Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 69 (всего у книги 204 страниц)

Глава 11
Вежливо просим

– Слышь-ка, Крут Гривенич, князь руянский, брат мой разлюбезный, – привлёк внимание увлёкшегося морского кошмара Всеслав, – хорош уже… это самое… мять! Глянь-ка, каких к нам важных да красивых дяденек замело.

Крут повернул кисти открытыми ладонями вверх и резко сжал пальцы в кулаки, как дирижёр, обрывающий симфонию на высокой кульминационной ноте. Или боец, что взял соперника за… другое это самое. И был готов в любой момент резко рвануть вниз и в сторону. Судя по лицам вошедших, им на ум пришла ассоциация не с дирижёром.

– Как велят нам законы гостеприимства и древняя Правда, проходите к столу, люди перехожие, отведайте пищи нашей, промочите горло после дороги дальней. А там, глядишь, и поговорим, коли Боги доведут. На сытый желудок и разговор приятнее. И помирать веселее, чем на голодный, да, друже? – повернулся Чародей ко Круту, подпустив в голос зловещего холода. Роли в допросе этих подозреваемых они распределили давно.

– Это только если меча́ в брюхо не доведётся словить. Тогда-то на пустой живот подыхать легче, говорят. Приятнее. А то ещё, бывает, нож степняцкий, кривой такой, сунут под рёбра и давай его крутить там туда-сюда, туда-сюда, – с каким-то озорством и удалью на самой границе с безумием подхватил Руянин. Видимо, перепутав роль доброго полицейского, как говорили в кино и книжных детективах, с сумасшедшим маньяком. Убедительно вполне выходило, надо сказать. Впечатляюще.

Но гости на этот раз попались не из пугливых. Надо полагать, за свою политическую и торговую карьеры доводилось им говорить и с вождями дикарей, и с предводителями воинов после боя, опьянёнными кровью и недавней победой. И, раз уж оба сидели теперь напротив, каждый раз получалось договариваться.

С честью выдержав наши напрочь дружелюбные и насквозь гостеприимные приветствия, гости почти не дрогнувшими алчными дланями нагребли себе на блюда мяса и пирогов. А вот кубки поднимали двумя руками. Видимо, на всякий случай. Мы с Крутом в это время изучали их внимательно, как будто вырезку в мясном ряду выбирали. С улыбками. Волчьими такими, благостно-довольными, что добыча кушает хорошо, а, значит, будет сытой, жирной, с гладкими боками. И чей оскал из наших больше походил на человечий, я определить бы не взялся.

Они были очень разными. Почти квадратный Винсент с короткой светлой бородой имел рожу практически рязанскую, если б не острый хрящеватый нос и не излишне цепкий, оценивающий взгляд. Который будто бы вслух говорил: «мне всё равно». Венецианский купец от коллеги отличался, как борзая от бульдога, разительно. Стройный, сухой, поджарый и изящный, он больше походил на портреты классических аристократов, виденные мной в музеях и картинных галереях. Но вот взгляд был ровно таким же, как у фриза. Оставалось выяснить, что же он там, с той стороны холодных светло-голубых глаз, высчитывал. Свою цену или нашу?

– Ну что, гости торговые из дальних земель, заморили червячка? – радушным, добрым голосом спросил Чародей, когда оба непростых торговца отставили кубки, а фриз ещё и рыгнул от души.

Фраза хозяина заставила венецианца побледнеть и уставиться на блюда перед ним с брезгливостью и отвращением.

– Здесь так говорят, уважаемый Николо. Означает это: «утолили ли вы первый голод, что точил вас изнутри?», – пояснил Винсент. Показав более глубокое знание нашей речи. – Червей в пище не было. Русы в этом отношении гораздо щепетильнее прочих. Жаб, сырых слизняков и рыбу сами есть не станут и гостям не предложат.

– Спасибо за своевременное пояснение, Винченцо, – сдержанно качнул головой венецианец. Обтерев пальцы платочком и убрав его за пазуху, а после разгладив на своём необычном жилете меховую опушку.

Память Всеслава говорила, что подобные жилеты, как и такие красные тоги, были чем-то вроде малиновых пиджаков из анекдотов моей прошлой жизни. К ним полагались ещё чёрные шапочки, вроде бархатных. Такие же, как та, которую не снял посланец дожа, усаживаясь за стол. Дикари западные.

