Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 204 страниц)

Глава 17
Вот это новости

А за день до первого в истории Руси суперфинала чемпионата по ледне́ случилось вот что.

– Живы все? – спросил Всеслав на ходу, через плечо, у Гната, шагая широко и быстро по тёмному коридору к гриднице, где уже дожидались вождя сотники и советники.

– Вроде да, – отозвался тот. – Мы с Алесем все головы сломали, пока переводили. Раненые, пишут, есть. И рука на весточке не Кузькина. Видать, и он ранен.

Кузьма, ратник Рысьиной сотни, в моём времени числился бы радистом-связистом. Кроме обычного для Гнатовых злодеев виртуозного владения всем, что рубило, кололо, резало и метало стрелы, он ещё обладал каллиграфическим почерком и на клочке светлого невесомого шёлка при помощи ту́ши или крови мог написать целую поэму. Всего же грамотных среди нетопырей было больше, чем у кавалерии, стрелков и копейщиков вместе взятых. Если рука была не Кузьмы, то оставалось только надеяться, что радист жив и просто ранен.

– Важное что? – уже почти у самой двери задал второй вопрос князь.

– Краков, говорят, осадили, – хмуро, нехотя и вроде бы даже чуть смущённо отозвался воевода.

– Че-е-его-о-о⁈ – уже открыв дверь, Чародей всем телом обернулся, уставившись на друга. Который, кажется, втянул голову в плечи.

– Ну, говорил же – растреплет! Не держится вода, – прозвучал из-за спины князя хриплый и недовольный голос Ставра.

До своего места Всеслав шёл, изо всех сил стараясь не сорваться и сохранить хоть каплю здравомыслия. От него, севшего на лавку, патриарх и Буривой отодвинулись в разные стороны. Как с пути шаровой молнии или бешеной собаки.

«Носом, друже, дыши. Остуди голову чуть. Поможет» – предложил я. А чего ещё оставалось? Князь засопел, но стало ещё хуже. Теперь он напоминал готовившегося броситься в атаку тура или зубра, только что землю копытом не рыл. «Дай-ка я начну, пожалуй» – предложилось как-то само собой. И Чародей отступил. И «из-за спины» моей послышались обрывки его рыка, от парламентских выражений далёкого страшно.

– Ну, что тут у нас? – вполне светским тоном осведомился я, случайно выдав «фирменную» фразу моего учителя-академика, с которой он всегда подходил к операционному столу. И его же «коронный» жест, когда он чуть хищно шевелил поднятыми пальцами в стерильных перчатках. Пока ещё чистых.

Над столом повисла полная тишина, в которой Алесь на правах начальника дальней связи передал мне аккуратно сложенную тряпочку. А Буривой понимающе и удовлетворённо кивнул, будто давая понять, что появление Врача не прозевал он один.

Закорючки, буквы и пиктограммки «расшифровывались», благодаря Всеславовой памяти, как по волшебству, представая перед моим внутренним взором чем-то похожим на привычную по прошлой жизни полоску телеграммы: сокращения, «ЗПТ», «ТЧК» и чуть прыгавшие строчки машинописного текста. Но пониманию эта дивная метаморфоза не способствовала ничуть. Потому что шифровка гласила примерно следующее: «Живы. 5 ран. Взяли 4. 1 Одер, 1 Припять, 2 Дунай. Взяли Ратибор и Оломоуц. Древ. осад. Краков».

Князь перечитал строчки ещё два раза, медленно. А потом подвинул ближе к себе шкуру с картой. Отец Иван, патриарх Всея Руси, взял со светца-подсвечника для лучины тонкую длинную щепку, одну из тех, что лежали там про запас, и молча указал три точки. Оломоуц, Ратибор и Краков. А потом, верно истолковав чуть поднявшуюся бровь Чародея, отметил и реки. Нарисованные тем же углём, что и дороги с условными границами, нитки водных артерий терялись на карте среди прочих линий и пометок. Всеслав отломил кусок от ещё одной лучины и промерил расстояния. От Киева до Кракова почти восемьсот вёрст по прямой. От Кракова до Ратибора – сто с гаком. До Оломоуца все двести. До По́женя-Братиславы – триста. Это если по прямой. По рекам, речкам, лесам и перелесочкам – даже думать не хотелось. И курвиметра, чтоб измерить расстояние не палкой и не пальцами, как-то под рукой не находилось.

