Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 204 страниц)

Ременные петли прижимали к углам столешницы руки и ноги голого мужика. В кулаки были вбинтованы речные камни-голыши. Поди-ка пошевели пальцами в таком раскладе или жилы ногтями разорви, ослабив путы. Во рту, оттягивая углы его аж к ушам, делая перекошенное лицо ещё сильнее похожим на жабье или змеиное, торчала палка. Верёвки с её концов уходили за голову, как конская упряжь. Связанный молчал. Пока молчал.

– Это что за убогий? – лениво поинтересовался Всеволод. И голос его не дрогнул. Почти.

– Это не убогий. От него до Бога далеко настолько, что и представить себе нельзя. Это Пахом Полоз, – спокойно, как о чём-то незначительном, ответил Чародей, усаживаясь на правую лавку, дальше от двери и ближе к голове пойманного упыря.

– Иди ты⁈ – вскинулся Святослав. – Он же выдумка, страшилка бабья! Его ж быть не может!

– Пока может. Ты сядь, дядя. У нас разговор долгий будет, ноги выдержат не у каждого, – в голосе Всеслава звякнула дальним отголоском ненависть. Пока дальним. И глаз с переяславского князя он уже не сводил.

– А чего ты на меня-то глядишь? – чуть выше, чем следовало бы, воскликнул Всеволод – Не знаю, чего там тебе наговорил этот, как ты говоришь, Полоз, но я точно не при чём! Навет это! Ложь!

– Тебе, дядя, садиться не предложу. Тебя ноги держать точно перестанут. Как тебя, тварь такую, земля-то ещё носит? – подсевшим от ярости голосом ответил князь полоцкий и киевский.

– Обман! Неправда! Ни при чём я! – перескочил сразу на визг он. Почуяв на плечах и локтях чужие руки.

– С нами рядом патриарх Всея Руси, дядя. При нём-то хоть брехать постыдился бы. Хотя, чем тебе стыдиться-то, гнида ты лживая. С моего стола ел, грамоты подписывал, под руку просился, а сам такого убийцу на двор мне притащил, что на него глядючи святые образа́ кровью плакать начинают! – рычал Всеслав.

– Нет! Нет! – истерично визжал Всеволод. Но глаза его метались по комнате вполне осознанно, от истерики далеко. Хитёр и опасен, сволочь.

– Да ты мне-то в глаза не бреши, коли ни Бога, ни патриарха ни в грош не ставишь! – рявкнул Чародей, заставив дядю заткнуться. – Вы с ним, с незнакомым, нынче ночью под моими же окнами сговаривались, как через девок подкупленных отраву в поварню пронести!

– Там не было никого! – крикнул переяславец. Но тут же поправился, хоть и опоздав фатально, – не было меня под окнами, спал я ночью! Мои все подтвердят!

– Твои все тебя, паскуда, никогда не увидят больше! Кроме тех, кто в твоих шашнях участвовал. Вот с теми увидитесь. В Аду! – князь снова приложил гипноза щедро, от души. Но, видимо, у родича был какой-то иммунитет.

– Всё, всё – поклёп! Невиновен я! Чем докажешь слова свои⁈

Ах, так? Лучшая защита – нападение? Ну, лови тогда…

– При патриархе Всея Руси Иване, при великом волхве Буривое говорю! Негодяй, тать, убийца и вор, рекомый Пахомом по прозвищу Полоз, сознался в убийствах пяти с лишком десятков живых душ русских. В числе их люд разбойный, люд чёрный, люд служилый и торговый. А кроме них – князья, нашей с тобой крови, дядя, Рюриковой!

Связанный не шевелился. В каморке вообще, кажется, никто не шевелился, кроме пламени факелов и светильников. И в глазах каждого можно было прочитать то, что думали они о Всеволоде Переяславском. И хорошего там ничего не было.

– Твоим словом и за твой задаток нанят был Полоз, чтобы убить меня и семью мою. За содеянное обещал ты ему золота, и то, что когда латиняне придут – можно будет с их позволения неделю грабить Киев да округу, – голос Всеслава будто гвозди вколачивал, да не в крышку гроба-домовины, а прямо в голову дядьке.

