Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 204 страниц)

Глава 15
Сокол и волк

Насад княгини Полоцкой обошёл мыс, спускаясь по течению Днепра, и стал неспешно разворачиваться, подгребая к берегу, чтобы пристать в гавани – широком и спокойном устье Почайны-реки, у главных, ближайших к городу причалов. Переход выдался спокойным, даже волок с Двины на Днепр под родным княгининым Витбеском прошел как по маслу, удивляя лодейщиков. Они шептались, опасливо озираясь на хмурых или невозмутимых дружинных, что не иначе, как сам Чародей-князь жене с сыном добрую дорогу ворожил. Пара из местных вторили, что княгиня Дарёна, во крещении святом Анастасия, и сама не лыком шита, приди нужда – так колданёт, что реки вспять бы не повернули. Они стоили друг друга, муж и жена, князь и княгиня. И очень подходили друг другу. Пожалуй, это был один из тех браков, что и вправду заключаются на небесах. В свежую майскую ночь, когда Перун в очередной раз побеждает Змея, а земля дрожит от грохота, жмурит в ужасе глаза от нестерпимо ярких молний. И славит светлую небесную силу, восторгаясь и торжествуя.

Мать Романа и Глеба не пережила родов младшего. Дюжину зим горевал Всеслав. Монахом не был, но хозяйку на двор вести не хотел и на все исподволь тянувшиеся уговоры родни, деда Юрия и ближников только скалился и рычал. А потом, жарким летним днём, на том самом во́локе под Витбеском, когда вереница из семи лодий шаркала сырыми сытыми брюхами по брёвнам, таща добычу из вольной Степи в вольный Полоцк, увидел её.

Он был один из сотен, в почти таких же подвёрнутых портах и мокрой по подолу рубахе. Точно также перешучивался-перелаивался с дружинными, что тянули лямки и качали шесты, помогая лодьям катиться посуху. Слипшиеся от пота волосы, белозубая улыбка в бороде. Как она выбрала именно его? Не иначе, Боги так управили. Табунок баб, девиц и вовсе уж девчонок с берестяными и глиняными туесами подбежал-окружил уставших переходников. Частенько так бывало, за улыбки и добрые слова девок одаривали безделушками или мелкой монетой. Иногда и хорошее случалось по судьбе, пусть и реже, чем хотелось бы.

– Испей водицы, вой добрый! Совсем загнал себя, – зеленоглазая, со светлыми русыми волосами, босоногая, подошла она и протянула ковш. – Вовсе не щадит вас Чародей, вон как жилы рвёте.

– Благодарствую, красавица, – с улыбкой чуть кивнул Всеслав, а кистью, еле заметно, остановил Гната, что сунулся было перехватить ковшик. Не след князю из чужих-незнакомых рук в походе угощаться – мало ли? Но почему-то была вера в то, что эта не отравит. И не предаст.

– Это откуда ж у тебя водица такая сладкая? Да травками душиста, как не с родника, а с ведьмина котла черпала, – не переставая улыбаться, удивляя и дружину, и себя самого, спросил он.

– Ох и нюх у тебя, ратник, ну прямо волчий! – звонко отозвалась, подбоченясь, девица. И с непониманием посмотрела на ближнюю дружину, разразившуюся хором хохотом.

– Бывает, везёт иногда, – согласился Всеслав, возвращая ковш. – Скажи, добрая-красивая, как звать тебя, да где терем батьки твоего? – ближники прекращали ржать и останавливали на князе глаза, пока непонимающе, но уже с блеском дальней надежды.

– А к чему тебе моё имя, вой? И как угадал, что в тереме живу, а не в избе или землянке под берегом? Может, я рыбакова дочь? – она сощурилась и подняла левую бровь точно так же, как обычно делал он сам. Только стала при этом ещё милее.

– На рыбачку ты не похожа, красавица. Лицом белее, ноги редко босыми ходят, руки ещё реже колешь да режешь, – спокойно объяснял он очевидное, – да и пахнут рыба́чки иначе. Не малинкой лесной да травкой-зубровкой, как ты.

На лице девушки расцветало изумление, а на жёстких и суровых дружинных – неожиданные, светлые, почти детские улыбки.

