Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 96 (всего у книги 204 страниц)

Глава 4
Яблочки от яблоньки

Читая стенограмму переговоров с деморализованным полностью балтаваром, Всеслав трижды уточял у сиявшего весенним Солнышком Гната, а не было ли на переговорах Глеба? Тот уверенно говорил, что второй сын в это самое время работал по другим задачам и в другом месте. Но казалось, что торговался с булгарами именно он.

Это были даже не переговоры. Говоря метафорически, Ромка связал эмиру руки, а потом оторвал их и засунул… ну, или просто с собой забрал. Невозмутимый княжич объяснил правителю и его министрам или визирям, кто там эмирам полагался по должности, что обычно Русь освобождает от податей на три года. Но это тех, кто своей волей приходит под руку, к кому не надо переться через полмира, а потом уговаривать принять мир и добрососедские взаимовыгодные отношения при помощи ифритов и самого́ Сатаны, отвлекая нечистого по пустякам. Здесь же дело обстояло иначе. Поэтому два дня потратили на обсуждение деталей, которые – восток дело тонкое – подробно и скрупулёзно изложили на здоровенной шёлковой портянке, хотя скорее даже рушнике. От крючков и загогулин тамошнего письма рябило в глазах и едва не начало укачивать, а ещё сразу вспомнился Кабул, письмена на вывесках и в старых мечетях. Но для наших текст был изложен и русскими буквами, чёрным по белому, как мы любим, и даже апостиль внизу проставлен, что, дескать, корректность изложенного и тождественность переводов заверяет лично Сырчан Шаруканович Половцев. И ещё внизу стояла печать Глеба, значившая, видимо, что он с циркуляром ознакомлен и принял к исполнению в части касающейся.

– Если коротко, Гнат? – отодвинув от себя шёлк, бересту, шкуру с картой и едва не сняв великокняжеские полномочия, спросил Всеслав, утомившись чтением.

– Коняшки знатные у них, пришли уже. Алесь верещал, как старая сводня, аж трясся весь. Говорит, через зим десять-двадцать лучше наших, Полоцких, коней на целом свете не сыскать будет.

– Хорошее дело! Кстати, а от фризов что? – порадовавшись за энтузиаста промышленного конного спаривания, вспомнил князь.

– Там давно всё хорошо. Нам хорошо, не им, понятное дело, – оторвался от копания в бересте воевода. – Вернулись наши, пять семей с работниками привезли ткачей тамошних. Под разговор подвернулись ещё каких-то несколько душ, их тоже взяли. Один хитрый какой-то, краски смешивать учён из камней да песка, вроде как. Он как с Фенькой нашим через толмача парой слов перекинулся, аж икать начал. Теперь вместе в той Фенькиной зловонной каморке торчат, – с привычным военным скепсисом и пренебрежением к науке помянул он нашего Ферапонта и его лабораторию.

– Краски – это очень хорошо, это дорого, – задумчиво протянул Чародей.

– Глебка слово в слово так и сказал, и глаза у него такие же мутные стали, как у тебя сейчас. Будто тоже с кем-то внутри на счётах щёлкать взялся, – кивнул Рысь. – Вы бы проверили там по-свойски, по-родственному, вдруг в нём тоже завёлся кто?

– Это вряд ли, – покачал головой Всеслав. Но от темы не отошёл, чувствуя, что новости заканчиваться и не собирались. – А каким, говоришь, боком этот хитрый к нам затесался?

– Да его там плешивые на берегу спалить хотели. А мои не смогли мимо пройти, – смутился было Гнат, но тут же принялся защищать своих лиходеев. – Столпились, главное, вокруг столба, к какому тот доходяга прикручен был, и стоят, поют: «До мине́, до мине́». Ну, парни не стали разбираться, до кого именно из них было надо. Всем разом и выдали. А тощего с собой забрали. Про краски-то потом только узнали, на ходу уже.

Всеслав широко улыбнулся, представив изумление святых отцов, собравшихся самонадеянно вершить Божий суд именем Господа, взывая к Нему на латыни, когда откуда-то ни возьмись появились незримые черти и испортили им всю обедню.