– Те, кого ты называл «друзьями» идут на нашу землю убивать наших людей, Всеволод! А ты, тварь, им дорожку за их гроши проторить взялся⁈ И ещё смеешь, сучья морда, с меня доказательств того требовать⁈ – от рыка Чародеева младшего дядю начинало заметно колотить.

– Так вот тебе доказательство, предатель и изменник! Твои же «друзья» тебя и продали, не нужен ты им в их будущем, обуза ты им! Они же хотят под Святым крестом на Русь зайти, от мрака язычества освободить людей, свет им принести. И такие истории про то, как родич родича их словом со свету сжил, ни к чему им. Вот и передали мне кой-чего.

Всеслав прошёл мимо распятого на столе Полоза, не взглянув на того. Взял с неприметной полочки берестяной лист и повернул к остолбеневшим у входа экскурсантам. С того листа смотрел на них тот, кто был привязан к столешнице. Как живой.

– Видишь, дядя? В наших краях так никто не намалюет! Подмётной грамоткой прислали, хитро́, через Волынь, да так, что за мадьярами весь след, трижды путанный, теряется. Да мне он теперь и без надобности, после того, как разговор я твой с Пахомом послушал.

Святослав, стоявший, будто громом разбитый, шагнул вдруг на неверных ногах ближе ко Всеславу, вглядываясь то в портрет, то в равнодушно лежавшего на столе связанного убийцу. И обернулся к брату.

– Севка, ты чего? Это правда, что ли? Мы же решили под руку его встать, мы же клятву давали! Ты, подлая душа, ещё Славке твердил постоянно, что надо зе́мли под себя подминать, что с латинянами да ромеями дружбу водить. А теперь сам, как они, вовсе весь стыд потерял⁈ Глаза б мои тебя не видели! Нет у меня больше брата!

И князь черниговский плюнул в лицо князю переяславскому.

Эпилог

Всеволод дёрнулся, как от пинка. Вряд ли он ждал такой реакции от родного брата. Тот всю жизнь был простоватым и бесхитростным, никогда не доставлял неудобств и легко поддавался уговорам или неявному внушению, в которых младший из живых Ярославичей не без оснований считал себя лучшим из всех семи сыновей Злобного Хромца. И последнее, что можно было ожидать от него – это прилюдного плевка в морду. Любимому младшему братишке. Тому, который всё сделал для того, чтобы из семерых остаться единственным.

– Святка! Ты кому веришь⁈ Это же враг, язычник, Рогволда Северянина семя! – взвыл он.

– А ты, тварь такая, я уж и не знаю – чьё! – с болью, с мукой прокричал князь черниговский. И отступил дальше, будто не был уверен в том, что не накинется на младшего с кулаками.

– Брата на брата поднял! Доволен, змей⁈ – заорал Всеволод. Надеясь на то, что старший обернётся и снова ринется на его защиту, как бывало всегда. Но Святослав продолжал тяжко шагать к двери, прижав руки к лицу, и на крики не реагировал.

– Раздор, смуту посеять решил на нашей земле⁈ – продолжал вопить переяславец, дёргаясь в руках Вара и Немого. С таким же успехом можно было пробовать отбивать чечётку, стоя ногами в тазу с цементом. На дне Гудзона, как говорили в каком-то фильме, что пришёл на ум уж и вовсе неожиданно.

– Всеволод, сын Ярославов, – прозвучал вдруг голос отца Ивана, да так, что дёрнулся даже привязанный к столу Полоз.

– За попрание святых заповедей Господа нашего, за гордыню и алчность беспримерные, за гнев и зависть, кои привели к гибели братьев и родичей его, за преступление клятв и оскорбление веры, за предательство земли русской и народа, да будет анафема!

Не знаю уж, у кого и где научился такому патриарх, но неодолимое желание стать на колени внезапно пронзило и великого князя. Младший же дядя рухнул, как подкошенный, и лицом в пол не воткнулся только потому, что Янко с Варом продолжали держать его, теперь уже стоявшего на карачках. И их лица, обычно невозмутимые и спокойные, как сталь меча или топора, сейчас выражали совершенно несвойственные эмоции: почтение и религиозный трепет. Притом, что православным в полной мере не был ни один из них. Но то, что и как не сказал даже, а возвестил патриарх Всея Руси, равнодушным никого оставить не могло.