– А двор батьки твоего надобен мне, чтобы сваты не промахнулись да мимо счастья моего не проехали. А ну как старуху-вековуху, хромую да гнутую, с соседнего дома за меня, сокола ясного, сговорят? – Всеслав смахнул с лица налипшие волосы, горделиво расправив плечи и выставив вперёд бороду под нараставший снова хохот своих.

– А откуда ты про бабушку Ефимию знаешь? – рот и глаза девушки округлились, сделав её похожей на совсем малую девчонку, которой дед сладил первую в жизни свистульку, глиняного жаворонка, что пел переливчато, стоило чуть подуть. Только что ладошки к щекам румяным не прижала.

Дружина хохотала до слёз, колотя друг друга по плечам, а себя по мокрым ляжкам, поднимая брызги, в которых радугами улыбалось яркое Солнце. Началась было шутка про то, что Чародею сами Боги велели на своей да соседских землях всех баб знать поимённо, но Гнат обернулся на шутника с таким лицом, что тот поспешил закрыть рот руками и потеряться за спинами друзей. Рысьины глаза при случае могли говорить без всяких слов, но убедительно. И страшно.

– Зовут меня Дарёной, а батьку моего найдёшь в детинце, на левом берегу Витьбы-реки, он над дружиной здешней старшим поставлен. Не оробеешь ли, сокол ясный? – самообладание возвращалось к ней на диво быстро, вон и ножку отставила. А ножка-то хороша́…

– Ты глянь, Рысь, какую лебёдушку дядька Василь вырастил! – князь толкнул локтём уже обернувшегося друга. – Ну что, будешь сватом? Мимо воеводина дома не проскочишь ли?

– Эх, жаль, ох, как жаль бабушку Ефимию, – сокрушённо, с серьёзным, грустным даже лицом мгновенно включился в игру Гнат, – прям с-под носа счастьице-то уплыло, увела журавушка сокола от бабушки! Нет, княже, никак… Никак я мимо Василёва дома не промахнусь! Точно в него попаду! Он давно звал да медовухой своей хвалился, – продолжал он под нараставший гул дружинных. Передние передавали задним новости, и, как всегда случается в таких случаях, наверняка привирали, поэтому ребята у последней лодьи вполне могли услышать о том, что князь берёт в жёны какую-то горбатую ведьму из местных, и свадьба уже завтра.

Дарёна переводила глаза с заливавшегося соловьём Гната на князя и стоявших рядом с широкими улыбками бойцов, и разум, как тоже бывало, за избытком новостей едва поспевал.

– Это что же, сам Гнат Рысь, воевода княжий? – словно помогая, думая вслух, спросила она.

– Этот-то? – князь с притворной пристальностью и повышенным вниманием изучил Гната, как коня на торгу. Тот шутовски развёл руки, повернулся поочередно левым и правым боком, а затем и вкруг себя. – Он! Точно он! – уверенно сообщил Всеслав онемевшей девушке.

А Рысь тем временем уже орал на кого-то из своих, взлетевших в лодью и потрошивших тюки с добычей в поисках подарков:

– Куда ты паволоки тащишь, бесова душа⁈ На горбу она их домой попрёт? Лёгкое ищи да красивое, чтоб и ей под стать, и князю за питьё да слова ласковые не зазорно отдариться было!

Слетевший прямо на подставленные плечи бойцов парень босиком прошлёпал к Всеславу гордо, аж надувшись от важности, и с поклоном протянул обе руки. В одной было ожерелье из разноцветных бусин, перемежавшихся золотыми и серебряными фигурками птичек и лошадок. В другой – не то венец, не то ободок для волос, узорчатый и с каменьями.

– Держи, Дарёна, выбирай, что к лицу да по́ сердцу, – на широких ладонях князя вещицы смотрелись игрушечными.

– Красивые какие, – прошептала она, тронув пальчиком привески ожерелья. Палец соскользнул нечаянно с расправившего крылья золотого сокола и коснулся ладони, заставив её вздрогнуть. Точно и впрямь искра проскочила.

– Благодарствую, княже, за подарок дорогой да слова ласковые, – склонила голову воеводина дочь.

– Всеславом зови, привыкай, – улыбнулся князь. Обнял ладонями её тонкие пальцы, удержав подарок внутри. И, не удержавшись, поцеловал изящное запястье.

– Ура-а-а!!! – заревела дружина, заставив и девушку, и подружек да нянек её только что не подскочить.

