Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 73 (всего у книги 204 страниц)

– Ну, из наших. Из французов! – мгновенно отозвался Абрам, продолжая пристально изучать князя, включаясь в игру.

– Не, папаша, я не с французов. Я ж мурин, не видишь что ли? – вытаращил на него глаза Всеслав, обводя себя руками. Народ за столом молчал намертво, явно не понимая, как реагировать на эту странную словесную дуэль.

– Шо бы сказала на то моя покойная жена⁈ – возопил Абрам. Но глаза его по-прежнему были внимательными, будто он никак не мог решить, как же правильно разговаривать с открывшимся с неожиданной стороны князем, и брал время на размышление.

– Ой-вэй, – почти зеркально отразив его собственный приветственный возглас, завёл Всеслав, – бедная, бедная Фира! Давно ли я видал её на взвозе? Шо она будет сказать, когда узнает за то, как ты мне стоишь тут как поц и при всех её хоронишь⁈

По лицу иудея вслед за изумлением от явно нежданных репризы и терминологии пробежало облегчение. Видимо, он таким образом проверял, а настоящий ли перед ним князь? Тот ли, с каким хоть парой фраз, но удалось перемолвиться до того, как он ушёл тогда весной с войсками на Немигу?

– Я не так выразился, – пошёл было на попятный торговец.

– Не имей привычки выражаться, Абрам. Тут бабы среди здесь. Зачем пришёл? – переход от базарного на княжеский получился очень резким, ощутимым. И за спиной гостя возникла пара Гнатовых.

– Я с тебя удивляюсь, великий князь! Скажи кому, шо ты так умеешь – никто ж не поверит! – он резко остановился и чуть развёл руки, заметив, видимо, две дополнительных тени на земле, по бокам от его собственной.

– Сам устал удивляться. Посидишь с моё – ещё не тому научишься. Ну? – нетерпеливо бросил Всеслав.

– Племянники приехали с закатных земель. У них там такой гвалт стоит, шо и здесь ушам больно, – теперь он говорил медленнее, тише, весомее.

– Это бывает. Жизнь такая. Подробнее, – фразы князя, рубленые, короткие, намекали, что долго говорить сейчас совсем некстати.

– Генрих стал собирать золото. Много золота. Только начал, да с его лабазов пока ещё отовсюду соберётся, – старик говорил, конечно, иносказательно, как привык. Но нам с князем было вполне понятно. – Видать, посмотрел на латинян и решил, шо раз Вечный город кому-то удалось поставить на уши, то про его Аахен и говорить не о чем.

– Правильно решил. Знаю про то. Ещё? – дёрнул бровью князь.

– У англов неспокойно. Всё метут: и золото, и серебро, и скот. Как перед большой бедой, – а вот тут в голосе торговца проскользнуло опасение.

– И о том ведомо мне. Удивишь, может, чем? – голос Всеслава вышел на давешнюю «неживую» частоту, от которой Абрам вздрогнул, как от удара.

– Люди говорят, там, за морем, за Па-де-Кале, начинается большой гембель. Вильгельм теперь уже не так быстро скачет на север, как последние два года. Будто раздумал занимать и жечь дотла чужие земли, хоть это на него и не похоже. – А вот это, видимо, и было целью его визита.

– За новости благодарю, Абрам. О том, что войска Бастарда могут оттянуться с севера к Дувру, не знал. Посидишь с нами? Может, ещё что занятное расскажешь? – обратный переход с протокольно-допросного на нормальный заставил иудея вздрогнуть ещё раз. Как и то, что чужие тени на земле перед ним исчезли по ещё одному взмаху Чародеевой ладони.

– Ты не устаёшь удивлять, княже. Ты знал от том и был готов? – удивление в его голосе победило даже национальный колорит.

– Так голову ж на плечах имею, а не тухес, Абрам. А вот тот Вильгельмов личный маленький гембель у них, думается мне, очень скоро превратится в бо-о-ольшой общий гармидер на весь их остров. И если у тебя ещё осталась там родня, помимо племянников, то им уже почти совсем поздно бежать оттуда сломя голову. Но, пожалуй, могут и успеть. Мой воевода, Гнат Рысь, наверное, подскажет тебе что-нибудь на этот счёт.