– Ткачи уже и с теми, кто лён растит, говорили, и поля́ ходили глядеть. Говорят, старенький самый из них, кривой весь, слепой почти, плакал и землицу целовал. Тут, сказывал, такой лён можно вырастить, что все, кто шёлком-парчой торгуют, по́ миру пойдут Христа ради побираться, – продолжал Рысь, убедившись, что друг не злится на отклонение от плана.

– И это тоже хорошо, – кивнул довольно Всеслав. – Ну как там дела теперь, в Тильбурге и Утрехте?

– Теперь гораздо лучше, – искренне признался Рысь, делая до отвращения невинное лицо. – Раньше-то сильно хуже было, а теперь уж вполне себе хорошо. Только пустовато малость кое-где.

Понимая, что и этой байки не миновать, Чародей поудобнее устроился на лавке и почти по-дирижёрски взмахнул руками, давая старт очередной увертюре.

Всё вышло точно так, как прикидывали вот на этом же самом месте. Добрались, забросили две группы, поработали с местными, подали сигнал и эвакуировались. Но Гнат не был бы Гнатом, если б не рассказал историю во всех красках. А там было, что разукрасить.

– Утрехт, парни говорили, богатый город! Одних срамных домов – две улицы, да с переулочком. Корчма на корчме, складов-лабазов не счесть, народу уйма, ходят все, обувкой своей деревянной по камням уличным цокают, как кони. А дом, дом у Винченцо какой, а? Каменный снизу доверху, в три поверха, да с пристройками! – пел Гнат.

– Был? – уточнил грустно Всеслав.

– Был, – вздохнув, признался Рысь.

Сперва бабахнуло в соборе. Половина города побежала смотреть и ужасаться, мешая друг дружке, что за чёрный столб дыма взметнулся в небеса из провалившейся крыши. В этот миг жахнуло на причалах. Три кнорра семьи Винченцо разом полыхнули на ветру. Зеваки побежали туда, где горестно вопили на берегу родичи Скупого Винни. А когда дом его опустел – тогда и сложился в кучу щебня и камней покрупнее. Похоронив под обломками драгоценную мебель, картины, золото, камни, ткани, стекло и все богатства старой торговой фамилии. Многие – безвозвратно. Не зря там что-то дымилось тревожно, выпуская белые, серые и чёрные струйки в радостно-голубое небо. Вслед за огромным столбом дыма от собора и трёх поменьше, от кораблей в бухте.

– Мы ребят ночью с воды подобрали, далеко, ты не думай! Про то, что там кто из наших был, и мысли быть не может! – неубедительно горячился Гнат.

– Ага, это Христос их, жадин, наказал. На всю страну один дом и три лодки спалил, потому что исключительно на семью Винченцо ополчился вдруг, – покачал головой великий князь.

– Почему это всего один дом? – начал было Рысь, но тут же прикусил язык, поняв, что проболтался.

– Всё, пёс с ними, с фризами, ничего знать про них пока не хочу больше, кроме того, что ни единого их торгаша в наших краях нет, – отмахнулся Всеслав.

– Как и было гово́рено, – с готовностью согласился воевода. – Два всего корабля у Юрьева Русского в бухте утопили, что не послушались и за тот плотик с указателем пошли. И три ещё у пристаней оставили. Они под шведскими значками пришли, за дураков нас держать вздумали. А там как раз ребята Рыжего были, давай выяснять, кто кому родня, с каких таких бухт и островов. А на тех корабликах по-шведски никто и не умеет. Очень они этим Хагеновых парней расстроили, до слёз аж. До своих, понятное дело.

– Живы хоть? – без особой надежды спросил великий князь.

– А то как же? Там народ с понятием, добрый сплошь и ласковый, – заверил Рысь. – Остался. Мы-то все тут… Улицы они метут, на причалах помогают. Там через какое-то время пришла ещё одна лодка с тех краёв, мимоходом. Встали возле Ульфовой памятки и ну орать оттуда чаечками. Витень выждал, пока охрипнут посильнее, отправил своих узнать, чего им, сиплым, надо. Те просили соплеменников домой забрать.

– Дорого? – крепостной старшина Юрьева хоть и был из Гнатовых, но ложку мимо рта сроду не проносил, потому и считался не только воеводой справным, но и хозяином рачительным.

– По-божески. По паре сотен гривен с носа всего. Наших, ясное дело, русских. Те – в крик. Ну, в хрип.

– А наши чего?