– А ты хорошо знаешь нашу речь, рекомый Винсентом. Что привело тебя на мои земли на этот раз? – спросил великий князь с прохладной вежливостью. Намекая, о своём знании того, что фриз прибыл на Русь не впервые.

– Я счастлив приветствовать тебя, Всеслав, сын Брячислава, и тебя, Крут, сын Гривеня, – начал он. И по лицу было видно, что даже изображать то счастье, о котором говорил, не собирался. – Меня послал на эти земли, не так давно отошедшие под твою руку, Верховный Совет Западных Держав. Входящие в него уважаемые люди велели мне передать их поздравления и восхищение той скоростью, с какой ты вознёсся из-под земли на великокняжеский престол. С какой принял ты удивительно мудрые и дальновидные решения в части негоции и политики. Твои успехи приковывают взоры многих властителей на западе. Те из них, кто решил действовать силой, уже просчитались и сурово наказаны. Те, кто не придал значения новому яркому метеору на небосводе, по молодости или недомыслию, просчитаются вот-вот. Те, кто направил меня на Русь, передали не только торжественные и громкие слова. Я наделён высочайшими полномочиями в части торговых сделок по землям от Северного моря до внутренних вод Средиземного, к западу от латинян.

То, как едва заметно дрогнул в тени неприятной усмешки уголок рта венецианца, мы со Всеславом заметили лишь потому, что глаз у нас с ним на двоих лишь чисто физиологически было два. На деле же – четыре, из которых одна пара принадлежала воину и вождю, а другая – врачу-хирургу. Тем, кому улавливать мельчайшие детали, быстро делать выводы и оперативно реагировать, знать, на роду было написано.

«А они друг дружку не больно-то любят», – задумчиво протянул Всеслав, пока торгаш важно расписывал, какие блага́ мы сможем получить со всего практически известного и населённого мира, начни работать с ним.

«Не говори-ка, княже. Но хитрый, собака. Силу чует за собой, темнит, не договаривает. Ну, мы не торопимся. И спрашивать умеем», – так же медленно отозвался я.

«Помню я, какой ты спрашивать мастак. А ещё на Ставра наговаривали», – одна из наших душ невозможным образом поёжилась внутри общего тела. Которое привычно и бровью не повело.

– Я понял, чего хотят от меня те, кто прислал тебя, Винсент, – поднял ладонь Всеслав, когда фриз начал по второму кругу рекламировать драгоценные камни и привлёкшую моё внимание камфору из земель, населённых маврами и кафрами. Как раз на том моменте, когда торгаш упомянул о жарких и умелых чернокожих наложницах. – Что с этого получу я и мой народ?

Лицо бородатого голландца чуть дрогнуло. Как, видимо, и шаблоны его мышления, и понятия о мироустройстве. Ну, это мы умеем, конечно. Вроде бы понятный и ожидаемый вопрос «а мне что за это?» сопровождался непонятным, о каком-то народе. Причём тут народ?

– О каком народе ты говоришь, Всеслав? – значительно тише и медленнее, чем только что расписывал прелести жгучих выдумщиц-рабынь, уточнил он, подтверждая нашу правоту.

– Мой, Винсент. Тот, что назвал меня своим князем, даровав мне власть. Тот, что вознёс меня из-под сырой земли на престол, равных которому нет и скоро совсем не будет, – спокойно, как маленькому ребёнку объясняя очевидные вещи, ответил великий князь.

– Ты имеешь в виду жителей Киева? – продолжая ничего не понимать, уточнил торговец. И нижнее правое веко его чуть дрогнуло. Говоря, наверное, о том, что он тоже, как один известный киногерой из моей прошлой жизни, не любил, когда чего-то не понимал.

– Нет. Я имею в виду мой народ, весь. Каждого, кто принял мою волю и исполняет её. Строит города, равных которым в мире нет, прокладывает новые торговые пути, растит детей. И народы держав, союзных моей, что приняли волю своих властителей. И делают нас, меня и каждого из них, сильнее и богаче, – объяснил Всеслав.