– А ты сильно изменился, княже, – задумчиво проговорил старый торговец.

– Сам устал удивляться. Говорю же – посиди с моё, – ровно повторил Всеслав, выдержав пронзительный взгляд старика совершенно равнодушно.

– Ни-и, я старый, но не дурной, – развёл, теперь уже очень осторожно, медленно, руками Абрам.

– Тогда проходи уже, садись за стол, будь моим гостем, а то столпился, как неродной. О делах после поговорим. Вот только даже не знаю, как и быть-то… – озабоченность в голосе Чародея заморозила торговца буквально в полушаге от лавки.

– А шо не так? – напрягся он.

– Та ни, всё так. Да только думаю: вот, представим себе, есть вкусная еда, зовётся она диковинным словом «чебуреки». Но помимо кашрутной говядины есть там и не только. Наши святые книги говорят, что ограничения в пище не касаются странствующих, хворых и кормящих. Об том, что на тот счёт говорит и думает себе Тора – ума не приложу. Но, допустим, может же чудесным образом получиться так, что во всех остальных чебуреках «и не только» есть, а вот именно в тех, что попадут в твои руки – нету? – Всеслав продолжал играть, а я и понять не мог, для чего ему это было нужно.

– Ни слова больше! Замолчи свой рот, ты всё сказал, и даже много! – старик хищно поводил ноздрями большого носа и взгляда от котла с удивительными пирожками не отрывал. – Я – вечный странник, старый и больной! И обречён кормить дикую ораву голодранцев-племянников! И уж если даже ваш миролюбивый Бог дозволяет иногда смотреть вокруг не так пристально, как следовало бы, то наш-то и подавно!

– Напомни после, Абрам, я тебе хохму расскажу, как один твой соплеменник на торгу мошну нашёл в шестой день седмицы, – улыбнулся Чародей.

– Ха! Это он мине расскажет, ви слыхали? Да за ту хохму ещё моя прабабушка насмехалась над моим прадедушкой, светлая им память! – энергично ответил Абрам, одновременно, кажется, поддёргивая подол хламиды, усаживаясь на лавку и выхватывая, обжигаясь, чебурек из-под крышки котла, которую приоткрыл ему, дружелюбно улыбаясь, сам патриарх Всея Руси.

Глава 18
Раки Моссада

Как и предполагал прозорливый не по годам великий князь, старый Абрам оказался вовсе не так прост. И даже ещё сложнее и хитрее. Но и у нас в одной на двоих голове на плечах было, чем его удивить. И озадачить.

Замечательно посидели, ничего не скажу, очень хорошо. Расходились несказанно довольными и сам собой каждый, и всей неожиданной ситуацией в целом. Это при том, что всеславовки на столе не было вовсе. Хотя, судя по Ставру и иудею, с которым они под вечер прямо-таки языками зацепились, сидя за дальним от нас концом стола, настойка могла и проскочить незаметно как-то. Старый диверсант, а, вернее, как внезапно выяснилось, два старых диверсанта под конец даже напевать там взялись что-то негромко, на два голоса. Вот уж никогда бы не подумал, что безногий черниговский нетопырь знает мотив и слова Хава Нагилы!

(Да-да, Абрам Идельзон написал Хаву Нагилу в 1918 году, но удивительно похожие хасидские напевы существовали и передавались из поколения в поколение задолго до этого).

Как рассказывал мне когда-то очень давно один взрослый военный в старлейских общевойсковых погонах, самыми первыми разведчиками были торговцы. По их следам потом, много позже, пошли проповедники. А его коллеги никогда не стеснялись пользоваться сведениями что одних, что других. Опыт, как он грустно усмехался, не пропьёшь. По лицу «старлея» было видно, что он пытался, и неоднократно. И вряд ли на радостях. А ещё было понятно, что звёздочки на его погонах ощутимо меньше тех, какие ему положено было носить. И просвет там тоже был лишний. Прав оказался засекреченный полковник, кругом прав.

