое предплечье.

– Помрёшь, чего. Отрава смертельная, кровь чужая с лихоманкой… Когда уже осиротишь-то? – пояснил он недовольно.

– Да пёс его знает, Гнатка, – пожал плечами великий князь. – Навроде как поживу ещё денёк-другой.

– А потом мне чего делать?

– Прикопаешь где-нибудь на бережку повыше, где место красивое. Или спалишь, чтоб землю мёрзлую не ковырять почём зря, – рассеянно ответил Всеслав, наблюдая за тем, как я одной его рукой измерял пятно на другой. Линеек, понятное дело, не было, и вчерашние размеры я отметил насечками на черенке ложки. Это, конечно, не проба Манту, но других вариантов наблюдения у меня не было.

Рысь протяжно вздохнул. Мы со Всеславом тоже, без слов поняв практически всю его невысказанную вслух, но исключительно ругательную реплику.

– Дойдёшь с ребятами до Булгара. Козлу этому, балтавару, копыта коленками назад вывернешь. Порядок учинишь, нанесёшь добро в грубой форме, справедливости навешаешь так, чтоб не унести. И домой. А там хошь монастырь на озере, хошь курей разводи. Или к Ромахе под руку стань. Жить будешь, друже. Жить – дело хорошее.

– Это да, – с тоскливой мечтательностью протянул Рысь. – А у тебя сколько той вероятности, чтоб не под деревцем или под камушком прилечь?

– Так одна, – развёл руками Чародей, – из двух. Либо тут лягу, либо дальше пойду.

Вернувшиеся старейшины порадовали вестями. Всё, уговоренное вчера вечером и нынче утром, передали своим. Это означало, что во-первых, у нас не будет трудностей с продовольствием. Ясно, что в лесу да на реке с голоду не помрёшь, но каждый день стоянки для почти тысячного войска требовал снабжения, которого у нас было точно в расчёт. В тот, в первый, в котором не было и мысли о больных дифтерией детях и неилюзорной возможности продолжать путь дальше без князя-батюшки. И пусть знали об этом пока только те, кто ночевал в штабной палатке, есть от этого меньше остальные не планировали. Как и мы с воеводой не собирались морить верных ратников голодом.

Первые сани с мясом, рыбой и зерном пришли аккурат ко времени, когда кашевары разложили походные костры под берегом. Личному составу было доведено, что начальство совещается с местными правителями, которые вежливо прикатили ночью на лыжах, явив глубокое почтение и уважение. Поэтому и их бросать было бы не по-людски. Кажется, даже почти все поверили.

Основная часть саночек-корабликов пустилась дальше вверх по Оке на следующее утро. Старательно не оглядываясь на великого князя, говорившего напутственные слова необычно хриплым сдавленным голосом. И выглядевшего неважно. И на воеводу, что не сводил с друга детства встревоженного взгляда, стоя рядом в напряжённой позе. Будто готовясь подхватить Чародея, если тот завалится на полуслове. Нетопыри, стрелки́ и мастера гнали и санки-буераки под восторженные крики местных. И собственные мысли о том, что жизни Всеславовой могло что-то угрожать. Они умчались, выполняя приказ, и поднявшаяся метель, наполнявшая их паруса, затянула следы от полозьев на широкой Оке.

Температуру сбивали малиновым и брусничным листом, липовым цветом, мёдом, клюквой и ивовой корой. Да, парацетамолом было бы лучше. Но… Да, его тоже не было. Как и многого другого. Как фабричного производства антибиотиков. Как фабрик для их изготовления. Как лабораторий для разработки и лекарств, и вакцин. Как простой резины, из которой можно было бы сделать нормальные трубки для капельницы. Её, кстати, тоже не было. А обиднее всего было отсутствие уверенности в том, что княжий иммунитет и вся эта древняя как мир поддерживающая терапия совладают с заразой. И понимание того, что все мои познания и навыки в хирургии и травматологии тут были ни к чему совершенно. Приходила на память та маленькая могилка на старом кладбище в Кохме, где лежал мой младший братишка. Навсегда оставшийся пятилетним.

Рысь с чёрным от скорби и злости лицом перестал разговаривать вообще, потому что приличных слов изо рта его не вылетало третьи сутки. Жесты языка Яна Немого, покойника, он пару раз подкреплял затрещинами и пинками, чего, кажется, сроду себе не позволял. Но нетопыри не обижались. Каждый видел, что воевода переживал за князя, как за брата, отца, мать и сына одновременно. И каждый понимал, что раз уж сам Гнат так выглядел и вёл себя, то, выходит, дело серьёзное.