А сам святейший отступил на полшага назад. И, если нам со Всеславом не врали глаза, чуть подтолкнул плечом Буривоя.

– Данной мною клятвой, сказанным мной словом, Ругевита волю донесу я снова…

Низкий, рокочущий речитатив, казалось, не мог принадлежать этому старцу с бельмом. Не было в его теле, пусть ещё вполне крепком и жилистом, ни места, ни возможности для того, чтобы голос, выходивший наружу, звучал так. Как камнепад, как грохот воды на неодолимых Днепровских порогах, как рёв стаи медведей. Которые стаями не живут.

– Данною мне силой, говорите, Боги. Я – последний камень на твоей дороге!

Это было невыносимо. В подземной темнице враз стало очень тесно и жарко, будто в неё набилось одновременно слишком много людей. Или не людей. Выл и рвался в путах на столе Полоз. Царапал ногтями лицо Всеволод, словно собираясь самому себе вырвать глаза, чтобы не видеть того, как полыхал синевой единственный зрячий глаз великого волхва.

Поднявшись с лавки, великий князь киевский опустился на одно колено. Почти одновременно с ним то же самое движение повторили воевода Рысь и Вар с Немым, отошедшие от вывшего сквозь искусанные ладони переяславского князя. На оба колена рухнул Святослав, склонив голову. И, добив окончательно, опустился на одно патриарх Всея Руси отец Иван.

– Вина твоя доказана. Бог твой от тебя отступился, как и ты от Него, предав не единожды. Великий и всеблагой Триглав, что видит на три стороны разом, отказался глядеть на тебя. Нет тебя в мире живых. Не коснётся тебя Хорс лучами, не станет греть жилы твои кровь-руда текучая.

Всеволод завизжал хрипло, обхватив себя руками, трясясь, будто и в самом деле могильный холод растёкся волной по его венам.

– Не тронуть тебя ни единому из восьми ветров, Стрибожьих внуков, не наполнить грудь твою свежим духом-воздухом.

Визг оборвался, словно выбили из-под ног предателя чурбак, и рухнул он вниз с пеньковой петлёй на шее. Набухли страшно жилы на шее и лице, в вытаращенных в невыразимом ужасе глазах лопались сосуды. Так, что это было видно. И очень страшно. Кровавые слёзы потекли по его щекам.

– Не видать тебе посмертья честного, не сидеть за одним столом да со пращурами, не расти на земле твоему семени. Ты возьми-возьми, Похвист-батюшка, душу чёрную, непотребную, да снеси её с верху до низу, с Солнца ясного в вековечный мрак, в стужу лютую, Темновитову!

Слова Буривоя, метавшиеся в каморке раскатами грома, будто вбивали Всеволода в земляной пол. Трясся и выл на столе Пахом Полоз. Распахнул руки великий волхв и ударил оземь правой ногой, ставя точку. И в проклятии своём, и в жизни предпоследнего сына Ярославова.

– Да будет слово моё крепко, как бел-горюч камень Алатырь!

Тишина навалилась на всех ощутимо, тяжко, до темноты в глазах и звона в ушах. То, что здесь и сейчас только что, на наших глазах и в нашем присутствии через Буривоя творили волю свою сами Боги, не вызывало сомнений даже у меня, пришельца из далёкого диалектически-материалистического будущего. Это было невозможно, невероятно, неописуемо. Но это было, и каждый из нас был тому живым свидетелем. Кроме Всеволода. Который был уже вещественным доказательством.

– Ладомирова школа, – проворчал отец Иван, поднимаясь тяжело, опираясь на поданную волхвом руку. – Силён был дед, вечная ему память. Как-то раз вождя данов на моих глазах так упокоил. Того, падлу, ни стрела, ни топор не брали, наших тьму порубил.

– Тот мог, – согласно кивнул Буривой. На ошалелых зрителей, поскуливавшего на столе Полоза и тем более на валявшегося под ногами кучей вонючего тряпья бывшего князя переяславского старцы будто бы не обращали никакого внимания. Каждый из них сделал свою работу и сделал её хорошо, ладно, правильно.