– А наши говорят: если что не по нраву – милости просим в порт. За тех придурков дюжину тыщ должны уж хозяева их, да ещё с полдюжины за вас попросим. Та лодья побольше была, – пояснил Гнат.

– Резонно. Остались? – ухмыльнулся Всеслав.

– Да куда там! Так на вёсла налегли, что враз за мысом скрылись. Верно ты говорил, каждого надо по больному бить, а у этих мошна – самое чуткое место.

– Погоди-ка, три кнорра, говоришь? Так там и стоят? – остановил его князь.

– Нет, там один только остался. Два других, не поверишь, стянули у Витеня с-под носу ловкачи какие-то! Ночью, Слав, как черти, вот те крест! Утром хватились – где кнорры? Нет кнорров! Хоть бы кто на причалах услыхал чего! Демоны, ясное дело, весь город то подтвердит!

– Прям весь? – улыбаясь, уточнил Чародей.

– Поголовно! Даже те фризы, что, по-моему, в гробу видали домой плыть, да ещё за долгом в двести гривен золотом, – подтвердил Гнат.

– И куда демоны стянули кораблики?

– Один на Ладогу купили, второй к Шарукану идёт, нам с иберийцами, с грузинами, как ты говоришь, возить-не перевозить.

– Твои?

– А то чьи же.

– Молодцы, порадовали. Отсыпь золотишка им тоже.

– Уже. Сразу, – любимая присказка Гната всегда была к месту.

– Про Глебову задумку знал? – почти без перехода спросил Всеслав.

– Да ни сном, ни духом, ни мыслишки… – начал было отпираться Рысь. Насквозь фальшиво.

– Гнат, – имя, произнесённое жёстче обычного трёп лишний как обрубило. Они по-прежнему знали друг друга лучше всех.

– Знал, конечно. Зря что ли я у тебя хлеб свой ем?

– Почему мне не сказал?

– А ты б дозволил?

– Ну-у-у, – задумался великий князь.

– Гну-у-у, – передразнил друга воевода. – Потому и не сказал. Ставр знал, отцы и Третьяк. Ставровы да Буривоевы ему дорожку ровную протянули-постелили, со всеми тамошними сговорившись. Там, на юге, Старых Богов крепко чтут, даром, что падлы ромейские под каждым кустом норовят если не церкву, то скит свой воткнуть, аббатство это. А я с недавних пор терпеть не могу аббатства…

– Ну, тогда-то ты не знал про них ничего, – не дал отвлечься на духовную лирику Чародей.

– Это ты так думаешь, – даже обиделся Рысь. – А я не думал, а точно знал, сколько их там будет по пути, сколько в каждом плешивых рыл обретается, и ещё чёртову кучу всего.

– Прости, друже, перебил. Продолжай, – снова перебил князь. И снова сработало, друг продолжил, как ни в чём не бывало.

– Из наших с ним Ждан с Алесем были со своими. Из моих две сотни лучших, из тех, что остались. Их наши молчальники подземные так наловчили с громовиком работать, что они теперь и муху на лету подорвут. По пути взяли древлян, волынян, бужан. После ещё от тётки твоей, с Эстергома такая ватага прибилась, что на месте ромеев я б стал узлы вязать да на пристани очередь занял. К Диррахию тому тыщ семь пришло, не меньше!

– А дом кто стеречь остался? – нахмурился Всеслав.

Думать о том, что Полоцк, а в нём Дарёна, Рогволд и Юрка, хоть миг были без присмотра не хотелось совершенно. И это было заметно и чувствовалось.

– От кого, Слав? – удивился Гнат. – Кроме новгородцев ни одной заразы ни слова, ни мысли поперёк тебя не имеет! Да и там уже спокойно вполне, что на Ильмень-озере, что на Ладоге. А тут мои ещё оставались, Ставровых по окрУге несчитано, никому лихому не подойти. А коли и подошёл бы? Сам же видел: стены и башни во все стороны скалятся баллистами, да там к ним брёвнышки непростые, не те, какими мы в Кентербери бросались. Прилетит полешко такое – и всё, никого целого на дюжину саженей во все стороны. И народ тутошний непрост, сам знаешь. Случись что, каждый бы вилы-косы взял.

– Ладно, успокоил. Так чего там Глебка устроил ромеям? – спросил великий князь.

– А это вот тут у меня, сейчас, погОдь-ка, – зарылся снова в записи воевода. – Во! Гляди!