– Ничего теперь не бойся, Дарёна, и никого. Батьке Василю поклон передай да благодарность, что тебя, красавицу да разумницу, вырастил. Гнатовы хлопцы проводят вас. Жди сватов, ладушка.

Сваты с тремя возами подарков двинулись в Витбеск в тот же день, когда дружина добралась до Полоцка. Свадьбу сладили по осени, широко, с размахом. Когда выли волки и вьюга над Немигой, нагоняя той стылой мартовской ночью ужас на Ярославичей, жена была уже в тягости. Когда князя со старшими сынами обманом захватили под Оршей и заточили под землю – почитай, на сносях. Теперь же, едва узнав, что муж жив и свободен, рванулась к нему белой лебедью, везя малыша Рогволода, названного так, как велел Всеслав, в честь великого пращура. И сейчас их собирались расстрелять влёт, как уток над заводью.

Воеводина дочь, она знала, как поёт в полёте шелестящая смерть, сорвавшись с тугой тетивы. И не поверила сперва, услышав нежданную песню. Но тело само отворотило прижатого к груди сына от той стороны, с которой донёсся звук, а ноги сами понесли под защиту стен, в малую комнатку-чердак посреди насада. Да не успели.

Цепкие жесткие руки подхватили, оторвав ступни от настила, и вкинули в темень. Что-то чуть кольнуло, легко царапнуло над левой лопаткой. Закричал-заплакал сынок.

– Прости, матушка-княгиня, грубо вышло, – прохрипел за спиной голос одного из Гнатовых парней, что неотступно были рядом и днём и ночью.

Обернувшись рывком, всем телом, она увидела, что же оцарапало ей спину. Четырёхгранный боевой наконечник стрелы. Красный. На ладонь торчавший из груди воина.

– Ляг и сына укрой, – сквозь текущую изо рта кровь, велел он, сдвигая плетёные короба́ и тюки с тряпками, едой и утварью так, чтобы меж них получилось подобие гнезда или логова. По стенам защёлкали новые стрелы, норовя пробиться внутрь и убить.

Она свернулась клубком, прижимая сына, что сразу затих, как волчонок подле матери, почуявшей опасность и беду.

– Пока доподлинно знакомый голос не услышишь – не шевелись, – странно и страшно подёргиваясь, хрипел дружинный, широко разводя руки и опускаясь на колени, обнимая и с усилием сводя ближе короба́-стены логова. – Хорошо всё будет, матушка-княгиня, сберегут вас Боги!

Желан. Его звали Желаном. Он красиво пел, а Вольке, как звала она малыша-сына, делал забаву: козу из пальцев, потешно рыча по-медвежьи. Маленький Рогволд всегда заливисто смеялся, а Желан чуть грустно улыбался ему в ответ. Он и сейчас улыбался точно так же. Только губ не разжимал, боясь напугать её и Вольку красными зубами. Кровь из уголков рта стекала по усам и бороде.

Она что-то спрашивала сперва, не то близко ли берег, не то ждёт ли князь, знает ли. А потом перестала. Поняв, что не отвечает Желан потому, что умер ещё до первого вопроса. И то, что Боги сберегут, обещал ей потому, что сам в тот миг с ними об этом и говорил. А с близкого, но такого далёкого берега донёсся волчий вой.

На тризнах, когда воины мужа провожали ушедших друзей, она слышала такой. Тогда он был торжественным и величественным, словно давая понять Небесам и Предкам, к которым возносился, что души к ним летят честные, достойные. Сейчас же в вое была ярость. Да такая, что на месте Богов она сама спустилась бы глянуть, кто и как посмел так разозлить воев Чародеевой дружины.

Ей, обнимавшей сына, не было видно, как неслись из городских ворот всадники с парами лучников за спинами. Стрелки на ходу в разные стороны соскакивали с коней, влетая белками на высокие деревья и крыши. И обегали взглядом спуски к воде, тропки, плетни и окна. И у каждого, кто взгляд тот чуял, холод по спине полз, будто сама смерть в затылок дохнула.