– Кого в Переяславле посадишь, княже? – спросил великий волхв таким голосом, каким обычно спрашивают в самолётах: «вы что будете, курицу или рыбу?». С тем величественным ужасом, что творился и звучал вот только что, в этих стенах, ничего общего не имевшим.

– Со Святославом и Шаруканом решим, завтра. Утро вечера мудренее, – отозвался Всеслав, поднявшись и отряхивая колено. Изо всех сил стараясь не подавать виду, что произошедшее для него тоже было неожиданным. И страшным, честно говоря.

– И верно, впотьмах такие дела не делаются, – согласился Буривой. А отец Иван лишь важно кивнул за его спиной. – А этот змей-лиходей, что на столе в луже лежит, нужен тебе? Расшерудили мы навьев, кружат голодные, беды бы не было. Может, и его туда же, к ним отправить?

Волхв подмигнул князю здоровым глазом. И это было неожиданно настолько, что Чародей вздрогнул. Старые служители культов мгновенно и виртуозно переходили от деяний былинных, необъяснимых, к обычным человеческим реакциям, и подготовиться к этому было некогда. Да и вряд ли возможно.

– Коли сможешь, великий волхв Буривой, – раздельно и почтительно, внятно, так, чтоб скуливший позади справа Полоз услышал и, если повезёт, то даже и понял, начал Всеслав, – сговорись с навьями, пусть обождут малость. Душа его чёрная от них никуда не денется, а терпения что им, что Маре-Марьяне, не занимать. Мои ребятки аж зубы искрошили, томившись – так ждут случая, чтоб с Пахомом потолковать. Думается мне, много он знает, и скрывать ему того уже и толку нет. Пока говорит – жить будет. Вдруг ещё кого из клубка его змеиного не успели мои вои за хвост вытянуть?

– Добро, – едва не потирая руки от того, что князь задумку понял верно и подыграл вовремя, согласился одноглазый старик. – Сговорюсь. Обождут.

– Тризны доброй покойник, конечно, не заслужил… Но я б уже съел чего-нибудь, – совершенно неожиданно признался патриарх, потерев живот обычным человеческим жестом, который от святейшего ожидаешь в самую последнюю очередь.

– И то верно, отче. А я б ещё и выпил. За помин души всех невинно убиенных, да во здравие оставшихся, – кивнул согласно Чародей, подходя к ним ближе. Краем глаза замечая, что нетопыри, что главный, что оба Лютовых, таращились на него и стариков так, будто за плечами у тех сверкали нестерпимой белизной ангельские крыла, а над головами сияли нимбы.

– Ну, положим, за всех невинных, а тем более оставшихся, не выйдет, – резонно ответил патриарх. – Ни времени у тебя столько нет, ни настоек. Но начать надо точно, а там – как пойдёт.

– Ага, – поддержал его коллега. – Айда с нами, сынки. Вам тоже нелишним будет. Святослав, ты скажи, каким-таким хитрым словом ты своих ледняков увещевал, что они так поднатаскались? «Лесовиков» моих размотали, а те – ребята не из последних.

По лицу князя Черниговского было ясно, как днём, что рассуждать о тактике хоккейных тренировок с ним сейчас был вообще не самый подходящий момент. И что слова волхва он, может, даже и услышал. Но вряд ли понял.

– Буривой, а ты про такую Добронегу слыхал ли? – перехватил инициативу в беседе Чародей, взяв корифеев и столпов под руки, поворачиваясь к выходу.

– А то как же? Сильна́ была бабка, мудра́. Мне Ладомир много про неё сказывал. А ты про Добронегу откуда прознал? – удивился волхв.

– Да напела давеча одна птичка певчая, – легко ответил Всеслав. Кистью правой руки показывая Гнату, который начал хотя бы моргать, что здесь мы закончили, надо отдать нужные распоряжения и догонять – банкет в разгаре. И работы оставалось ещё непочатый край. На сегодня все срочные и важные дела были сделаны.

Но только на сегодня.