– Это, наверное, очень много людей, – вежливо, как ему казалось, кивнул скупой Винни. И природа взяла своё, – вряд ли мы в нашей сделке сможем учесть интересы каждого из них хоть парой кун. Да и стоит ли? Может, лучше будет прибавить несколько сотен гривен к твоей доле?

– Ты, Винсент, в Господа веруешь ли? – спросил внезапно Крут. Таким голосом, что я искренне запереживал за будущее фриза.

– Истинно так, князь. Во Христа Спасителя, в мать его, Пресвя…

– Достаточно Христа, – перебил морской демон. – Значит, на мессах бывал, Святое Писание знаешь?

– В меру скудного разума своего, – торгаш моментально преобразился в смиренного праведника. Видимо, тоже чуя неладное.

– Значит, доводилось тебе слышать, как погнал ваш Бог, который сам себе и сын и отец, пинками из храма торговцев? – Крут смены облика будто не заметил, продолжая говорить ровным голосом. В котором была слышна близкая беда.

– Святые апостолы Иоанн, Марк и Матфей оставили о том память в писанных ими текстах, – подтвердил Винсент. А к дрожи нижнего правого века добавилась трепыхавшаяся жилка на левом виске. Никогда бы не подумал, что смогу подмечать такое.

– Ваш терпеливый Бог, тот, что благословлял убивавших его, не противился злу насилием, один-единственный раз за всю свою недолгую жизнь погнал погаными тряпками со святого места людей. А знаешь, почему, Винни? – последний вопрос прозвучал вкрадчиво, как-то по-змеиному, так, что интересно стало даже мне.

– Потому, что менялы шельмовали, мухлевали, как это ещё по-русски… жульничали! – будто бы даже обрадовался торгаш. – Они давали свою цену за священные сикли*, которые нельзя было купить нигде, первосвященники велели чеканить их только в храмах. Очень выгодное решение, кстати!

* Сикль (или современный шекель) – священная храмовая валюта иудеев, единственно допустимая для любых торговых операций в храме. В древние времена был мерой веса драгоценных металлов – серебра и золота, заимствованной евреями у финикийцев. Во времена земной жизни Христа сикль серебра весом чуть более 11 граммов принимался в качестве уплаты храмовой пошлины.

– Молодец! – искренне похвалил его Крут. – За то, чтоб прийти в храм, построенный Иродом, купить тельца или голубя, отдать его жрецу, чтобы тот выпустил на алтаре кровь, а мясо сжёг, иудеи покупали у храмовых менял монетки. И отдавали их тут же слугам жрецов. Выгодное дело, правда?

– Вот и я о том! – воодушевился было торговец. А я снова вспомнил про старого корейца Кима. Он говорил, что никогда нельзя убирать руку от подбородка и разводить локти, если соперник сыплет приметными длинными ударами. Пропустишь короткий.

– Ваш Бог, Винни, был против этого! Сам! И трое его апостолов записали это! А теперь ты приходишь к властителю земли, предлагая ему деньги, которые чеканят те, кто послал тебя? Чтобы потом за них же продать ему то, в чём он не нуждается? – а вот и короткий прямой. И эффект схожий – вон как жабрами захлопал хрен голландский.

– Ты ставишь его наравне с Господом⁈ – а быстро он оклемался, однако. И сразу в ответ попёр. Держит ударчик, молодец. Да только против лома, как тот же тренер говорил…

– Я, Винсент, не стремлюсь в одном ряду с Богами стоять, – спокойный голос Чародея снова смутил фриза, заставив тут же замолчать. – Дело не в том, наравне с кем мы стоим. Дело в том, как мы это делаем и для чего. Свою цель я знаю. Она не в том, чтоб набрать побольше золота. Мой брат Крут говорил о том, что забывших заповеди, живущих не по чести и Правде, сам Христос погнал погаными тряпками. И велел делать так впредь каждому доброму христианину.

– Так ты же… – он только что руками рот не зажал, сообразив, что сейчас не самое удачное время и место для религиозных диспутов.

– Да, торговец. Я верю в своих Богов. Но тот, кому молишься ты, учил той же самой чести и той же самой Правде, какой до него учили Зороастр, Дельфийские оракулы, почитатели Кухулина или Святовита. И мне не важно, кто из них был первым, раз они говорили одно и то же.