Клич, что начали из леса, ещё не добравшись до Подола, Гнатовы гонцы, вмиг разнёсся по Киеву лесным пожаром. Дружинные вылетали из дверей и окон, мчались к причалам конными и пешими, хватаясь за стремена друзей, скача такими шагами, какие горожане и помыслить не могли. И выли на бегу и на скаку. Ждановы богатыри неслись лососями на перекатах, сверкая бронями и шеломами – сотник на удачу именно этим утром решил погонять их в доспехах и с оружием, чтобы не ржавели. И на берег они выскакивали, совсем немного отстав от Алесевой конницы и Яновых стрелков. Что уже прибили-пригвоздили к крышам и заборам пятерых лучников, к которым серыми тенями бесшумно летели Гнатовы ухорезы.

По берегу, бросая луки, бежало полтора десятка ошалевших разбойников. Они взяли серебро, чтоб с берега лодочку да людишек расстрелять, как кур, а не за бой со Всеславичами, которые появились разом, вмиг, и теперь загоняли-арканили татей.

А на воде была беда.

Крутобокий большой насад, не успев подняться на вёслах к пристаням, разворачивался течением поперёк. Грести на нём было некому. Утыканный стрелами кормчий, заперев собой рулевое весло, висел на нём мёртвым. А против течения шёл из затоки, из-под обрывистого высокого берега, набирая скорость, хищный струг, откуда продолжали лететь стрелы, вонзаясь и вышибая щепки из постройки, где должна была находиться княгиня с сыном. Сотни глоток на причале сорвались в вое, казнясь от бессилия и невозможности помочь. Летели в ту сторону конные, но на том расстоянии помочь не успевали.

Новый вой, протяжный, гулкий, пугающий до дрожи, донёсся с вершины обрыва, приближаясь. Оборвав крики внизу. Стая узнала голос вожака.

Князь чуял, что не успевал. Уханье филином разогнало Бурана так, как мало кто из боевых коней смог бы скакать. Встречный ветер с Днепра бил в лицо и у кого другого вышибал бы слёзы из глаз. Но не у Всеслава.

Алый пламень, живой огонь, в который превратилась его кровь, будто испарил и слёзы, и даже призрачную вероятность их появления. Летя быстрее ветра на спине злого серого зверя, сжимая подмышками ножны двух мечей, склонившись к самой шее коня, князь чуял, что не успевал. Но знал, что успеет. Чего бы это ни стоило.

Он уже видел остановившийся на месте насад, что начинало сносить течением. И дверь в постройку, где должны были плыть жена и сын. Ни на двери, ни на стенах живого места не было, а стрелы всё продолжали лететь. «Прости, Буранко» – выдохнул князь. А я будто ещё на шаг назад отступил, боясь хоть словом, хоть мыслью помешать ему. Потому что знал, что он задумал.

«Упаси их Боги. Только бы успеть. Если хоть волос – всех до единого, на три колена в обе стороны, в красные тряпки, в мясо, в лохмотья, в лоскуты…»

Ладони Всеслава закрыли глаза коню.

«Порву-у-у!!!»

Низкий яростный вой ударил по коню, будто плетью. Скорость, и без того немыслимая, сделалась невыносимой. И перед самым обрывом пятки врезали под рёбра, вскидывая его, как перед рвом или плетнём. И Буран полетел.

Вырвав ступни из стремян, Всеслав вскинул обе ноги на седло. Ладони, отнятые от глаз коня, сжали рукояти мечей, стряхивая ненужные ножны. Буран завизжал, как заяц. Огромный серый заяц, что падал с обрыва в реку, с человеком на спине. Хотя, скорее, с фигурой человека.

Это, наверное, невозможно было рассчитать так филигранно без компьютеров и специальных программ. Но он как-то справился. И, когда дуга полёта коня почти превратилась в прямую свободного падения, оттолкнулся обеими ногами, резко, мощно. Швыряя тело на почти ушедшую корму вражьего струга, до которой немного, метра три, не хватило Бурану. Лёгкими движениями кистей, будто отмахнувшись от мошек, сбив в стороны две стрелы, летевших в лицо и в грудь.

Это кто же там такой зрячий да бесстрашный?

И в ноги ударило днище лодки.

Пару лет назад старший привёз мне новую приблуду для кухни. Уверял, что та умеет делать всё едва ли не сама, от омлета до салата. Я же омлет прекрасно взбивал самостоятельно, в миске или чашке, вилкой. Решив, видимо, поразить меня торжеством науки и техники, сын положил в чашу помидор и нажал на кнопку.