Глеб вышел из Полоцка чуть ли не на следующий день после того, как проводил город волчьим воем великого князя в западный поход. Войска шли ходко, иногда даже ночами, когда луна позволяла, освещая путь, помогая факелам и большим масляным лампам с круглыми стёклами, что горели над повозками. Они здорово пугали поначалу местных, решавших, что из Пекла вырвался Змей и пополз по русским землям к югу. Но опасение проходило, едва узнавали, что это княжич Полоцкий к родне в гости собрался. Угощали, помогали, давали коней и советовали лучшие пути-дорожки. Иногда и вправду оказывавшиеся лучшими, и походники выбирали их, отступая от Ставрова маршрута.

Перебравшись через Карпаты, дошли до Тисы-реки, где уже дожидались лодьи, подготовленные Шоломоном-Сашей. Тиса донесла до Дуная, там по одному из притоков поднялись, докуда смогли. И вышли к Диррахию, где уже ожидали гостей делегаты от Югославии: Петар Крешимир, Михайло Воиславлевич и Георгий Войтех. С войсками, разумеется. Пожалуй, приди охота – этими силами вполне можно было бы подвинуть южную границу союза ещё южнее. Но Глеб на провокационные и азартные подначки болгар и сербов не поддался, следуя собственному плану.

– Вот тут. Вот на этом месте повесим, – задумчиво проговорил княжич, остановившись меж зубцов высокой крепостной стены.

– Чего повесим? – уточнил Войтех. Он от Чародеева сына ни на шаг не отходил.

– Кого. Среди посольства будет один, что лаяться начнёт, гадости говорить. Вот его. Вот тут. За ногу. Лучше за левую, – не убирая задумчивости с лица, пояснил Глеб.

– А который из них? – поражённо переспросил болгарский олигарх. Явно обеспокоенный тревожным пророчеством дорогого гостя.

– Я кивну, – успокоил его княжич. – Вавила, надо передвинуть будет камнемёты, вон тот и этот вот. Пусть стрельнут по разу. Чтоб заряды точно во-о-он в ту ложбинку попали.

Жданов громила, на которого с опаской и уважением смотрели все воины союзников, всегда был при нём. И молча кивнул. Он вообще редко говорил, от низкого гула его голоса, случалось, стены дрожали. Даже каменные.

– А это на что? – спросил болгарин.

– Когда ромейские конники ломанутся снимать этого, что будет отсюда верещать, за ногу подвешенный, от лесочков вон тех, поскачут этим путём, – пояснил Глеб, щурясь против Солнца.

– Нападут? – напрягся Георгий.

– Неа. Не успеют. Сгорят, – легко ответил княжич.

– Как? – ахнул олигарх, чуя, что в семье Чародеевой ухо востро нужно было держать с каждым, не только со Всеславом.

– Дотла, – пожал плечами Глеб. И пошёл договариваться с Николо Контарини о сроках и порядке передачи выкупа за тех русов, кто не дожил до этого дня. Когда власть, воля и слово княжье дотянулись до этих земель и воцарились на них. Венецианский купец дожидался княжича терпеливо и спокойно. Про то, как в одночасье сгорели корабли и дом Скупого Винни, он уже знал.

– А на море что было? – спросил Всеслав воеводу, откладывая очередной лист.

– Буря, Слав. Жуть кошмарная. Чудища лютые полезли из пучины! И как давай топить кораблики! – вытаращил глаза Рысь. Но, увидев знакомый жест, экспрессию сбавил. – Ромеи дождались, пока все наши лодьи из устья Дуная выберутся и выстроятся в походный порядок в сторону Днепра. Загудели трубы, застучали их бубны здоровые, и посыпали из ближних дунайских рукавов эти, как их… Дромоны!

Он заглянул в берестяной листок, освежая в памяти незнакомое название. Или сделал вид.

– Полсотни корыт, каждое с общинный дом на Арконе. Народищу тьма. Некоторые дымили даже, будто им в паруса черти да драконы дули! Ну и давай окружать наших.

– А наши чего? – заинтересованно спросил Чародей.

– Наши в круг встали, как ромашка, как на учениях. Да разом и ахнули по тем дромонам бочонками с громовиком, – пожал плечами Рысь.

– Удачно отстрелялись?