А вот тут старый тренер, пожалуй, начал бы считать, выкидывая по одному пальцы. Это был совершенно точно нокдаун.

– А теперь скажу я, Винсент. Ты найдёшь всех славян, кого ты сам, твои люди или твои единоплеменники продали, как скотину. Ты выкупишь тех, кто сам этого захочет. И привезёшь на те земли, откуда они родом. Каждой семье выдашь гривну золотом. И по гривне – за каждого, кто до светлого дня не дожил. Когда это моё условие будет выполнено, мы продолжим разговор. А до той поры в землях моих и союзных не будет ни торговли, ни жизни выходцам из Нижних Земель. Мы потерпим без ваших тряпок, шкур и даже без соли.

– Но… Это же… Как я это сделаю? – «Семь! Восемь! Девять!»…

– Мне всё равно, Винценцо. Мне всё равно.

«Аут!» – воскликнул бы старый кореец.

Когда за озиравшимся ссутулившимся фризом закрылись двери, заговорил Николо Контарини.

– Полагаю, великий князь, мы сможем обсудить сроки, в которые корабли Светлейшей Республики доставят на твои земли твоих соплеменников?

– А вот этот мне по сердцу! – воскликнул удивлённый Крут.

– Да, не безнадёжен, – согласился Всеслав.

С венецианским купцом задержались дольше. Приглашали Глеба и Третьяка, звали и Алеся для отправки срочных телеграмм. Всё-таки, кто бы что ни говорил, но пуганая ворона гораздо более договороспособна, чем непуганая. Орды половцев, появившиеся на восточном берегу Адриатики, как чума, сразу и из ниоткуда, навели дожа и Большой Совет на вполне правильные мысли. С которыми и прибыл к нам его двоюродный брат. Он не стал сватать ни драгоценностей, ни алхимических, гностических или прочих эзотерических святынь, ни разноцветных баб. Николо вежливо интересовался, в чём именно есть потребность у князя и его народа, и не будет ли уважаемый Всеслав столь любезен, чтобы допустить на свои торжища его соплеменников и сородичей. Его венценосный кузен не претендовал на земли, отошедшие к Югославии, но был бы не против, если бы его кораблям было позволено пользоваться тамошними портами и доками.

Хотя «венценосный» – это я, конечно, по привычке так подумал. Память Всеслава содержала слышанные от кого-то рассказы о том, что за венцы носили тамошние венецианские руководители. Вспомнились и мне какие-то картины не то из Эрмитажа, не то из Третьяковки, на которых были изображены надменные старцы, явно с проблемными почками и печенью, судя по лицам и глазам. На головах у них были явно очень дорогие, но крайне странного вида колпаки с вытянутым рОгом на затылке. Пожалуй, в двадцать первом веке подобный головной убор был бы не только путёвкой в сумасшедший дом, но и прямым доказательством существования инопланетян или рептилоидов. Хотя, в покинутом мной времени и без этого парчового безобразия конспирологам хватало всякой ерунды.

С Николо расставались значительно теплее, он даже за руку попрощался с обоими князьями. Ладонь посланника была твёрдой, хоть и влажноватой. Ну да, мы с Крутом немного отошли от выбранных заранее амплуа доброго и злого тиунов-полицейских. Но, как оказалось, импровизация тоже вполне удалась. То, что говорил в одном замечательном фильме прекрасный артист-фронтовик с добрыми глазами про лучшее оружие вОра, помогло нам и на этот раз. Чародей и морской демон были предельно вежливыми, никого не убили, и даже не деформировали. Старались, как могли, в общем, и усилия их были вознаграждены. По крайней мере, Глеб смотрел на подписанную венецианским купцом грамотку с таким видом, будто в лотерею выиграл.

Глава 12
Княжеские будни

Мы перешучивались с Крутом, обкатывая, как речка камешки, отдельные моменты проведённых переговоров. Прошедших, может, и не идеально, но близко к тому. Руянин удивлял нежданной театральностью и артистизмом, в лицах изображая покинувших нас высоких посланцев. Выходило забавно. Пока за окном не заорала сойка.