Что-то похожее случилось и сейчас. Я не мог разглядеть не то, что мечей – даже рук и ног князя. И не мог понять – то ли багровая пелена ярости так однообразно расцветила всё вокруг, то ли и вправду смертельная пляска шла в облаке кровавых брызг, что не спешило оседать под ноги, то и дело вздымаясь заново, когда гудевший вокруг металл находил новых жертв.

Кончилось всё неожиданно быстро. Всеслав стоял, обводя взглядом дно струга. Которое только что не дымилось под ним. Хотя лёгкий парок, поднимавшийся над останками тварей, что стреляли в жену и сына, был заметен в прохладном речном воздухе. Над крупными кусками.

На борт влезли и принялись отряхиваться Вар с Немым. Откуда только взялись? И выглядели виновато, как псы, что упустили из виду хозяина. Всеслав повернулся лицом к городу. Но города не видел – только утыканный стрелами насад, борта которого, казалось, сочились кровью.

– Туда, – и он, подавая пример, сел за весло справа.

Вар упал за левое, Немой встал у рулевого. За десяток взмахов добрались, уткнувшись носом, по которому князь перемахнул со струга в два прыжка, едва ли не влёт. Вокруг, что на берегу, что на корабликах, стояла мёртвая тишина. И почему не было слышно хотя бы стонов раненых, было понятно только по отношению к стругу за спиной Всеслава. На нём их не было. Не бывает на бойне раненых.

Глава 16
Ломать не строить

– Дара-Дарёна, Солнцем озарёна, – позвал Всеслав хрипловатым с воя голосом. Их присловьем, что придумалось само собой наутро после свадьбы, когда неожиданно яркое для осени солнышко заглянуло в окна терема и осветило-освятило спавшую с улыбкой молодую жену, новое и главное сокровище Чародея, настоящий Дар Богов.

А я забыл, что тело у нас с ним одно на двоих. Забыл, что души срослись-переплелись воедино. Я чувствовал, как настороженным капканом, силком, ловушкой натянулись пространство и время вокруг. И понимал, что если сейчас за дверью из расщеплённых досок, которых осталось хорошо если треть, мы найдём два мёртвых тела – то с ума сойдём оба. И все обещания Буривою, Гнату, Юрию и прочим опадут золой с полыхнувших последним жаром душ. От которого запылают далёкие города и целые страны. И крови прольются не реки. Океаны. И город этот, что на берегу затаился, что привлёк, да не сберёг их, ещё до восхода Луны вымрет и сгорит дотла. Просто потому, что первый на пути окажется.

– Прилетел мой сокол ясный, успел, не промахнулся опять, не знает он промаха, – глуховато звучавший, напряжённый, но совершенно точно живой голос Дарёны будто выдернул дно насада из-под ног. А донёсшееся следом агуканье-мурлыкание, с которым начинают говорить малые дети что людей, что зверей, дало крылья, чтобы не упасть. Чёрное безумие, вечная скорбь, войны и геноцид пока откладывались. Живы!!!

Не разбирая дороги, тревожа покойников, прямо по телам метнулся князь к почти развалившемуся чердаку-каюте. Возле самой двери уткнувшись в последнее препятствие, страшную баррикаду. Четверо Гнатовых, узнать которых можно было, пожалуй, по серебряным кольцам да приметному клейму на голенищах сапог. Два брата Дарёны. Что закрывали эти стены своими телами. И теперь застыли последним жутким караулом, пришитые к ним и друг к другу сотней стрел.

Разбирать ужасную скульптуру князь не стал, одним махом сдвинув на шаг от двери вправо. Сметя ещё три или четыре тела, лежавших ничком ближе к борту. По скользкому от крови полу это получилось неожиданно легко. Или силы в руках прибавилось от того, что жена и сын были рядом, живыми. Единственными выжившими. Только стрелы ломались и вырывались из мёртвых тел с отвратительным звуком.

Махнув рукой ещё раз, Всеслав снёс и остатки двери, и половину стены, чудом не своротив за борт всю невысокую избушку каюты. И увидел ежиную спину ещё одного Гнатова бойца – самый последний заслон от костлявой, который и удержал её.

– Придавило чуть, Всеславушка, встать не могу, – раздался голос жены.