Выходило, что группа диверсантов выполнила задачу, перехватив папские гостинцы. С количеством было непонятно: не то четыре раза по столько, сколько взяли у свеев, не то просто четыре, и неизвестно чего – возов, саней, телег, сундуков? Захваченный груз поделили, резонно решив, что хранить все яйца в одной штанине опрометчиво, и отправили домой тремя разными маршрутами, по рекам. Труднообъяснимым мимоходом захватив крупные города на землях польской Силезии и чешской Моравии в полутора сотнях километров от Братиславы. Между которыми тоже сотня вёрст. Двумя десятками ратников. И Краков ещё этот, мать-то…

Картина выходила – нарочно не придумаешь. Три внеплановых конфликта в двух странах, одна из которых и без того миролюбием не отличалась, вечно норовя по-пански отхватить побольше и самого лакомого. Жутко негодуя, получая по преисполненным шляхетским и магнатским гонором мордам. Но регулярно утираясь и пробуя снова и снова, с тем самым бараньим упрямством, которому можно было бы поискать применение и получше. Папу, надо полагать, тоже обнесли, не стесняясь. Эх, жаль, никак не понять из шифровки, чего же именно там «четыре»! Да, с такими показательными выступлениями появлялись и неуклонно росли серьёзные шансы дождаться злых гостей с закатной стороны уже зимой. Это беспокоило всерьёз. А ещё где-то, чёрт его знает где, находились пятеро раненых бойцов. Наших, русских ребят, на чужих землях. А я даже о характере тех ранений ничего не знал. Это злило. Очень.

«Давай-ка, Врач, я теперь. Отошёл чуть, вроде» – «подошёл ближе» князь. И я с радостью «отступил ему за плечо».

– Кто велел древлянам идти следом? – от голоса Чародея, обманчиво-спокойного, потянуло сыростью и холодком, как из свежевыкопанной могилы. И что означало «древ», которое «осад. Краков», он понял быстрее меня.

Буривой со Ставром тут же одновременно повернули головы в разные стороны, лишь бы не пересечься со Всеславом взглядами. И лица натянули совершенно, абсолютно равнодушные, с лёгким даже каким-то интересом, вроде как: «а вот действительно, какая же это падла влезла в княжий план, не спросивши⁈». И тем самым выдали себя с головами.

– Ставр! – а теперь в голосе князя звучал булат. Очень острый и очень отчётливо. – Сколько воев у древлян?

Вопрос был задан, когда безногий любитель и знаток правил ледни́ не выдержал и покосился-таки на вождя. И примёрз к серо-зелёной бездне его глаз. И мгновенно понял, что врать и отпираться – вообще не вариант.

– Триста рыл, – буркнул он в ответ, основательно прокашлявшись. Потому что ответить получилось только с третьего раза. Первые два вышли хрипом и сипением, как из крана, в котором не было воды.

– Чего ещё я не знаю, Буривой? – облегчённый вздох Ставра, когда взгляд Чародея перешёл на волхва, слышали все.

– Лютичи сговорились с венедами и ваграми. Мало их, но злые на Генриха. Слави́ны и поморяне с ними. Отрежут Болеслава от моря. И императора тоже, – этот ничего не скрывал и не отпирался. И, кажется, пребывал в полнейшей уверенности в том, что его план был лучше и разумнее.

– Ты знаешь, сколько сейчас легионов у Генриха, и где они, каждый из них? – с трудом сдерживая разгоравшуюся ярость, спросил Всеслав у одноглазого стратега.

– А причём… – начал было Буривой, но замолчал, увидев в глазах Чародея что-то очень неприятное. Похожее на мучительную бесславную смерть. Долгую.