Ян Немой, привычно стоявший у дверного косяка элементом интерьера, левой рукой рванул дверь на себя, а правой – швырковые ножи из нагрудной перевязи-портупеи. Два разом. Он их и метать так умел, с маху, что в мишень размером со спичечный коробок они метров с пятнадцати вбивались на расстоянии в полпальца один от другого. Постояв в напряженной позе несколько секунд, он повернулся к Вару, неуловимо сдвинувшемуся со своего поста и стоявшему теперь между нами с Крутом и открытым по тёплому времени окном. Пальцы Немого заплясали.

– Третьяк. Внук Третьяка. Высоко. Падать. Голубятня? Дышит ли? – Вар читал их «глухонемой телеграф» напряжённо, дублируя вслух и одновременно уточняя. Но мне и этого хватило.

– Дару, Лесю и Федьку в лазарет бегом! – рявкнул Всеслав так, что и на подворье, пожалуй, услышали, даже сквозь поднимавшийся шум и крики.

А сам одним движением перекатился через стол, поднырнул под рукой ставшего вдруг медленным и неловким Вара и вы́сигнул в окно.

Нет, я знал расположение построек на подворье досконально, как и князь. Но и для меня этот маршрут до лазарета оказался неожиданным. В паре метров под окном совещательного зала была довольно покатая крыша гульбища. На ней с несвойственной должности растерянностью на лицах стояли вооружённые Гнатовы, глядя за тем, как над их головами вместе с неловко задетой плечом рамой вылетал соколом великий князь Полоцкий. Но очнулись, слава Богам, быстро. И успели чуть пригасить скорость переката, в который ушёл Чародей. Этого «чуть» хватило для того, чтобы не скатиться с гульбища на утоптанную в камень землю подворья кубарем, а успеть оттолкнуться правой и сменить траекторию на более щадящую. И уже вылезая, отплёвываясь от душистого и чудесно мягкого сена, я заметил, как следом за Варом из окошка выпрыгнул и Крут Гривенич. Вар-то ладно, у него скатка за спиной с моим военно-полевым хирургическим набором. А этот-то куда, да с мечом в руке?

Но мысль о летучем руянине думалась где-то на заднем фоне, далеко. Пока мощными, долгими прыжками, будто и вовсе земли не касаясь, летел Всеслав-Чародей к крыльцу лазарета. А я смотрел по сторонам и под ноги.

Старый Третьяк сидел посреди двора, чего себе не позволял, наверное, будучи даже сопливым мальцом. Он, как говорила Всеславова память с самых детских лет, никогда без дела на одном месте не задерживался. А сейчас вот смотрел в одну точку остановившимися глазами. И губы синие. Не инфаркт бы, вот не ко времени-то! Но к нему уже спешил Федос, растягивая на бегу торбу с нашитым красным крестом. Да, я и тут ввёл привычную мне маркировку. И кресты те на сумках, повозках или нарукавных повязках люди уже провожали почтительными взглядами. Инок Феодосий, лучший, пожалуй, терапевт на сотни вёрст вокруг, уже одной рукой оттягивал веко Третьяка, а другой ловил пульс на сонной, когда я влетел в распахнутые двери лазарета.

Крови по пути было мало, считанные капли. На столе, где лежал Званко, белоголовый малыш лет восьми, чуть больше. Потому что открытые переломы обеих ног и одной руки бескровными не бывают. Но губы чистые, хоть и бледные до синевы. И дышит сам. Хоть и слабо. Но пока живой. Значит, есть шансы и этого у костлявой отыграть.

– Что делать? – Дара дышала тяжело, натягивая халат. Не на таких сроках бегом бегать, не подумал я что-то.

– Леся, обезбол по весу, – у неё рука лёгкая, внутривенные выходят, как бы не лучше, чем у меня. – Федь, с трубкой рядом будь. Забудет, как дышать – поможешь. Свена сюда. Сказать: «кольца, спицы и проволоку». Вставай в головах, Дарён. Не успеет снадобье помочь – напоёшь Звану колыбельную. Как ты?

– Хорошо всё. Напугал ты. Голосина такой, будто весь Полоцк разом помирать взялся, – успокаивается, вроде, хоть и волнуется сильно, слышно по голосу.