– Не то слово. Оказалось, что дымились те ромейские лодки потому, что на них котлы курились с «греческим огнём». А он, как выяснилось, с громовиком вместе страшные вещи творить может. Надо нам тоже было так придумать в Кентербери, чтоб разом и тем, и другим швыряться, а не по очереди, – с досадой потёр шею Гнат.

– Да кто ж знал-то тогда, – вздохнул Всеслав.

– Это да. Но теперь знаем. Когда малый бочонок громовика в котёл с их бесовскми варевом попадает – на перестрел вокруг всё вспыхивает, больше даже. Вода, говорят, горела. Те, кто кожаными вёдрами пробовал на соседних дромонах долетевшие горящие капли тушить, только хуже делал – сильнее вспыхивало.

– И чего, впрямь всех до единого острогАми? – уточнил великий князь.

– Вот ещё, валандаться там с ними, – отмахнулся Рысь. – Выловили десятка два-три, чтоб поговорить душевно, узнать, кто такой умный там у них догадался на сына твоего охоту устроить… Рыбалку, то есть. А остальные там так и купались, когда лодьи наши ушли. До берега-то, говорят, сотни три саженей было. Может, и доплыл кто даже.

– И чего наговорили душевно?

– А вот тут странное дело, Слав, – стал серьёзным воевода. Подобрался и Чародей.

– Собирали корабли, гребцов и воинов не ромеи. Напасть на наших велели два известных тамошних полководца. Старшие над отрядами норманнов на службе у Романа Диогена.

Глава 5
Готовность номер один

Эта новость удивила. Нет, то, что в войсках Византии служили все, кому не лень, было известно давно. Там встречались и варяги, и мавры, и даже китайцы, говорят, были. Норманны, лихие воины, да к тому же единоверцы, быстро выбивались в первые в ромейской армии. А вот то, что напасть они решили именно на караван Глеба, и имели абсолютно все шансы на победу, настораживало. Против полусотни дромонов наши лодьи, грузовые в основном, точно не плясали. И если бы не миномёты – страшно было и представить, что случилось бы в устье Дуная.

Гнат рассказал, что от Романа Диогена и его сиятельной супруги никаких новостей не поступало, ни по официальным каналам, ни по другим, негласным. После того, как в Киеве пропал бесследно митрополит Георгий, на третий или четвёртый месяц прибыл в город торговый санный поезд по крепкому уже Днепровскому льду. И с ним – пожилой монах с усталыми больными глазами. Видимо, отправили того, кого было не жалко. Он назвался Гавриилом, представившись, как положено, отцу Ивану в Софии Киевской, куда пришёл с дороги помолиться. Они нашли общих знакомых в том горном монастыре, где подвизался до возвращения на Русь будущий патриарх. И после того разговора оба пришли ко Всеславу. Так появилось на Руси официальное новое посольство или консульство Восточной Римской империи, Византии. Чем отличались консульство от посольства, я точно не помнил, а великий князь не знал, поэтому к терминологии и названию решили не придираться. А Гавриил время от времени приносил новости из Царьграда, что доставляли ему торговцы с далёкой Родины. Интриг не плёл, народ не смущал, службы посещал исправно и молился на русском, как и все прочие прихожане. Именно через него пришли сведения о том, что императорская семья глубоко обеспокоена несогласованным летним визитом русских к юго-западным границам Византии, который анонсировал во Владимире-Волынском Чародей. Рысь исплевался весь, слушая тихую речь монаха и уверял, что Феофанию, княгиню Волынскую, надо срочно отправлять в монастырь на каком-нибудь из островов, чтоб неповадно было больше такими новостями с ромейской роднёй делиться. Всеслав же друга успокоил, убедив, что один известный шпион гораздо лучше нескольких новых, которых греки обязательно пришлют, и совсем не обязательно, что новенькие окажутся такими, как монах Гавриил. Который при том разговоре присутствовал и лицо имел скорбное и смиренное. Вероятно, считая, что после такой дискуссии тоже отправится на далёкий пустынный остров. Если очень повезёт. Но Чародей успокоил и его, сказав, что дипломатической работой и тщательно хранимым нейтралитетом священника вполне удовлетворён. Намекнув также, что совсем не расстроится, если при составлении очередного донесения руководству Гавриил про волынскую княгиню вдруг забудет упомянуть. Хорошая память иногда сильно вредит здоровью. Бывает, что и непоправимо. Монах понимающе прикрыл глаза. Чего уж он сообщал в свой центр, и что сообщил в тот раз, мы не знали. Потому что у Гнатовых был прямой и чёткий запрет на любые действия, которые можно было бы расценить как угрозу или иное воздействие на дипломатических представителей. Пару раз даже забавно выходило, когда монахов на порогах или лесных стоянках пытались пощупать за мешки и лица группы неизвестных. Ставшие известными и внёсшие собой ощутимый вклад в дело борьбы с преступностью на русских землях.