– При том, волхв, что за недавнее краткое время неизвестная сила начала и продолжает бесстрашно и безнаказанно грабить римские караваны на чужих землях. И в это же время начинают двигаться и сбиваться в стаи племена язычников. И обещают со временем стать сильным противником, с которой придётся считаться. Особенно если подумать, что добро папское теперь не у ромеев и болгар, а у северян, здесь, под боком у Генриха. – голос князя был лишён эмоций. Только чуть глуховат. Потому что ярость, бесполезная, но неуёмная, перехватывала горло.

– Цель, волхв, была в том, чтобы рассорить окончательно папу и императора. А не в том, чтоб влезть на гору и орать, размахивая над головой красным плащом-корзном: это мы, мы вам насовали! Мы тут! Не ждите, пока мы вашим богатствам правильное применение найдём да промеж собой сговоримся покрепче. Давайте нас прямо сейчас всех вырежем, не дожидаясь, когда мы к вам под стены подойдём в силах тяжких!

Буривой открывал и закрывал рот. Ставр не сводил с него вытаращенных глаз. Дедко Яр прикрыл лицо ладонями.

– Рано, волхв. Рано. Года на два ты вперёд прыгнул, кудесник. Да туда встал, где пока ни лёд крепкий не намёрз, ни гати широкой мы настелить не успели. Вода под тобой и топь чёрная. И нас всех за собой потянул.

Чародей наконец-то моргнул, впервые, кажется, с того времени, как зашёл в гридницу. Поняв, что смысла в том, чтобы прожигать Буривоя взглядом, тыкать носом великого волхва в его ошибки, нет никакого. От этого не поедут быстрее сани с римской данью и не поправятся раненые. И легионы вражьи не исчезнут, как туман поутру. Хотя очень хотелось бы, конечно.

– Алесь. Сейчас же весть Третьяку в Полоцк. Пусть грузит серебро и шлёт латгалам. Янко, есть люди в Полоцке, что письмом вашим владеют, навя́жут узлов правильно, не ошибившись? – Всеслав не сводил глаз с карты, будто опасаясь, чтоб не убить кого взглядом нечаянно.

– Есть, княже, – протяжно отозвался сотник стрелков. Тоже заметно севшим голосом.

– Пусть свяжут… тьфу ты, пусть передадут, что Всеслав-волк ждёт своих людей, что вскоре пойдут к устью Двины от устья Одера. И если выйдет удача, что воины твоего народа встретят их по дороге и проводят до Полоцка, князь будет благодарен. Очень. Да, Алесь? – повернулся Чародей к радисту-кавалеристу.

– А сколько серебра-то грузить, княже? – уточнил тот, заметно робея.

– Сани, – ответил Чародей, продолжая глядеть на береговую линию моря от Одера до Двины.

– Какие сани? – растерялся Алесь.

– Обычные, грузовые, какие купцы да обозы санным поездом пускают. Сколь поместится – столь пусть и отправляет. Да тройку пусть запряжёт, с заводными! Нет времени! – рубанул по воздуху ладонью князь.

Сотники и советники смотрели на него во все глаза. Может, и не вполне понимая задумку, но теперь уж точно готовясь исполнить приказ без отсебятины. Вид бледного Буривоя наводил на правильные мысли.

– Ставр, – продолжил Всеслав без паузы, – есть ли люди верные среди ятвягов и западнее, кто там?

– Есть, – мгновенно отозвался ветеран-инвалид. – Там земли мазовшан, вислян и волынян к югу, но те уже к древлянам ближе.

– Волыняне под рукой Турова сейчас? – коротко уточнил Чародей.

– Да под Киевом, вернее сказать. С той поры, как Злобный Хромец Ярослав Туров-град приму́чил. И радости им с того – как древлянам, – пояснил обстановку безногий.

– Всем им ве́сти: великий князь киевский и полоцкий Всеслав в гости зовёт. Говорить о том, кто в чьих землях хозяином будет. Кому помощь нужна да поддержка, когда и какие. А про дань да про жадность мою пусть у тех же древлян спросят. Передай, идёт санный поезд по Припяти их землями с людьми моими верными, да висят на плечах у них псы римские и германские. Кто моим поможет – большой подарок мне сделает, а я добро помню.