Олег Дмитриев
Воин-Врач IV

Глава 1
На площади

Всех нас, вернувшихся в большой зал, встретили довольно подозрительными взорами. Радомир кинулся к воспитаннику-князю, поддержав под руку, и повёл к почётному месту возле великокняжеского престола. Теперь единственному. Пока мы отсутствовали, рассадка гостей изменилась. И в зале не осталось ни единого переяславца. Куда они подевались и вернутся ли – наверняка знали Рысь, который ввалился в зал, на ходу натягивая привычное индифферентное лицо прямо поверх маски жестокого убийцы, и Ставр, который фланировал по периметру, вокруг столов и лавок, на Гарасиме. Но уточнять не было никакого желания.

Дара и Леся, сидевшие рядом, сперва заглядывали в глаза тревожно, но вопросов не задавали. Потом, когда после пары-тройки тостов хвалебной направленности со скул Всеслава почти сошли желваки, чуть успокоились. Рома и Глеб тоже ни о чём не спрашивали, хоть и поглядывали вопросительно.

– Ты, кажется, нашёл врага, что подобрался змеёй слишком близко к твоему стойбищу? – перевёл Шарукан слова отца, легендарного и, как выяснилось, прозорливого Ясинь-хана.

– К несчастью, да. И не скажу, чтобы это принесло мне облегчения, Хару, – отозвался Чародей.

– Предательство близкого – большая боль и беда, говорит отец, друже. Но каждая боль, что не убила коня, помогает ему скакать дальше и дольше, – прислушиваясь к хриплому рыку старика, проговорил Степной Волк.

– Иногда бывает, что конь не хочет больше скакать, друже. Но должен. Это – плата за то, чтобы на пастбищах этого коня его табун, кони, кобылы и жеребята, паслись и жили так, как хочет вожак.

– Табуном управляет старшая кобыла, – послушав Ясиня, ответил Шарукан. – Опыт и мудрость помогают ей. Конь, самый сильный и бесстрашный, только оберегает его от врага. Твоему табуну несказанно повезло, Слав. Бесстрашие, опыт, сила и мудрость достались одному. Это видят, чувствуют и признаю́т все окрестные стойбища.

– Может, и так. Благодарю за добрые слова, уважаемый Ясинь-хан, – Всеслав приложил ладонь к сердцу и склонил голову перед старым степняком. – Мой отец оставил этот мир, но прежде научил меня с почтением и вниманием слушать советы старших. Возможно, именно поэтому некоторые мои поступки кажутся более… разумными, чем они есть на самом деле.

– Тебя с не меньшим почтением слушают умудрённые опытом старцы, великие камы твоего племени. Тот, кто говорит внутри тебя, сильнее и опытнее каждого из них, – сощурив и без того узкие голубые глаза, тише обычного перевёл Шарукан.

– У нас, друже, общая цель, одна. Мы хотим, чтобы наши люди жили долго, счастливо, в достатке и здравии. Если для этого нужно принять помощь от врага, колдуна, тёмного духа или шамана – я приму её. Если ценой своей жизни и души смогу купить жизнь и счастье своего племени – сделаю это без сомнений и раздумий, – спокойно сказал Чародей. Глядя в старые глаза старого хана.

– Именно поэтому ты – великий вождь своего народа. Потому, что думаешь не о славе, богатстве или личных почестях. Это – свойство героев и мудрецов из старых сказаний и песен, что теперь проявляется в людях не каждое поколение. И мой отец, и я благодарим Вечно Синее Небо за знакомство и дружбу с тобой, Всеслав!

И ответным жестом, сложив ладони перед грудью, оба великих хана Великой Степи склонили головы перед вождём русов.

Переяславскую делегацию изолировали вне княжьего подворья, и с каждым приехавшим за половину ночи побеседовали несколько Гнатовых. Тех, в чьих ответах была путаница, суета или малейшие сомнения, из домов не выпускали. Поэтому тот спектакль-концерт, что придумали и срежиссировали патриарх и великий волхв при деятельной поддержке плотника-золотые руки, Кондрата, они не увидели. В отличие от всего остального города и гостей из Степи и Чернигова.

– Знай, вольный люд Киевский, правду! – провозгласил отец Иван, стоя на крыльце белоснежной Софии.