Рысь тогда мялся, как девка на выданье, но всё же честно признался, что нападение на место стоянки торговцев, с которыми шла в Константинополь и Гаврилова тайная грамотка, было пресечено негласным конвоем из десятка сопровождавших нетопырей. Десятник принял решение разбоя не допустить в целях сохранения нейтралитета между державами и ибо потому что. Да, поговорка прижилась крепко и в докладах фигурировала частенько. Воевода и его сотрудники выразили неискреннее раскаяние и готовность принять наказание по заслугам. Приняли княжий смех и поощрение за доблестную службу. Которую и продолжили нести дальше так же честно и исправно. И с Гавриилом после тех случаев разговоры пошли более открытые. Ну, в понятных пределах, конечно. Полностью и безоговорочно доверять шпиону никто не собирался. Как и всегда в вопросах, затрагивающих безопасность государств, было много, очень много нюансов, подводных камней, несколько уровней двойного и тройного дна, учитывать которые было задачей невообразимо сложной. Особенно от того, что решали её стороны по-разному, пытаясь прийти к разным ответам.

Внешняя политика, куда скромно и деликатно, по-Чародейски, влез князь-оборотень, едва выбравшись из подземной темницы, трещала по швам. На глазах меняясь и перекраиваясь, становясь более похожей на рубаху, чем на тогу или хитон. Хотя, скорее даже на кольчугу, звенья которой цепко держались одно за другое, останавливая сабли, копья, мечи и стрелы. И кольчужка та становилась всё больше. Что никак не могло порадовать привыкших к шёлку и бархату, к тонким винам, к богатым подношениям из подконтрольных диких краёв. Которых тоже становилось всё меньше. Ясно было, что прежние хозяева этого ателье так этого не оставят.

Мне тогда пришёл на память старый анекдот про закройщика, когда к известному портному ввалился главный в городе бандит, жалуясь на работу:

– Ты гляди, чего твои убогие сделали! Это чего, штаны⁈ Ремень считай подмышками!

Старый еврей посмотрел на оригинальное решение сквозь круглые очки, тяжело вздохнул, и крикнул в сумрак ателье высоким надтреснутым голосом:

– Зовите Крутых! Будем опускать!

Бандит вырвал из кобуры ТТ и заорал, размахивая им:

– Ты охренел, пархатый⁈ В этом городе круче меня и моей братвы нет никого!

Старик поморщился печально, отодвигая ствол от длинного носа:

– Молодой человек, не делайте себе нервы. Соломон Израилевич Крутых – наш лучший закройщик. Опускать будем талию.

Всеслав хмыкнул, привычно моментально найдя в моих воспоминаниях картины и описания неизвестных слов. И очень внимательно посмотрел тогда на Абрама, что говорил о чем-то неслышно с вновь прибывшим Моисеем. Мы стояли, облокотясь на перила гульбища, а иудеи сидели на лавочке возле лазарета, куда зашла Фира, жена старого торговца. Антоний через Феодосия снабжал её и ещё пару десятков болящих каплями от сердца. Мойша слушал его внимательно, только что рот не разинув, иногда кивая.

– Ладно, – помолчав, положил ладони на стол великий князь, дослушав всё, что сумели нарыть Гнатовы, Ставровы и Шарукановы люди. А ещё их коллеги из Югославии и из Венгрии. – Пока будем считать, что задумка изловить или погубить Глеба и впрямь шла не от ромеев. Сделаем вид, что поверили тому, что это норманны осердились шибко на то, что Вильгельм отвоевался.

– Так спустим? – сузил глаза Рысь.