Как разлетелись к стенам тюки, узлы и короба́, щедро усыпанные стрелами, не заметили ни я, ни князь. Вроде и не касались их, только убитого стража чуть в сторону отодвинули. На мёртвом лице его застыла спокойная, немного грустная и бесконечно мудрая теперь улыбка.

Руки сами подхватили Дарёну, прижимавшую к груди щекастого сероглазого карапуза, младшего Всеславича, живого и здорового.

– Кровь на тебе, Дарён, – выдохнул князь. Весь левый бок от подола до ворота, как и рукав её были красными.

– То не моя, любый мой, то Желанова. Уберёг он, собой закрыл, – голос её начинал подрагивать.

Всеслав вынес драгоценную ношу на свет, ставя ноги осторожно, чтоб не оскользнуться. Повернулся лицом к берегу, где замер молча, наверное, весь город, не считая дружины и тех, кто летел, пеня воду Днепра, на малых челнах к насаду.

– Живы! – от гула его голоса взмыли к небу чайки да галки, едва усевшиеся после бесконечной череды криков и волчьего воя.

– А-а-а-а!!! – рёв с берега только что не закрутил насад волчком.

Горожане падали на землю, славя Богов. Дружинные обнимались или становились на одно колено, если друзей рядом не было. Например, на крышах или толстых ветвях высоких деревьев. И плакали, не стыдясь слёз.

Первым взлетел на борт, не касаясь его руками, Гнат. Судя по брызгам на броне, успевший тоже найти врагов. Но двигался быстро и уверенно, значит, здоров был. Позади него хватались за доски и закидывали себя внутрь мужики из его сотни.

– Тебе бы сполоснуться, муж дорогой. Угваздался ты… знатно, – явно борясь с дрожью в голосе, сообщила жена.

– Да и ты, мать, не вся в белом, – чуть оторопело ответил князь.

– Спорим – не подерётесь? – с привычной непосредственностью, на правах свата и друга семьи влез Рысь, помогая Дарёне опуститься и встать на ноги.

И эти немудрённые «семейные» шутки будто отпустили спину и плечи, сведённые в напряжении, точно давая понять: беда снова прошла стороной, время жить дальше.

Пока Гнат смешил, бормоча что-то непонятное, но до ужаса умильное, Рогволда, подхватив его с рук жены, мы с ней обнимались и целовались. Смущая непривычными нежностями воев, что отводили глаза. И натыкались взглядами на тела вокруг. Те же, кто заглянул в струг, что успел прихватить к насаду пеньковой верёвкой Немой, кажется, и вовсе старались держаться от князя подальше.

– Ну будет, будет, княже. Люди смотрят, – чуть смущённо, уперев ладони в грудь мужу, прошептала Дарёна.

– И пусть смотрят! Не для того я вас от смерти спасал, чтоб потом людской молвы стесняться, – решительно заявил Всеслав, снова припав к ней губами. Но после поцелуя заметил, что умыться и впрямь не помешало бы. И теперь им обоим.

– Янко, зачерпни водицы. Запачкался я малость, верно жена говорит, – попросил князь.

– Да тебя, княже, вернее было бы самого́ на верёвке за борт спустить, целиком, – пробурчал, не прерывая игры с сыном, Рысь. – Валялся ты по ним, что ли?

– Да, не уследил как-то за одёжей. Теперь только выкинуть останется, – согласился Всеслав.

– Ага. Хотя, пожалуй, можно сперва с неё уху сварить, мясную, – кинув сложный взгляд на друга, отозвался Гнат.

Избавившись от начинавших подсыхать и неприятно шкрябавших по коже поддоспешника и рубахи, князь наскоро обтёрся Днепровской водой и сам полил на руки Дарёне. Умывшись, разрумянившись на речном осеннем ветерке, она смотрелась не княгиней – богиней, как минимум. И от мужа не отходила ни на шаг. На руках Всеслав держал сына, который сперва было робел и куксился, но совсем скоро ухватился обоими кулачками за отцову бороду, потянув к себе.

– Узнаю́ породу! – довольно пробурчал стоявший за левым плечом Рысь. – Бога за бороду дёргать пока не научился, на батьке, вон, тренируется. Ну ничего, дай срок, дай срок, вырастет княжич!