Рядом с ним стояли великий князь с сыновьями и княгиней. Замерла за Дарёной и Леська-сирота, ныне наречённая дочь Всеславова. Стоял слева от патриарха, на ступень ниже, великий волхв Буривой, хмуро глядя на притихшую толпу. На том же уровне стояли высокие гости из Великой Степи и князь Черниговский Святослав, не поднимавший глаз. Ниже стояли воеводы, ратники из первых, бояре и торговые люди, местные и приезжие. На них смотрела, разинув рты, многолюдная толпа, которой после обедни обещали поведать вести, о каких давно шептались на каждом углу. Только рассказать истину, а не бабьи сплетни с торга и причалов.

– Совсем недавно каждый из нас радовался тому, что земля наша, русская, стала ещё богаче и обильнее. Силой и славой великого князя Всеслава Брячиславича приросла она краями на севере и западе, и поднят был щит со знаком княжьим на вратах Люблин-града. Отошёл град сей с окру́гой под руку Всеславову.

Народ, повинуясь властному движению руки патриарха, поворачивал головы к той огромной «стенгазете» на белёном щите. И начинали ахать и вскрикивать. Пока только самые впечатлительные и нетерпеливые.

Над границами Руси поднималось Солнце. Круг с лучами, размером с приличное тележное колесо, катился по́ небу с востока на запад. И сияло светило, украшенное тонкими золотыми пластинами с чеканкой, вполне вровень с оригиналом, висевшим выше и чуть правее. Натёртая до ослепительного блеска корона лучей начала вращаться посолонь, стоило золотому кругу замереть посередине карты, над градом Киевом. И ахи-вздохи стали доноситься чаще. Такого дива здесь ещё никто не видывал. Раздался хорошо различимый механический щелчок – и над значком Люблина выскочил маленький щит с узнаваемым символом Всеслава Полоцкого. Такие же были видны над каждым городом от Русского моря до самого Ильмень-озера.

– Ныне, люд киевский, идёт Припятью важное посольство от великого князя ляхов, Болеслава Второго из рода Пястова. Ведёт его новый воевода, рекомый Стахом, что сменил подлого Сецеха, который обманом повёл войско на нашу землю, да сгинул, как собака, вместе с предателем и изменником Изяславом!

По толпе пошёл ропот негодования. Экий подлец оказался покойник-воевода! Прельстился на посулы Ярославича, наверняка и золота взял с лихвой, негодяй такой! Старая как мир схема с хорошим батюшкой-царём и окружавшими его алчными мерзавцами, боярами и воеводами, отлично работала и сейчас, за полтысячи лет до появления на русских землях первого царя.

На «карте-экране» из ниоткуда для всех жителей и из незаметного издалека сквозного пропила-прорези для пятерых посвящённых выехали со стороны Люблина и покатили по льду Припяти трое нарядных саночек под стягом, на котором распахнул крылья белый орёл, символ Пястов. Да, он одинаково был похож и на ворону, и даже на собаку с крыльями, не всех в этом времени Боги наделяли талантами рисовальщиков, хоть близко похожими на тот, что обнаружился у Леси. Но неискушённым, как уже не раз было отмечено, жителям не сильно богатого на события и впечатления одиннадцатого века за глаза хватило и этого.

– Гля, гля, Федька! Ляхи едут! Как с ёлки высокой гляжу! Вот это диво!

– Возле Турова уж, шибко скачут, торопятся, знать!

– Те, что наперёд них давеча пришли, тоже торопились, да князь-батюшка их всех, торопыг, под лёд сплавил, храни его Господь и Пресвятая Богородица!

Дав народу насладиться до хрипоты первым в мире, условно говоря, «синематографом», патриарх продолжил. И голос его стал тяжким, опечаленным.

– Да пока с той стороны едут гонцы да вестники от ляхов замиряться на Русь, притаилась злоба чёрная в краях других.

С этим «спецэффектом» Кондрат возился гораздо дольше, чем с саночками на верёвочке, что катились себе по руслу Припяти. Там проще было: как пропилили дорожку – так и ехала фигурка, укреплённая на шпеньке с противовесом, невидимым за «полотном экрана», набранного из плотно пригнанных тонких досочек-дранки. То, что должно было символизировать новую угрозу с запада, так изобразить не выходило.