Абрам по ситуации мог быть и торговцем, и проповедником, и военачальником, да не из худших. Он, оказывается, даже раввином в Эстергоме одно время подвизался, вот какого разностороннего дедушку надуло к нам на огонёк. Слушая его говорок, я понимал, что все известные по моему времени хрестоматийные персонажи взялись не на пустом месте и имели богатейшую историю. Анекдотов он знал неприлично много, и перестал стесняться рассказывать самые солёные из них, когда женщины под вечер покинули наши посиделки. Поняв, что задумка их хитроумная удалась, как говорится, на все деньги. Сам князь-батюшка и каждый из его советников и друзей выглядел гораздо, не в пример лучше того, какими были они обнаружены тогда в бане. Цепкий блеск в глазах, дружный громкий хохот – эта картина явно была выигрышнее того побоища-попоища.

Не подкачал в который раз и Глеб. Когда он начал чертить в берестяном блокноте свинцовым карандашиком какие-то маршруты, старый иудей сперва наблюдал за этим весьма скептично, поджав губы. А вот когда вокруг стрелочек и названий городов и стран стали появляться значки чисел – весь рот разинул. Да так с открытым и сидел до той поры, пока княжич не закрыл «ежедневник» и не передал его поражённому прожжённому торгашу и шпиону со словами:

– Там пометки по грузам, нужным великому князю и Руси. Если попутно твои племянники и прочая родня ещё чем-то расторгуется – не наше дело. Но за отмеченное платим вперёд золотыми всеславовыми гривнами. И вот ещё… – он с растерянным видом захлопал себя по груди, будто потеряв что-то за пазухой.

Мы с Чародеем прекрасно помнили ещё с той сцены с пьющим камерарием, как умел Глебка подводить к главному, ухватывать и не выпускать внимание. И какие знатные у него выходили финалы-кульминации. Он и на этот раз не сплоховал.

– Вот знак отцовский. По нему тебе в любом нашем гривенном остро́ге золота дадут.

– Сколько? – голос у Абрама прорезался не сразу и не до конца, но оставить такой принципиальный вопрос без внимания ему, видимо, гены не позволяли. Пусть и не открытые пока тем датчанином, запамятовал фамилию. Ну так до того тоже лет девятьсот ещё оставалось.

– А, сколь будет – столь и дадут, – отмахнулся от этого очень сложного уточнения, как от простого комара, княжич. – Тыщу, десять, сто. Ты ж не себе, ты ж для дела!

Оставшиеся зубы клацнули в седой бороде иудея, а в голове явно бились не на жизнь, а на смерть свойственная возрасту осмотрительность со свойственной породе хитроумностью. Пока вничью выходило.

– А если я с тем золотом – того? – едва ли не шёпотом спросил старый Абрам.

– Кого? – не подвёл Глебка, включив дурака. Даже глазами серо-зелёными, фамильными, раскрытыми широко, хлопнул пару раз.

– Ну, этого… Пропаду. Потеряюсь, как сверчок в золе. И не найдусь, – дрожащим от напряжения голосом пояснил торговец.

– С сотней тыщ золотом-то? Это ты хватил, деда. Приметный груз выходит, в золе с таким не притаиться. Только под лёд если. А с этим быстро у нас, даже не сомневайся. Вон, Сецех, Болеславов бывший воевода, соврать не даст. Во! – с этим звонким словом он резко развёл руки где-то на метр.

– Чего – во? – моргнул непонимающе иудей.

– Раки! С него, говорят, во-о-от такенных раков сняли, когда выудили. Трёх. Больше-то не помещалось, видать, на том, что осталось там от воеводы. Насилу по це́почке его опознали. Перстней-то уже не было тех, приметных. Пальцы-то раки сразу отъедают, первыми, – убедительно и живо, как коммивояжёр, вещал Глеб. Взахлёб, практически. Старательно не глядя на Гната, что повалился на стол и завыл от хохота, колотя по столешнице. И на Ставра, что хихикал ме́ленько, по-стариковски, утирая слёзы.

На Абрама смотреть было физически больно. В нём продолжали лютый бой опыт и национальная принадлежность. Но вторая, кажется, впервые за долгую жизнь давала сбой.

– Тебя, деда, за свой стол позвал сам великий князь Полоцкий. Ты сидишь рядом с патриархом Всея Руси и великим волхвом, среди первых людей. Если ты думаешь, что тут можно просто так взять золото и всех оставить в дураках – подумай ещё раз. Крепко подумай, – закончил сын.