Насад с привязанным стругом почти дошли до пристаней, когда жена, ахнув, указала на берег слева. Там, метрах в двухстах от утоптанной портовой площадки, по жухлой осенней траве шагом шли кони. Буран прыгал на трёх ногах, держа на весу переднюю левую. Каурый жеребец Вара подтягивал за собой непослушную заднюю правую. Вороной Немого припадал, кажется, на все четыре. Но они боками поддерживали-подпирали Бурана. И шли к дому. Эта победа была и их тоже, в полной мере. Князь нашёл глазами ближников, что не отрываясь глядели на возвращение летучей конницы. Дождался, когда они, почуяв его взгляд, обернутся. И склонил голову благодарно. Янко и Вар прижали кулаки к сердцам, поклонившись ниже обычного.

Толпа гомонила и вопила, но на причал не шла. Мимо Ждановых громил не проскочила бы ни мышь, ни вражья конная сотня, любого бы остановили. На настиле из половин брёвен стояли все сотники, кроме Рыси, что был за спиной, Антоний и Феодосий, взявшиеся не пойми откуда, митрополит Георгий с двумя своими, а ещё, неожиданно вовсе, Гарасим и Домна.

– Что за баба? – осведомилась жена, очень удачно имитируя голосом ревнивую стерву.

– Кухарка тутошняя, Домна. Подсыл волхва киевского, правнучка его. Толковая, поладите, – не то пояснил, не то предупредил, не то повелел князь. Дарёна скользнула глазами по его лицу, снова ставшему жёстким, и только кивнула, не то словам мужа, не то каким-то собственным мыслям.

И в это время раздался стон. От той самой прошитой стрелами жуткой коряги из мёртвых тел, что зубами вцепились в саму Смерть, задержав её на пороге.

– Неужто живой кто? – ахнул один из Гнатовых, стоявший ближе всех, и сунулся было вниз, к куче будто узлами завязанных мертвецов.

«Дай-ка я, княже. Больше толку будет» – попросил я князя, и тот сразу же уступил место «у штурвала».

Бережно, придерживая головку, передал я малыша матери и метнулся туда, откуда звучал стон. Откидывая руки, тянувшиеся помочь. Потому что знал точно: одно неловкое движение наконечника стрелы в теле – и одним покойником станет больше. А там в каждом тех стрел не по нескольку ли десятков.

Память всколыхнула давние образы: Кабул, Ханкала, массовые поступления, сортировка раненых.

«Ох ты ж мать моя! Чем это их так?» – ошарашенно выдохнул Всеслав, будто стоя за моим плечом. Радуйся, друже, что у вас ни миномётов, ни пулемётов-крупняка нет. Вы и так неплохо справляетесь.

Зато его память, будто подавшись навстречу, показала то, что касалось здешней медицины, а точнее, её сплава с травничеством и ведовством. Проверим, попробуем, научимся.

– Дарён, – окликнул я его голосом княгиню, – иди ближе, поможешь.

Тогда, после одной из стычек с латами, она удивила. Наум, ратник из Ждановых, поймал три стрелы, две грудью, одну животом. Здоровый во всех смыслах организм позволил довезти его на холстине меж двух коней – так меньше трясло. Стрелы вынул дедко Яр, как смог. Дарёна помогала, давая наркоз. Да, в контексте это звучало невероятно. Выглядело же и вовсе сказочно. Опустившись возле лавки, на которой метался без сознания Наум, она бесстрашно положила узкие ладони ему на виски, покрытые крупными каплями пота. Заглянула в открывшиеся, белые от боли, глаза на перекошенном лице. И запела:

– Над рекою лёг густой туман, / Да собою заслонил обман…

Всеслав видел своими глазами, как разгладилось лицо воя, разжались хрустевшие зубы, расслабились скованные лютой му́кой мышцы.

Наум умер от горячки через четыре дня, в том самом лечебном сне. Княгиня, пока могла, пока была надежда на то, что он поправится, отпевала его боль.

– Прочь руки! Не шевелить, не трогать никого! Делать только то, что скажу!

Снова севший голос князя только что не расшвырял помогальщиков.

– Воды нагреть! Верёвок крепких да холста чистого! Ножей малых, самых острых!

Получившие задачу воины задвигались быстро и осмысленно. Уже орал что-то Гнат, дублируя, кажется, жестами приказы для стоявших дальше.