Князь говорил, будто ответную телеграмму диктовал на почтамте. И до мнения работников почты, принимавших текст сообщения, как и до цены отправления средневековой «сверхмолнии» ему не было ни малейшего дела.

– Гнат, проследи, чтобы завтра, когда дочку ханскую врачевать станем с Дарёной, Байгар при Шарукане был. Важно это, друже, – Всеслав потёр глаза, что после Одера и Припяти пробежались и по Дунаю.

– Сделаю, Слав. Надо будет – на руках принесу в лазарет, – твёрдо кивнул друг.

– Не надо на руках. И силком не надо, потому тебя прошу, а не Ждана вон. Он мне там целый нужен, не мятый и при памяти, – Чародей впервые за весь разговор позволил себе улыбку, не похожую на волчий оскал.

Сотник громил-богатырей, сам человек весьма крупный, заметный, несмело улыбнулся в ответ, поняв, что это была просто шутка.

Утром отчитались об отправке приказов в Полоцк и на земли самых западных из восточных славян Алесь и Ставр. Отец Иван посетовал, что помочь не вышло – не было в нужных краях нужных людей у Русской православной церкви. Пока не было.

Чародей велел Ставру передать древлянам, чтоб постояли вокруг Кракова день-два-три, пока не надоест или не подтянут ляхи подмогу, а потом отходить врассыпную. Их, пусть и крупных, в лесу поодиночке ловить – как с медведями в прятки-салочки играть. Вот пусть Болеславовы и поиграют, раз им охота.

Для ятвягов, при разговорах о которых у Яна Немого, несмотря на всю тренированную выдержку, второй день дёргался шрам на щеке, полетела или поскакала вдогонку вторая весть, контрольная, чтобы прибыть чуть позже первого зова: помощь князю-волку в этом деле перевесит все грехи прошлого. Пояснял Всеслав, вроде как, всем в комнате сразу, никого не выделяя особенно, рассказывая о том, что мёртвых не воскресить, искалеченных не исцелить, нога или рука вырасти заново не смогут. А вот дети, что не будут в своих играх «убивать» ближайших соседей, называя их, повторяя за старшими, самыми последними словами – могут. И вырастут, если всё удастся сделать так, как задумано. К концу этого безадресного объяснения щека Немого перестала плясать, и брови от переносицы чуть отошли. И это было очень важно, и очень нелегко.

На Буривоя смотреть было страшно и тревожно. Ясно читалось, что верховный волхв не спал ни минуты, не единожды передумав и пережив разговор вчерашней ночи. И воспоминания о том были не из приятных.

– Не казнись, волхв, – уже выходя на тренировку, задержался рядом с его сгорбленной спиной и опущенными скорбно плечами Чародей. – В том нет проку, нет пользы, и уж точно чести никакой нет. Ты привык с племенами соседними речи вести́ да наказы давать. И враги у тебя были простые и понятные: князья, от жадности слепые, которыми другие руки водили, хитрые, многоопытные. Теперь всё иначе. Границы, что я им на карте обозначил и с монахом-латинянином передал, конечно, сильно навырост нарисованы, не на пять и даже не на десять зим вперёд. Это цель дальняя, и путь к ней долог и труден. И ошибок, страшных, дорогих, оплаченных жизнями русскими, много на нём можно допустить. Думай лучше о том, что такую же, чтоб мою задумку хотеть сделать лучше, да чуть всё не испортить, никто больше не сделает. Ты сам первый и не позволишь. Так?

Волхв поднял глаза на князя. И боль в них сменялась удивлением и надеждой.

– Так, Всеслав. Благодарствую… за науку… и за доверие твои. Ваши, – еле слышно отозвался Буривой. И склонил голову.

Про эти новости знали считанные единицы. Князь внимательно и убедительно, как прекрасно умел, пояснил ещё ночью: цена этим знаниям несказанно велика. Золото и серебро, меха и каменья – брызги, не стоившие и упоминания. А вот два десятка жизней русов-героев, каждый из которых годами учился-готовился и опыта нужного, редкого, имел в достатке таком, что как бы не сотни один стоил – это не просто дорого. Это бесценно. И когда Чародей узнает – а он узнает непременно – от кого прошла молва, из-за которой вышло хоть единому ратнику живым до дома не добраться – этот кто-то сразу же станет князю-оборотню врагом. А они живут недолго и очень нервно, а вот умирают медленно и очень плохо.