Народ, не отошедший ещё от «живых картинок», Солнца и польских саночек, замирал. Мужики разевали рты в бородах, бабы ахали, прижимая ладони к губам и щекам.

С юго-запада на Русь потянулась мгла. Чёрные тучи, что полезли длинными языками с дальнего берега Русского моря и болгарских земель, выглядели очень тревожно, вроде стрел или обозначений направления движения циклонов-антициклонов в старых выпусках прогнозов погоды на Центральном телевидении. Тогда в них ещё не было вертлявых тощих девок и рекламы всего, что можно и нельзя, от капель для носа до свечей совершенно обратной локализации. Тогда мужчины и женщины в почти одинаковых брючных костюмах от родной лёгкой промышленности сообщали метеосводки торжественно, а за их прямыми спинами двигались синие и красные стрелки, обозначавшие тот или иной атмосферный фронт.

Появился фронт и на нашей «интерактивной карте». Западный. Чёрный.

Ткань, прихваченная к тонким, еле заметным проволочным нитям, вытягивалась из большой прорези вдоль границы. Разматываясь медленно со спрятанного за экраном валика, на Русь наползала тень, чёрная туча. Угольная пыль, которой зачернили полотно, осыпа́лась клубами, когда ткань дёргалась, будто цепляясь там за что-то, продвигаясь вперёд рывком. И выглядело это очень тревожно, но впечатляюще.

Всеслав посмотрел на семью. Пожалуй, он на всей площади был единственным, кому под силу было отвести взгляд от чёрных щупалец, что тянулись на родную землю.

Лица Ромки и Глеба стали одинаково твёрдыми. Складки меж нахмуренных бровей делали их похожими на деда, Брячислава Изяславича, которого я никогда не видел, но в зрительной памяти князя сомнений не было: глазами сыновей смотрел отец.

Малыш Рогволд, что только что смеялся на руках Дарёны, глядя то на Солнце ясное, то на чудо-саночки, что ехали сами по себе, тоже нахмурил лобик, чуя общее напряжение. Вон и губа нижняя дрогнула и в стороны поползла. На площади внизу уже много где слышался детский плач. Княжич пока держался, но видно было, что из последних сил.

Дрожал подбородок у с недавних пор княжны Леси. Руками она перебирала кайму нового платка, что только вчера подарила ей матушка-княгиня, но вряд ли понимала, что делает. Наполнившиеся слезами глаза заворожённо следили за чёрными тучами, совершенно точно, по себе зная, что бывает, когда приходят на мирную землю вражьи захватчики.

Поразила Дарёна.

Всеслав смотрел на жену, не отрываясь, не обращая внимание на то, что площадь перед ним взрывалась руганью и криками, похожими на панические. А я всё силился понять и вспомнить, где же мог видеть такое выражение лица. И вспомнил.

Сорок первый год. Женщина в красном. Скорбная решимость на лице матери, что поднимает сыновей на защиту семьи, дома, улицы, родного города, своей страны. Зная, сердцем чуя, что многим из них никогда не вернуться назад. Родина-мать.

Я тогда был маленьким, но запомнил удивление. На плакате была взрослая тётя, с морщинками, с сединой под платком. Моя мама тогда была молодой красавицей, и когда мы шли по Марьиной роще, я с гордостью смотрел с плеч отца, с какой радостью и одобрением глядели на нашу семью соседи. И страшно, до слёз удивился, когда увидел, как стало похоже мамино лицо на тётю с плаката. Молниеносно, в тот самый миг, когда ушла колонна на защиту рубежей Москвы. И с ней – мой папка. Навсегда.

Вспомнились и слова из одного потрясающего фильма о той войне. О том, как постарели наши мамы. Произнесённые тогда дрожавшим юным голосом молодого парнишки, вчерашнего курсанта-лётчика. Но уже истребителя.

Патриарх Всея Руси говорил так, что, пожалуй, сам Левитан аплодировал бы ему стоя. Про злодеев, что, прикрывшись святым именем Го́спода, идут убивать и грабить. Про то, что это не тучи тёмные тянет по́ небу – то ползёт на Русь сила вражия. Что тысячи коней несут на нашу землю супостата, что хочет заслонить от нас Солнце ясное, запустив в полёт стрелы вострые. Что стонать земле под его пятой, что войти беде горькой в дом родной. Площадь стонала и плакала. Вся.