А я, бережно перекладывая выжившего, отцепляя его от тех, кого беречь было уже бесполезно, сперва порадовался, что не крикнул привычное «на стол!». Объясняй им потом, что Чародей не людоед. И тут же изумился, почувствовав новые возможности княжьего тела.

Не знаю, как это работало и чем было вызвано, но внимательность и цепкость к деталям, любому врачу, любому хирургу свойственные и так, словно выросли в несколько раз. Я замечал, как бьётся жилка на шее у гребца возле борта. Слышал, как еле различимо за шумом Днепровской волны, журчит-течёт толчками кровь из раны лежавшего в трёх шагах ратника княгининой малой дружины. Видел, как шевельнулась борода ещё одного из них, ещё дальше, хотя ветер был в другую сторону. Это воодушевляло. Хотя простому рентгеновскому аппарату, не говоря уж об УЗИ, я обрадовался бы больше. Да за любой «набор хирургический военно-полевой» руку отдал бы. Хотя нет, ногу. Руки мне ещё пригодятся.

– Того, вон того и тех двоих ко мне ближе. Бережно, не трясти и не дёргать! Место освободить!

Это если с хорошими ассистентами работаешь, так бывает: нужные действия совершаются сами, в правильной последовательности и вовремя. И вслух ничего говорить не надо. Тут до хороших ассистентов – тыщу лет. Ладно, мне не привыкать. Буду, как учили, работать «всеми имеющимися силами и средствами».

– Да пусти ты, я нужное несу! – донёсся звонкий голос Домны.

Я качнул окровавленной рукой и услышал голос Рыси:

– Пропустить!

– Здравствуй, ма… – начала было она здороваться с женой, но та перебила:

– Потом почеломкаемся, Домна, помогай, раз пришла!

– Вот вино, что горит, – булькнуло что-то за спиной, – вот нити шелковы, мазь Печорская, вот крючья игольные. Как раз от кузнеца шла, как вой поднялся. Ты, батюшка-князь, у тех игл на ушки косо глянул, так я решила поу́же их у коваля попросить. Глянь, ладно ли? – бойко доложилась зав.столовой, выкладывая называемое так, чтоб под рукой было, но не мешалось.

– Добро, Домна, хороши иглы. Ступай, – я кивнул, не оборачиваясь, сразу плеснув на руки спирта, или чего там было в туеске.

Гнат уже выкладывал ножи на холстину, один край которой тут же напитался кровью. Были какие-то вроде сапожных, с коротким широким лезвием в один скос, были и метательные клинки, узкие, без ручек, и все отменно острые. Всё сгодится.

Сперва взялся за Кузьму, Дарёниного старшего брата. Это он стонал, единственный из выживших возле той двери. И имел все шансы не дожить не то, что до утра, но и до той поры, как Солнце выйдет из-за вон того облака, похожего на скорбно склонённую голову бородатого воина.

– Камней округлых, гладких, чистых, с половину моего кулака размером, – проговорил я, подняв сжатый окровавленный кулак для наглядности. Стеблей камышовых, трубок таких, что пустые внутри, вот такой длины, десяток, – разведя пальцы, указательный с большим, показав требуемый размер. «Пядь это, малая» – подсказал Всеслав. И тут же замолчал. Потому что я начал работать.

Три стрелы, что торчали в спине под рёбрами, не задели ни позвоночника, ни почек. Но зато, похоже, пробили кишечник. В этом времени – гарантированная смерть от сепсиса, заражения крови. И, если можно было бы выбирать и сравнивать, я бы такую не выбрал. В моём-то «будущем настоящем» с такими ранениями гораздо чаще отъезжали в морг, чем на долечивание. Перья ещё одной стрелы торчали под правой лопаткой. Но он был ещё жив.

Обломав наконечники возле самого живота и груди, выдернул стрелы. Судя по их виду и тому, как окаменело лицо Гната, он Кузьму уже похоронил. Одно из выдернутых древок и впрямь выглядело паршиво, как и вся ситуация. И пахло не розами и даже не керосином. А тем, чем пахнут проникающие и сквозные абдоминальные ранения. Но он был всё ещё жив. Ясно, что комбинированный шок, что кровопотеря, что возможное заражение. Но шанс оставался.