Даже Дарёне, что начала было выспрашивать вчера, дождавшись, всё-таки, мужа, ничего не рассказал Всеслав.

– Прости, ладушка, не буду говорить. Знаешь, как, бывает, говорят: лишние уши. Тут, в этот именно раз, счёт идёт не на лишние, а на все вообще. Слишком цена велика, мужикам сказал, и тебе повторю. Да и сглазить боюсь, хоть ты и не глазливая у меня, – Чародей говорил тихо, чтобы не потревожить сына. У Рогволда резались клыки, и спал он третью ночь беспокойно. Как и они с женой.

– Не буду допытываться, Всеславушка. Ты, верно, лучше знаешь, что делаешь. Если не ты – то никто точно ничего сладить не сможет. Как скажешь, любый мой, – она поцеловала мужа и почти сразу заснула, пристроив щёку ему на грудь. На тот самый шрам от копья, появившийся тогда же, когда и я в этом мире. Всеслав глубоко вздохнул – и тоже уснул.

Мы с князем за привычным столом над кроватью снова и снова «пробегались» по плану, но найти, как и чем ещё его можно было улучшить, не получалось. Оставалось только ждать. То, чего так не любили ни он, ни я.

Глава 18
Уникальные операции

Оставив игроков-ледняков и дорогих гостей с патриархом и боярами, мы с Дарёной направились в лазарет. Домна уверяла, что они с Агафьей присмотрят за Рогволдом, который сегодня был значительно веселее. Грачова жена наморозила лёд с мёдом и отварами мяты и ромашки, заворачивала колотые кусочки в чистую холстину и давала сыну. Ему и вкусно было, и боль отступала.

В лазарете оставалось человек пять после той чёртовой метели. И двое из них – те самые ампутанты, старуха и мальчонка. У бабки был Свен, они с Фомой и ещё каким-то мужиком опробовали стул со спинкой и колёсами, вроде тележных, но полегче. Ясно, что по лестницам и крытым досками улицам не покататься, но в избе – вполне. Старуха, закусив губу, тренировалась одновременно двигать колёса в разные стороны, чтобы разворачиваться на месте, но никак не могла перестать путаться в руках. Судя по лицам мастеров, их выдержка была на исходе.

– Гляди, мать, – не удержавшись, влез я, – ты ж когда корову доишь, и вниз тянешь, и вверх рукой ведёшь, чтоб молоко-то набраться успевало?

Баба Люба, Любава Мирославовна, просившая испуганно князя не величать её по батюшке, оторопело кивнула головой.

– Ну так представь, что одно колесо – одна титька, а другое – вторая. Тянешь обе – назад едешь, толкаешь – вперёд. А если левую к себе, а правую от себя – влево и повернёшься. Ну-ка пробуй?

Старуха автоматически сделала то, о чём говорил ей князь, чуть помогая себе гипнозом, и развернулась на месте, да так споро, что наехала Фоме на ногу и едва не выпала из кресла.

– Во, молодцом, баба Люба! Давай, старайся потихоньку. Да мастеров не калечь мне, штучные они у меня, рукодельники, – Всеслав в шутку погрозил бабке пальцем, уже выходя из горницы-палаты. Вслед ему смотрели четыре пары обалделых глаз.

С мальчишкой было проще. У него и культя подживала гораздо быстрее, всё-таки не дед дряхлый, и ходил он вполне себе сам. А то, что рубаху натянуть или валенок придержать теперь выходило только одной рукой, так это привыкнет. С ложкой-то уже наловчился, переучившись с правой, которой не было, на оставшуюся левую. Значит, и с остальным справится. Главное, что жив остался. Как и многие тогда.

Дойдя до палаты с Аксулу, кивнул Гнату и Немому, что дожидались у дверей. Других ассистентов у меня пока не было. Ученики были, но твёрдостью ни рук, ни характера похвастаться пока не могли. А оперировать дочь главы соседнего государства, отвлекаясь на падающих в обмороки помощников мне никак не улыбалось.