В этот раз в голосе не было фальшивого энтузиазма, притворной глупости или ещё чего-то лишнего. Там вообще почти ничего не было. Да, пожалуй, он вскоре тоже выучится таким смертельно убедительным тоном вещать, каким у нас с Гнаткой, случалось, выходило. А ведь молодой же совсем. Нет, этот точно пойдёт далеко.

Крут и отец Иван совершенно одинаково выпятили нижние губы и уважительно покивали головами вверх-вниз, давая понять, что выступление княжича оценили вполне и высоко. Всю драматургию. Ловко он размотал торговца.

Чуть подпортил впечатление от премьеры Ставр.

– Ты, княжич, этого на мякине не проведёшь. Он сейчас-то, может, и натянет рожу напуганную, блеять начнёт, мол, и в мыслях не имел. Брехня – имел! – резким взмахом руки прервал безногий ещё не успевшие начаться оправдания Абрама. – Имел, и даже не делай мне невинное лицо! У ваших хуже греха нет, чем промеж чужого золота ходить, да так порожняком и выйти. Так вот, Глеб, они всегда так: сперва воют, грудь себе царапают и слёзно клянутся, а потом и вправду ни одного не сыщешь. У всех вера своя, бывает такое. Я с их племенем зарёкся дела́ иметь с той поры, как один такой, с честным лицом, нам перед битвой на ляшских землях принялся избавления от грехов продавать да святые дары со Святой земли. Нам назавтра два пути: домой или в Ирий, а этот ходит да животворящие и чудодейные реликвии предлагает. Знал же, что думать нам тогда нечем было, да и незачем. Один только наш старшина вопросом озадачился. «А сколь ещё у тебя осталось пальцев святого Христофора?». «Дюжина, храбрый воин!» – подхватился сразу торгаш. «Восемь ты продал, да дюжина осталась. Ну-ка, растолкуй-ка мне, тёмному: сколь рук-то было у святого всего?». Насовали тогда хитрому жидовину, конечно, зна-а-тно, – задумчиво, протяжно завершил Ставр свой исторический экскурс, глядя на Абрама почти любовно.

– Слыхал я от людей такие истории, дедко, – уважительно кивнул старому убийце княжич. И с еле уловимой благодарностью за то, что тот так удачно подыграл. – Потому и рассказал сразу старому Абраму как на духу́: тут – не баня, нема ни голых, ни дурных!

Точно, далеко пойдёт сын! С одобрением и даже уважением на него смотрели за столом все. Даже старый иудей.

Ясно, что верить безоговорочно ему никто и не собирался. Даже в моей памяти история веков сохранила до обидного мало упоминаний о том, как кто-то менял веру предков на новую, начинал служить верой и правдой на благо других земе́ль по идейным соображениям. Чаще выходило, что поскреби чуть – и заблестит золотишко. То, которое платили новым «искренним» приверженцам эмиссары новых религий. Или то, что можно было вытянуть из верующих. Или то, которое можно было под шумок прикарманить, пока веры и власти, государи и государства играли в свои высокие и кровавые игры.

Поэтому, как ни идиотски это звучало, с Абрамом сыграли по-честному. Сделаешь – вот твой профит и гешефт. Большой, хороший и «нар а́д ный, как любимая старшая дочка главного раввина». Не сделаешь – мы предупреждали. Честно, серьёзно и массово. Бывал на Александровой Пади?

Перед тем, как отсесть на дальний конец стола, старый иудей осторожно склонился над плечом Всеслава.

– Имею сказать пару слов, княже, – прошелестел он так, что даже Крут, сидевший по правую руку, не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Говорил же Глеб – не было дурных за столом.

– Врошь, Абраша! Шоб ты – да всего пару⁈ – шуточно, но тоже негромко возмутился князь. И дал знак руянину чуть подвинуться.

– Коли твои быстрокрылые и вкусные птицы смогут донести ве́сти если не до франков, то хотя бы до датчан и германцев, гармидер под задницей у Вильгельма может полыхнуть раньше. Или в точно то время, какое тебе потребно, – ещё тише проговорил он, скрывая губы за уже остывшим чебуреком. Где и взял-то? Я думал – кончились давно.