– Ещё чего не хватало. Сам же знаешь, как оно бывает. Только начни спуску давать, только намекни на слабину́ – враз на загривок сядут да погонять начнут, – покачал головой Чародей. – Поэтому погонять будем сами. Сообрази завтра сбор здесь. Чтоб Ставр с отцами был непременно. С ними пусть Абрам с Моисеем придут. Не сразу, обождут чуть, позовём в свой черёд, но чтоб были тоже. И Звона с Шилом. В городе они?

– Шило от Ильменя возвращается, завтрева поутру должен быть как раз. Звон тут, хромает себе помаленьку.

– А чего Шило в Новгороде позабыл? – удивился Всеслав.

– Так там давеча, как ты говоришь, активы бесхозными оказались. Много. Хозяева-то их птичками возомнили себя: сперва каркать взялись гадости на тебя да Полоцк. А потом летать учились, за ногу привязанные не стене, – хмыкнул Гнат.

– Выучились? – уточнил с недоброй улыбкой великий князь.

– Да где там! И людишки-то, правду сказать, дерьмовые были, а птицы из них и вовсе не вышли, – отмахнулся воевода.

– Новгород теперь, если Звонову долю за нашу принять, наполовину Полоцкий, поди?

– На три четверти. Это если без злодейской доли. С ней – на семь осьмушек, – Рысь улыбнулся, как сытый кот. Огромный и смертельно опасный.

– Не иначе, Глеб пошарил там?

– Они с Третьяком да с парой знатных новгородцев товарищами стали, сложились. С нас – заказы и пути, да твоя добрая воля. С них – лодьи, люди, склады, товары и ещё чего-то там, у Глеба грамотка с перечислением не в его ли собственный рост вышла. До последней телеги всё сосчитали.

– Свой глазок – смотро́к, – ухмыльнулся и Всеслав, не скрывая гордости за коммерческие успехи второго сына. И за то, что в общий план семейный они вписывались идеально. А в отдельных местах и сам план тот вокруг них строился.

– А то. Зрячий сынок вырос, на радость батьке. И прищур у вас одинаковый, волчий, – подтвердил Рысь.

– Про Звона ты сказал, хромает, мол. Надо будет ещё раз дар Святовитов спробовать. Рана хоть и старая, а, глядишь, сладим ему свою ногу заместо деревянной-то, как у Шила. Передай тихонько, дескать, личный разговор будет с ним. И про Заслава между делом расскажи.

– Сделаю, Слав. Ты сказал: ещё раз. Кого ещё смотреть станешь? – от Гната пробовать утаить хоть что-нибудь давным-давно было дурацкой затеей.

– Да есть мыслишка одна… Чем обернётся только, ума не приложу, – задумался опять Всеслав.

– А ты не держи в себе-то. Ты на волю ты задумку выпусти, глядишь, в две-то головы ловчее ума приложим. В три, точнее, – со значением предложил друг.

– Домна как тебе? – огорошил его вдруг неожиданным вопросом Чародей.

– Однако, и мыслишки у тебя, княже, – опешил Гнатка, вытаращившись на него. – Ты если какое баловство затеял, так я тебе в том не помощник, так и знай! Никак с Дарёной поругался? Так давай я помирю! А я-то, дурень, думал, что после седины в бороду тебе ни один бес больше в ребро не сунется, занято там!

– Да уймись ты, мирильщик, – отмахнулся Всеслав, успокаивая всё расходившегося друга. – По делу отвечай!

– Буривоева правнучка баба справная, ладная да складная. Цену себе знает, блюдёт честь, что свою, что княжью. Начни она подолом махать – сраму на весь терем нанесло бы. А так многие её в дом хозяйкой позвали бы за радость. Кабы… – смутился вдруг воевода.

– Кабы? – поторопил его князь.

– Так пустоцвет же она, – тихо, с заметной грустью, как об увечьи близкого друга, проговорил Гнат. – После того, как дитё скинула в тот раз, так яловой и ходит. Были пару раз мужики у неё, да не шушера какая, родовитые. Но до свадьбы не дошло дело, одним сеновалом и закончилось.

Всеслав удивлённо поднял бровь, давая понять, что степенью осведомлённости друга восхищён. Гнат только пожал плечами, дескать: а что ты хотел? Работа такая.

– Вот её-то и буду смотреть вперёд Звона. Глядишь, выйдет помочь бабе. Не хочу гадать до срока, глянуть надо сперва. Но может и выйти, – объяснил Всеслав.