– Дай я спробую, матушка-княгиня, – Леська вытянула из вены мальчишки иглу. Непривычно видеть непрозрачные шприцы, конечно, но с насечкой на поршне лишнего не наберёшь, а стучать по корпусу, выгоняя возможные невидимые пузырьки, все уже приучились.

– А и вправду, сядь посиди, мать, дай дочке поучиться. Да гляди, чтоб не напутала чего, – согласился я, срезая лишние тряпки. Был бы поменьше – в рубашонке бы бегал, её распороть да стянуть, а тут и порточки уже, и косоворотка, как у взрослого. Очень он гордился, что дед к работе в терема́х допускать начал, по пятам за ним ходил, всё запоминал. Толковый паренёк.

– Не помешаю ли, друже? – голос Крута был напряжённым, но ровным. Такой семь вёрст промчит волчьим скоком – не запыхается.

– Меч только спрячь, да халат вон накинь. Тут враг другой, от него большим мечом не отмахаться, – ответил я, не оборачиваясь. Дерьмовые переломы, осколков много. Но получше минно-взрывных травм, конечно.

«Да что ж ты за страсти-то такие показываешь каждый раз!» – охнул внутри Всеслав.

«Чем богаты. Это ты ещё молодец, что не поехал на Александровой Пади смотреть, куда Лешко бочонки те с громовиком сбрасывал. Спал бы плохо, если б спал вообще», – отозвался я, осматривая правую ногу. Повёрнутую под неправильным, неестественным и от этого неприятным углом.

«Мне и того, что с той мели видно было, хватило. Руки-ноги-головы вразлёт. Как вы выжили-то в своём грядущем?» – он обычно менее общительный в таких ситуациях. Проняло, видать.

«С трудом. Не мешай!» – буркнул я. И Чародей внутри притих.

Когда сводил осколки-отломки, Званко не ко времени очнулся. И заорал пронзительно, хрипло, страшно, как восьмилетним не следовало. Да никому не следовало бы, если по-хорошему. Но случалось. У стены кашлянул и переступил с ноги на ногу Крут. И тут же запела Леся. А с лавки, куда присела так, чтобы не заслонять свет из окошка, подключилась и Дарёна. Они, видимо, как-то приловчились петь на два голоса так, чтобы и остальных не «рубило», и эффект был лучше: мальчонка затих буквально на третьем слове.

В дверь, пыхтя и отдуваясь, влез Свен.

– Батюшка-князь, тут всё, как раз отварил, горячие ещё! – выпалил он.

Мелькнула тень справа, и Ян Немой начал раскладывать на тряпице приставного столика серебро: кольца с защёлкивающимся замко́м, спицы и проволоку, нарубленную и мотка́ми.

За окном уже стояли красно-синие сумерки, когда я отошёл от стола и со слышимым хрустом потянулся, выпрямляя спину.

– С маковым настоем не части, лучше Лесю вон покличь, – велел я Феодосию, размываясь.

– А я тут останусь, присмотрю, – тут же отозвалась названая дочь. Они с Дарёной пели ещё дважды, и я прямо по перевязанным сосудам своими глазами видел, как утихал пульс, вскинутый было лютой болью.

– Ещё лучше. Завтра приду, гляну. Если ладно всё пойдёт, к осени на ноги встанет, а по зиме и на коньки, как мечтал. Свен, скуёшь конёчки ему? – усталость, которую привычно не замечал, оперируя, навалилась так, что аж к полу гнула. Как всегда.

– Две дюжины готовы уж, княже. Ратники натащили железа латинского, для сынков да для себя заказывали. Излишки забирать отказались, велели про запас наделать для ребят, кому купить не под силу, – прогудел кузнец, смущённо.

Во как. Железо, стоившее прилично, забирать не стали, на спортшколу да хоккейную секцию пожертвовали. Ледняную то есть, да. Неплохо живут войска, не бедствуют. Хотя, с той Пади, наверное, до сих пор кошками-якорями со дна трофеи достают.

«Ага. И раков. С собаку размером», – не удержался Всеслав.

– Вот и хорошо. И ребятки при деле, и добро не пропало. Пошли на воздух уже. Феодосий, что там с Третьяком?

– Грудь запекло, да, вроде как, оту́добел с настоя лекарского, – отозвался монах, бережно убирая не пригодившийся инвентарь.