– Вот в нужное время – это хорошо, конечно. А тебе шо с того? – прищурился на него, сохраняя общий настрой и эмоциональный фон беседы, Всеслав.

– Мне – шоб на твоих лодьях оттуда ушли с грузом три семьи́ по пять-семь душ каждая, – неожидано твёрдо и, кажется, честно, ответил он.

– Куда именно? – не стал играть и Чародей.

– Куда угодно. Зная твои, княже, методы – там, за Па-де-Кале, года три хлеб расти не будет. А у них – дети, – вздохнул не по-одесски, а совсем по-человечески старый Абрам.

– Добро. Могу тётку попросить об одолжении, чтоб приняла твоих на её землях. Не знаю, насколько вам будет рад Генрих. Что-то мне подсказывает, что не сильно, – задумался князь, найдя в моей памяти слово «Холокост». И «слайды» к нему.

– Шо-то знаешь? – разом напрягся непростой торговец, очередной в нашем кругу старец с богатым послужным списком.

– Шо-то чую. Погоды в Генриховых землях вам не благоволят, – отозвался Всеслав, чудом не передёрнувшись от увиденного в моей памяти.

– На юг пойдут. За сказанное – благодарю, – склонил голову старый иудей.

– Не на чем, Абрам, не на чем. Чуйку, как говорят, тиун за послух не примет, – невесело усмехнулся князь, переведя из моей памяти «к делу не пришьёшь».

– Ты первый из первых, кто говорит со мной и моим племенем по-людски, не спросив вперёд того в долг золота. Ты понимаешь людей, Всеслав. Ты… нет, ну ты точно из наших! – не удержавшись, воскликнул он.

– Нет, Абрам. Я точно не из ваших. Я – из своих собственных. А за спиной моей – череда бесконечная предков, где ваших тоже не бывало. Просто когда говорят люди на одном языке и о самом важном – жизнях и здоровье детей, светлом будущем – начинают они лучше друг друга понимать. И плевать, из каких земель они родом, можно им свинину есть или нельзя. Кошельки по субботам поднимать с земли. Люди зря взялись выдумывать себе лишние правила, вместо того, чтоб соблюдать те, что были изначально.

– Ты – философ, княже. Не ждал от тебя той мудрости в твои молодые годы, – почтительно пробормотал торговец-шпион.

– Посиди с моё, говорил же… Дядьки, из которых один в живых остался, загнали меня и детей моих под землю живьём. Я не мог выбраться наверх, не мог видеть целиком неба и Солнца почти два года, Абрам. Я вместо этого видел, как становятся злее и слабее мои дети. На моих глазах. И сделать почти ничего не мог. Тут не только философом станешь. В монастырь бы не уйти, – ровно, но тяжко проговорил Чародей.

– В женский? – несмело улыбнулся иудей.

– Ну не в мужской же! – даже возмутился Всеслав. – Знаком я с одним настоятелем… Настаивает, зараза такая, на чём ни попадя. Хлебнёшь ненароком чего-нибудь – потом два дня с Богами в шахматы играешь, пока жизнь мимо проходит. Ты, как брать станешь, не ошибись смотри!

– За северной стеной подворья твоего Глеб уже лавку открыл. Там, говорят, самый цимес. И так уверенно, главное, говорят, да все разом, шо аж щёку на сторону ведёт и зуб последний кро́шится: ну кто ж так в лоб работает? Тоньше ж надо! – чутко, на генном уровне, уловил смену интонации в беседе старый Абрам.

– Комара видал? Пыску у него представляешь? Вот ишшо тоньше! – в тон ему негромко отозвался князь. И рассмеялись, легко и тихо, они оба.

За шутками и тонкими, как уже было описано, взаимными проверками и подколами, выяснить удалось многое. Понятно, что застольную беседу вряд ли можно было считать исповедью, да и собеседник был не из простых и кристалльно честных, но хватило и привычных ему многозначительных полунамёков. Из которых выходило, что его единоплеменники, дальние и близкие родственники, способны были организовать не только гармидер, но и вполне себе полноценный шухер с особо крупным хипешем.