– Готовы, други? – улыбнулся им князь.

– Тут изготовишься, пожалуй, – недовольно отозвался Рысь. – Ты ж сейчас опять начнёшь живых людей ножами резать, а нам отвечай потом всем, кто спросит, что ты то, что отхватил у них, не сожрал потом!

Ян аж с ноги на ногу переступил от неожиданности и на друга посмотрел очень выразительно. Было видно, что в курсе этого экспромта он не был.

– А коли и скажешь, что сожрал, беды не будет, – легко отозвалась Дарёна. – И сам, скажи, отведал. Будут и про тебя, как про нас, сказки рассказывать: одна на помеле летает, второй волком оборачивается и народ режет, что овец, а ты следом подъедаешь!

Да, за словом в карман не лезла точно. Прямо как моя жена! Правда, тут и карманов пока не выдумали. Жуткая гримаса, что заменяла Немому усмешку, дала понять, что он в этой шуточной дуэли целиком на стороне матушки-княгини. Улыбнулся и Гнат, широко и по-доброму. Так в двери и вошли.

Там, кажется, пахло паникой. Холодный кислый «испуганный» пот и вправду имеет свой запах, отличающийся от «рабочего», после труда в поле или тренажёрном зале, или «больного», когда пациент мечется в жару.

Шарукан и Байгар сидели на лавке возле стены. Аксулу, уже переодетая в чистую и «прожаренную» в парной рубаху, сидела на столе, не решаясь лечь. Страшно, понятное дело.

– Ну, девица-красавица, смотри, – начал я. Объяснить пациенту хотя бы примерно ход операции очень важно. Он и причастным себя чувствовать начинает, и страха становится чуть меньше. Когда врач спокойным и уверенным тоном говорит самые, казалось бы, невероятные вещи, в них начинаешь верить. А если больной верит в благополучный исход – это, считай, половина дела.

Я рассказал, что под кожей у неё скорее всего вырос веред или чирей, как тут называли фурункулы. А потом стал расти дальше. Разросся до такого размера, что перекрыл один глаз полностью, и уже почти скрыл второй. Нужно раскрыть кожу, вынуть веред и закрыть кожу обратно. Это не страшно и не очень сложно, если умеючи. В том, что более умелых врачей, чем я, не имелось ни в округе, ни в ближайшем времени, на столетия вперёд, у меня никаких сомнений не было. И это чувствовали все, по голосу, по интонации, по чему-то необъяснимому, но очень важному в таких ситуациях. Когда так нужно и важно, чтобы был кто-то, совершенно, полностью уверенный в своих силах, знаниях и навыках.

– Сырчан говорил, что ты самый лучший лекарь, Всеслав. И дедушка Ясинь тоже так говорил, – дрожавшим, но без слёз, голосом произнесла Аксулу.

– С ними тогда сложнее всё было гораздо. Боги помогли, без их помощи могло бы всё гораздо печальнее сложиться, – не стал врать я.

– Великий Тенгри не помогает лентяям и неумехам, как говорят дедушка и папа, – половина её голубого глаза, еле заметная меж почти сошедшихся век, горела надеждой. Это воодушевляло.

– Твои родные – мудрые и опытные. Я не буду с ними спорить. Не люблю спорить, когда меня хвалят, – я напоказ горделиво вскинул голову. Смех, раздавшийся в палате, разогнал страх. Всегда так бывает.

Всё-таки прав был тот, кто сказал, что прослушать о ходе операции и пронаблюдать его – два принципиально разных действия, события даже, можно сказать. Тут вышло в полном соответствии со студенческой и врачебной мудростью.

Когда Дарёна запела и голос её обрёл глубину и будто бы завибрировал, Шарукан отнёсся к этому, как к чему-то обыкновенному. Вроде как, один раз я это чудо уже видел, теперь удивляйте чем-нибудь новеньким. Я же каждый раз восхищался этим её умением. А вернее сказать, талантом. Умение можно разобрать, изучить и повторить. На талант можно только смотреть с искренним восторгом. Именно так, кстати, смотрел на княгиню Байгар. Правда, принимая во внимание его службу, скорее думал о том, чем такие таланты могут быть опасны его хану и Великой степи, а чем полезны.