– Тоже хорошо. Я б, признаться, тоже чего-нибудь лекарского принял, – кивнул князь, занявший моё-своё место и ощутив всю прелесть работы хирурга, продлившейся едва ли не полдня.

– Так там, поди, Домна на крыльце опять, с подносом своим, – подал голос Вар. И сглотнул. Ассистентам тоже тяжело, конечно. – У ней как чуйка на это дело. Не баба, а хорт ловчий.

– Гляди, ей об том не ляпни, – сварливо, но точно в шутку сказала великая княгиня, – а то и тебя тряпкой отходит. Будешь нетопырь шлёпанный…

За этими мирными беседами вышли на двор.

Вар оказался прав. Перед крыльцом стоял складной столец и хитрые кресла-шезлонги, которые тут называли «киевскими» или «Всеславовыми». А зав столовой и впрямь стояла прямо возле ступенек с неизменным подносом. За моим плечом хмыкнул Крут. Не то в очередной раз поразившись тому, что тут все сплошь колдуны, через стенку видящие да грядущее читающие наперёд, не то отметив, как хорошо смотрелась статная Домна в закатных лучах. А чего? Почему бы морскому демону и не быть чуточку романтиком?

– Храни тебя Боги, Всеславушка! – раздалось справа, и в ноги князю рухнул ключник, обхватив руками сафьяновые Чародеевы сапоги.

Вот те на. Лет тридцать с большим гаком так не называл, кажется. С той самой поры, как они, отец, Третьяк и отцов воевода Борислав, посадили маленького княжича «на́ конь». С той поры мальчик считался отроком и спрос с него был другой. Кого а семь лет сажали, кого в десять. Сыновей княжьих обычно раньше. Всеслав сел не то а три, не то в четыре года.

Судя по румяному лицу и характерному аромату, помирать от инфаркта в ближайшее время ключник не планировал. А глядя на то, как внимательно принялась изучать тёмное вечернее небо Домна, можно было предположить с уверенностью, кто именно так успешно реанимировал деда.

– Встань, Третьяк, не срамись при гостях, и меня не срами, – смутился Чародей.

– Не встану! Руки да ноги лобызать, пыль под сапогами… С того света вынул Званко, с-под носу у Мары-Марьяны увёл! Я ж видал, как он грянулся! Ох, как вспомню – сердце заходится, – зачастил путано ключник. И вправду порываясь прижаться к сапогу.

– Так! А ну, отставить блажить! Ты муж смысленный, лета́ми убелённый, или баба со взвозу⁈ – гаркнул вовсе растерявшийся великий князь. – Усадить отцова товарища одесную меня да чарку ему полную, чтоб за здравие внука и скорейшее избавление от недуга выпил!

Вар с Немым оторвали вклещившегося было в княжью обувь ключника, а Домна ухитрилась, не качнув подносом, набулькать из фляги в кубок для морсу. В большой. Деда усадили на кресло и дали испить. Ударная доза своё дело сделала: пустую чарку Ян принял из ослабевших рук.

– Княже, притомился дядька Третьяк. Дозволь в ложницу проводить его? – спокойно спросил Вар, придерживая сползавшего с сидения ключника, словно сделавшегося студенистым.

– Дозволяю! – важно кивнул Всеслав, глядя, как деда бережно уносят одни крепкие руки, и передают в другие, ещё крепче. Вавила, тот самый здоровяк из Ждановых, взял ключника на ручки и бережно унёс в сторону терема, только что не покачивая убаюкивающе и колыбельную не напевая.

– Доберусь я до этого Антония, ей-Богу, доберусь! Чего он опять взялся в настойки свои сыпать? Грибы, не иначе! Он, пень печорский, в них тот ещё знаток, – с неискренним недовольством бурчал Чародей, усаживаясь. – Ну, други и подруги, за здравие Звана, сына Первушина, внука Третьякова!

На вечерней прохладе оказалось так хорошо и душевно, что в терем решили не ходить. Домна отошла было куда-то, но вскоре вернулась со Ждановыми, что несли пару столов и лавки к ним. Подтянулись и Гнат с Яробоем, Крутовым воеводой, и сотники, и Буривой с отцом Иваном. Дарёна, пошептав мужу, чтоб долго не гулял, поклонилась гостям, пожелала доброго вечера и ушла с Домной в терем.