– Нет!

Рык Чародея ударил так, что вздрогнул и замолчал отец Иван. Многие от неожиданности вскрикнули, подскочили. И толпа начала поворачиваться от страшной «стенгазеты», глядя на великого князя с тревогой, с беспомощной надеждой в заплаканных глазах. И с мрачной твёрдой решимостью на лицах бывших, настоящих и будущих воинов. Выглядевших сейчас совершенно одинаково. Когда глазами внуков смотрели деды.

– Я, Всеслав, князь Полоцкий и великий князь Киевский, взяв в свидетели Го́спода и Пресвятую Богородицу, Небо Синее, Солнце Красное, каждого из восьми вольных ветро́в, Стрибожьих внуков, и каждого из вас, кто видит и слышит меня, клянусь!

На площади было много дружинных. И при этих словах каждый из них опустился на одно колено. Огромные Ждановы, заметные издалека, и Гнатовы, которых, кажется, не видели в упор до тех пор, пока не склонялась у стоящего рядом неприметного мужика голова, не ложилась на сердце правая рука и не впечатывалось в талый снег и грязь под ногами колено. Это было невероятно, но за пару ударов сердца на коленях стояла вся площадь, весь город.

– Клянусь, что не бывать на Руси чужим вере и воле! Клянусь, что сам я и дружина моя встанем на пути вражьей силы! И загоним мразей под лёд, под землю, в самый Ад!

Мы будто снова рычали с ним одновременно. И снова голос «двоился», резонируя сам с собой. И от этого ярость, сила и уверенность в этой силе передавались каждому, кто слышал нас. Скалились и прижимали уши ратники, как волки перед прыжком. Поводили плечами, ёжась от волны мурашек от темени до пят, горожане.

– За нами Правда, за нами Честь, родная земля, наши семьи и наши Боги! И я клянусь в том, что мы их не подведём! Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!

Да, видимо, очень крепко переплелись наши со Всеславом памяти, раз эта фраза разнеслась над головами и ударила в сердца людей почти на девятьсот лет раньше. Но эффект был ошеломительный. Народ, не поднимаясь, гудел и выл, вздымая руки. Многие обнимались так, словно уже одержали победу. Во многом так оно и было. Победить свой страх – одно из самых трудных и драгоценных достижений.

– Да будет слово моё крепко! – прорычал Чародей условленную фразу. Выдернув из ножен отцов меч и направив его на чёрные щупальца над родной землёй.

Риск, конечно, был. Здесь, в этом времени, не принято было перекрывать дороги и площади перед соборами для репетиции парадов. Да, пару дней стражники заворачивали ночами и проезжих, и гуляк окольными путями. Но отрепетировать этот финальный номер всё равно возможности не было. Уж больно жарким и ярким должен был оказаться эффект, такое втихую точно не провернуть, хоть всех по домам разгони – всё равно кто-то что-то увидит. Надежда была на одного Кондрата. И чудо-плотник снова не подвёл.

Полотно вспыхнуло, как потом божились очевидцы, в том самом месте, на какое указал мечом батюшка-князь. Правда, они же уверяли, что пламя молнией с того меча и сорвалось, но это было даже кстати. По угольной пыли побежали во все стороны золотистые и алые огненные змейки, отлично различимые, потому что Солнце как по заказу скрылось за случайной тучкой. Добравшись до границ ткани, змейки слились-объединились – и большое полотно, наползшее почти на треть нашей огромной «стенгазеты», полыхнуло разом, превратившись в клуб чёрного дыма, в котором кружились и гасли искорки.

То, что творилось с толпой сейчас, сравнить было не с чем. Ну, может, только с осенней грозой над берегом Почайны, вслед за которой вырос там свежий курган. И неопровержимый, подтверждённый Богами лично авторитет великого князя-Чародея.

Людское море выло и ревело, в небо летели шапки, бабы тянули над головами малышей, будто стараясь дать им вобрать или хоть коснуться небывалого чуда-благословения.