Спросив перед этим – небывалое дело – разрешения у собеседника, великий князь подозвал ближе Ставра. И передал правильно заряженного и чётко ориентированного иудея в цепкие холодные чистые руки безногого. Крут, Яробой и Янко-Стрелок поднялись, уступив – второе небывалое дело – дорогу старому калеке, который, помогая себе руками и не переставая говорить, перебрался прямо по лавке вместе с Абрамом на дальний край стола. Где и продолжил, наверное, наше общее дело. Хотя, конечно, когда оттуда начали доноситься протяжные напевы, и возникали некоторые сомнения.

Загорались первые звёзды над Полоцком, когда великий князь, сердечно поблагодарив за прекрасный вечер всех участников и выслушав ответные благодарности, поднялся в ложницу-спальню. Маленький Рогволд прочно обосновался у Леси, которая в нём души не чаяла, поэтому комната оставалась в полном владении Всеслава и Дарёны. Кивнув Вару с Немым, что замерли снаружи, Чародей нырнул неслышно в полумрак.

– Не крадись, серый волк! Чую тебя! – донеслось с ложа.

– Да я ж ни капли… – удивился было князь.

– Да от тебя твоими чебу… ну, вот ими, короче, тянет так, что аж слюна бежит, – недовольно буркнула из-под покрывала жена. Левая нога её, ближняя к нам, то ли нечаянно, то ли вполне сознательно, накрыта была, так скажем, только в самом начале. Или даже выше.

– Так я мигом! Или, может, морсику? Или вареньица? – никто, никто и никогда не видел жуткого Чародея таким. Но это была совершенно точно не слабость. Это была любовь. И они оба об этом знали. Ну, и я ещё.

– Да нет уже, прошло́ всё. После того, как ты мне того белого камня натёр, ничего эдакого уж и не хочется, – сказала она, поднимаясь на локте.

Помню, когда ещё с первой женой сразу после института уехали мы в Смоленские дебри, увидел я, как младшая дочка, не ходившая ещё, только ползавшая, отколупывала маленькими пальчиками от громадины русской печки извёстку и жевала. Думал тогда – дурака валяла, баловалась. Потом только узнал, что беременные и дети сами лучше всех знают, чего их организмам не хватает, даже если не понимают этого. Потом ещё несколько статей и пару целых кандидатских на эту тему встречал. И именно поэтому обеспечил жене Всеслава тёртый мел и яичную скорлупу и отвар из сосновых почек, когда приметил, что её собственный организм дал отмашку о нехватке кальция и витамина С. А все разговоры о том, что им хочется клубники с селёдкой, исключительно из-за бабьей придури – это всё, так скажем, от непрофессионализма.

– Не побежишь больше никуда? – негромко спросила Дарёна, гладя место рядом с собой. Как-то удивительно мило и уютно, без всякого подтекста.

– Не хотелось бы. Очень, – честно признался Всеслав, садясь осторожно рядом и стягивая сапоги.

– Хорошо посидели? – мне, слушавшему этот неспешный мирный семейный вечерний разговор будто со стороны, послышались в её голосе те самые «наркозные» нотки.

– Вполне. Абрамка-то ох и непрост оказался. Глядишь, и сладится у них со Ставром и Гнатом чего, – едва не нырнув мыслями обратно в закончившиеся недавно переговоры, ответил Всеслав.

– Эти сладят, даже не сомневайся. Ох и стаю ты себе набрал, серый волк, – Дара потёрлась щекой о мужнино предплечье.

– Одному, без стаи, проще, конечно. Но недолго, мать. Не по той мы тропке с тобой ходим, где вдвоём можно. Больно уж зверей чужих много вокруг. Вроде, и не голодных, а жадных ещё хуже, – задумчиво потерев лоб, проговорил Чародей.

– А ты, милый, не думай лишнего. И всегда знай: одним никогда не будешь. Я всегда за плечом буду. Сыны́ твои будут. Друзья тебя покинут, только в Ирий улетая. Люди льнут к тебе, Всеславушка. Не только силу чуя. Воля твоя захватывает людей. Из разных земе́ль в ногу с тобой идут – южане, северяне, закатники. И будет так, милый. Будет так.

Последние слова она договаривала, уже уложив голову мужу на грудь. Правее того самого шрама, с которого началась моя история здесь. И сонные слова её звучали пророчески. Но я их, кажется, уже не слышал, вылетая в летнюю чёрную ночь, на свою привычную крышу.