Когда Аксулу была «загружена наркозом», я обработал операционное поле, места планируемых разрезов. Но для начала, как и было спокойно рассказано раньше, обрил ей голову. Делать это можно было и в сознании, но девушка попросила, если это не помешает лечению и мне, уберечь её от такого зрелища. В понимании женщин степи волосам придавалось большое значение, сакральное даже. Лысая половчанка считалась опозоренной навеки, такую никогда никто не то, что в жёны, даже овец пасти не взял бы. И видеть, как падают на пол её соломенные локоны было бы для дочери хана совершенно лишним испытанием перед непонятной «операцией», которую собирался сделать жуткий чужеземный князь русов. Тот, кого заметно боялись, пожалуй, все нукеры Шарукана. Кроме пары десятков ближников. Те боялись незаметно. Ну и Байгар, который умел хранить невозмутимое лицо почти так же, как сам Степной волк. Но по обрывкам их разговоров она понимала, что и отец, и его воевода предпочли бы сделать всё возможное для того, чтобы не проверять, кто сильнее – Русь или Великая степь. И это пугало ещё сильнее.

Когда я провел кривую скальпелем выше уровня волос, на коже головы, бледной на фоне смуглого лица, появилась линия, на которой начали проступать кровавые бусины. С шумным не то вздохом, не то всхлипом отвернулся Шарукан. Я предупреждал его сразу, что смотреть за тем, как режут близких – так себе удовольствие. Но он сказал, что пару раз уже вытерпел, справится и сейчас. Не подумав, наверное, о том, что воины, старый или молодой, и беззащитная любимица-дочь – совсем не одно и то же. И на этот раз боль ребёнка будет ощущаться сильнее, чем страдания старшего сына. Тому судьбой и Вечно Синим Небом заповедано быть сильным и терпеть любую боль. «Белая красавица» Аксулу не была воином. И отцу было её отчаянно жалко. И страшно за неё. И помочь он не мог ничем, что было ещё страшнее и хуже. Но держался он почти до последнего.

До предпоследнего держался Байгар. Но когда откинутый лоскут кожи со лба вместе с бровями лёг девушке на глаза, нос и подбородок, оставив под собой то, что должен был скрывать – череп и мимические мышцы – странной походкой отступил три шага назад, едва не свалившись на лавку. Шарукан посмотрел на лицо начальника разведки и оборачиваться назад к столу мудро не стал.

– Носом дыши, друже, – напряжённым голосом сообщил из-под тряпки на лице Гнат, – князь говорит, помогает. А лучше глянь-ка вон, слева от тебя на лавке торбочка стоит. В ней сосуд глиняный закупоренный. Отхлебни глоток-другой во здравие дочери хана. Да и самому хану, кажись, тоже не помешало бы.

Он говорил с паузами, будто тянул неподъёмно тяжелые слова изнутри неводом. Или тащил их, как трёхсаженное бревно из леса по глубокому рыхлому снегу на плече. Потому что руки его держали хваты-зажимы, в которых было лицо Аксулу. Верхняя его треть. Хотя, с их степным круглым строением черепов – почти половина.

Байгар нашёл заначенную в торбе фляжечку, пальцами расколол сургуч, едва не раздавив горлышко и деревянную пробку. С клеймом в виде Всеславовой печати, кстати. Придумка с шайбами получила развитие благодаря Глебу и Роме, и теперь необычной, что называется, «брендированной продукции» становилось больше с каждым днём. И стоила она, ясное дело, необычных денег.

Видимо, решив, что если бы мы хотели их отравить, то давно бы это сделали, одноглазый степной разведчик-контрразведчик прилично глотнул и, памятуя наказы многогранного Ставра, задержал дыхание. Пошарил в торбе наощупь, вытянул горбушку ржаного и занюхал ею почти профессионально, благодарно кивнув Гнату. Флакон из рук у него взял хан и действия повторил в точности.