– Я-то сперва думал – сын его, – рассказывал патриарху морской демон, оживлённо жестикулируя. Но умудряясь как-то не проливать из зажатого в пальцах лафитничка ни капли. – Моргнуть же не успел, махом всё вышло. Только что парни друг с дружкой переговаривались, один вслух, другой на пальцах, и тут – бах!

И тут не оплошал князь руянский, точно под усы себе рюмку намахнул, хрумкнул капустным листком, и продолжил:

– Только что с великим князем сидел рука об руку, а тут через стол тень серая, прыг – и в окно, да вместе с рамой! Я и решил, что родной ему парнишка-то.

– А у нас, княже, чужих-то нету теперь. И раньше редко случалось, чтоб детки без родни да без пригляду оставались, а теперь и вовсе ни единого. При церквах да храмах моих, в лесах да кущах Буривоевых, – отец Иван уважительно кивнул на жевавшего и слушавшего великого волхва, – для сирот да стариков приюты устроены. Поперву-то с князя-батюшки личной казны содержались, а нынче уж и потраченное вернули, да в прибыток вышли. А вроде бы – старые да малые?

– Про ратников резных знаю, как же, – кивнул с улыбкой Крут. – Мои меньши́е только что усы не повыдергнули мне, прознав, куда пойду: «привези, тятя, дружинных Всеславовых! У меня мечника нету, а у Гуньки есть! А мне конника, на лошадке!».

При воспоминании о детях лицо его посветлело.

– Алесь, проследи, чтоб собрали по дружине княжичам. Сколь малы́х-то у тебя, друже? – уточнил Всеслав.

– Трое, – улыбнулся ещё шире Крут. – Старшие два уже с большими, с настоящими играют, а этим пока для науки и деревянные сгодятся. Спасибо за подарок, к нам редко доплывают, по случаю собирал вот им.

– Не на чем, брат, не на чем. Родня же, не чужие люди. А то гляди, выстроишь своих завтра, Леська моя их на бересте намалюет, глядишь, к отъезду и свою дружину деревянную заберёшь у мастеров? Справа-то у нас хоть и не сильно, а разная. Да вон знаков солнечных ваших им на щитах вырежут. Думаю, красиво получится, – предложил великий князь.

– Ловко придумал! А я к тем мастерам, если позволишь, своих пару-тройку пришлю, чтоб умение перенять.

– О чём разговор? Алесь, предупреди Кондрата, чтоб помог родичам.

– Кой пёс его на голубятню-то понёс? – этот вопрос интересовал Всеслава весь день, а узнать довелось только ближе к ночи.

– Да он с малолетства за ними глядеть любил. А как дед с собой брать стал да к делу приставил, сам вызвался водицу да зерно им носить. Пыхтит, бывало, а бадейку тащит. Поставит, передохнёт маленько – и дальше. Настырный, – с нежданной теплотой отозвался Вар. И Немой кивнул согласно.

– Я гляжу, у тебя тут от ма́ла до вели́ка всяк при деле, друже, – задумчиво проговорил Крут. – Яробой вон говорил, один из наших шуганул было мальцов-огольцов от конюшни, так те вмиг ножики повыхватывали, да будто на глазах их чуть не втрое больше стало. Насилу какой-то убогий унял волчат твоих. Но, говорили, на диво быстро. Только промычал что-то да, вроде, щёлкнул – и пусто вокруг, как сквозь землю провалились.

– Ты дай знать своим, чтоб того убогого, наставника Кузьму, не обижали. Он ребятишек справно учит, они в нём души не чают. Давеча один ратник из далёких земель толкнул его по незнанию. Так ребятки всю их дружину в ножи взяли да едва на окрошку не пустили. Хорошо, Кузька вовремя щёлкнуть успел. А то объясняй потом их царю, куда детишки его дружинных заиграли. А там народ горячий, – Всеслав говорил неторопливо, расслабленно. Но что-то в Варовых словах не давало ему покоя. Цеплялось, тревожило, как камешек в сапоге.

– Южане? – с пониманием кивнул Крут.