– Если выйдет – ты не одного хорошего человека счастливым сделаешь, – чуть помолчав, проговорил Гнат. Тихо. Весомо.

– Ясное дело, что не она одна радоваться станет, если получится. Буривой, думаю, тоже доволен будет, – согласился князь.

– Не только Буривой, – воевода продолжал ещё тише и еще медленнее. Будто одной мыслью лишней боялся спугнуть со сбывшееся ещё чудо. И очень волновался.

– Ты, что ли? – удивился Всеслав. Зная друга и его увлечения светленькими, он в последнюю очередь ожидал такого признания в отношении зав столовой. Нет, она, конечно, ладная-складная, но чтоб прям вот настолько?

– Ждан, – буркнул Рысь, блеснув глазами. И явно нехотя, будто чужую тайну под пыткой выдавал. Хотя, зная его, можно было бы уверенно утверждать: пыток, под которыми он выдал бы тайну, не существовало.

– Наш Ждан? – ахнул Чародей.

Старшину копейщиков, молчаливого громадного мужика, умевшего при необходимости лаяться так, что портовые грузчики, лямщики-бурлаки и лихие разбойники замолкали в робком смущении, запоминая слова, заподозрить в увлечении Домной можно было бы в предпоследнюю очередь. В последнюю – самого́ Всеслава.

– Нет, чужой какой-то! Я тут только и думаю, как про какого-нибудь Ждана словечко ввернуть при случае! – вспылил Гнат. Будто злясь на себя за то, что выдал-таки чужой секрет.

– Эва как, – князь даже в затылке почесал. – И давно у них?

– С нова́, почитай. С той самой бани пресловутой, когда ты грудь себе заштопал, как рубаху, – буркнул Рысь. – Вы тогда ушли, она провожать тебя отправилась, место указывать. А он и говорит мне: «Ежели княже не прибьёт её нынче – моей будет!». Я аж икнул, помню. Говорили они в тот вечер, да и потом не раз. Думаю, сладилось бы у них. А так и ей мУка сплошная, и ему радости никакой. Хотя, я и напутать могу. Я по бабам ходо́к больше, чем знаток, – самокритика в устах его была ещё более удивительной, чем вся история в целом.

– Спасибо, что не утаил, друже. Клянусь, от меня Жданову тайну никто не узнает. А вот за то, как бы вышло всё так, чтоб удалось Врачу задуманное, я теперь и сам переживать стану, – сказал Всеслав. Давая понять каждому из участников дискуссии то, что им следовало знать. Гнату – что признание его оценил. Мне – что изначально моя задумка помочь бедной бабе трогала его значительно меньше, чем теперь. И, в принципе, его можно было понять. Одно дело – раде́ть за какую-то обычную буфетчицу, пусть и ладную-складную. И совсем другое – за невесту друга.

Я до самого вечера был как на иголках. Не в смысле акупунктуры и прочих восточных премудростей, которые, как давали понять записи покойницы-Мирославы, изученные мной почти полностью, а от того, что до моей работы дела доходить не хотели будто нарочно.

В обед, до которого мы, как оказалось, засиделись с Гнатом в Ставке, пришлось разбираться с докладами Глеба, которые тот притащил, склонив смиренно голову и попросив отца не щадить его, наказать по всей строгости за упущения и промахи. Так, видимо, принято было в этом времени, нельзя было сразу начать хвастаться. Сперва нужно было, чтоб твои успехи на́ людях подтвердил кто-то старший, опытный, более весомый. В случае с Глебом это был, понятное дело, сам Всеслав Брячиславич. Который, отставив еду и напитки, к которым едва притронулся, изучил полученные донесения. Которые процентов на девяносто полностью совпадали с уже слышанными и виденными, а на оставшиеся десять касались сугубо торговых дел, к каким воевода никакого интереса не имел и не скрывал этого никогда. После великий князь прилюдно похвалил сына, сказав, что и сам бы лучше не сладил похода. И что всему честно́му народу об этом надо будет узнать из первых уст, чтоб патриарх с волхвом, как уж повелось, донесли до граждан новости о том, что сыновья-Всеславичи не лаптем щи хлебают, и не сидели сложа руки, батьку дожидавшись. А растили наделы и угодья русские всеми силами, за что им почёт всяческий и уважение.