Дарёна опустила глаза вниз только один раз. В этот миг дыхание её прервалось, голос скакнул и дрогнула под простынёй нога Аксулу. Княгиня зажмурилась и для верности даже отвернулась в сторону, продолжив выводить нужный мотив. Больше «анестезиолог» делами хирурга не интересовался, как отрезало.

То, что я ошибся с первичным диагнозом, стало ясно почти сразу. Это была не просто липома. Они, правду сказать, тоже были, в частности, та первая, которую я и диагностировал, чуть покатав под кожей, проверив подвижность, мягкий шарик при первом осмотре. Но кроме них четырёх там были ещё три крупных атеромы. Почти тот же самый жировик, только имеет особенность: может прорастать в кожу. А оставлять на лбу ханской дочери три дырки, вырезав опухоли, в мои планы не входило.

К счастью, их удалось вылущить довольно быстро. Следом отправились в глиняную миску и липомы вместе с капсулами. Да, необычно большие, да, старые. Но совершенно точно доброкачественные. Я читал, кажется, и слышал на лекциях, что подобные случаи встречались, чтобы два вида опухолей, да на одном и том же почти месте, да в таком количестве, но сам видел такое впервые.

Гнат и Ян работали, как роботы-ассистенты, которых я так и не успел застать в своём прошлом будущем. Каменные лица, отточенные движения, ни единой ошибки в подаваемых инструментах. Там, правда, и ошибаться-то особенно не в чем было. Только вот края масок, холстин-намордников, как их прозвал Рысь, и дурацких колпаков, которых нам нашили вместо привычных хирургических шапочек, были у них обоих мокрыми насквозь от пота.

Когда чуть подправленный лоскут кожи лёг на привычное место, оба они хором ахнули. Да, дочка у Шарукана и впрямь была белой красавицей. Несколько комков жира, секрета сальных желёз и соединительной ткани изуродовали бедную девушку до неузнаваемости, но добрый доктор Чародей спас. Оставалось только пришить ей лицо обратно. И кровь смыть.

Шил долго. Фома-златокузнец принёс на прошлой неделе новые иголки и хвастался ими так, будто блоху подковал. Я не стал его расстраивать и говорить про иглы, какими работали в моё время офтальмологи. Из одной его поделки тех, диаметром меньше половины миллиметра, можно было наделать, наверное, с десяток. Но для Средневековья его мастерство, конечно, было просто поразительным.

Швы были мелкими, и их было много. Но хватило и сил у Дарёны, и терпения у ассистентов, и везения у ханской царевны. И кетгута тонкого, что отдельно радовало, тоже хватило. И бинтов с монастырской мазью, что давала такой поразительный эффект – в моё время ни один, кажется, ранозаживляющий крем или бальзам так не работали. Экология, что ли, хуже стала? Или метаболизм в людях отказывать начинал?

– Аксулу, если слышишь меня – качни левой ступнёй, – велел я. И простыня качнулась.

– Слушай внимательно. Всё прошло успешно, всё закончилось. Тебе нельзя говорить, шевелиться и даже моргать полных пять дней. Отец приставит к тебе служанок из ваших, они объяснят тебе, как подавать знаки: есть, пить и… хм… наоборот, – неожиданно сам для себя смутился я. – Полотно с лица сниму завтра, проверю, всё ли ладно, и навяжу обратно. И так пять дней. За это время всё должно немного поджить. Если ты меня хорошо слышишь и поняла – качни ещё раз левой ступнёй.

Простыня дёрнулась дважды, и напряглись было губы и подбородок.

– Спокойно, Аксулу, спокойно! Не надо делать резких движений и тем более не надо плакать! Под повязкой будет сыро, а потом кожа начнёт зудеть от соли. И моргать тебе тоже нельзя, помни. Просто лежи и отдыхай.

Лицо степной принцессы расслабилось, и ступня шевельнула простыню еле заметно, как лёгкий летний ветерок.

– Вот и отлично. Через высушенное утиное горлышко тебе дадут попить лекарственного отвара, от него будет хотеться спать. У тебя впереди долгая, счастливая и полная радости жизнь, белая красавица. А пока есть возможность и время набраться сил и выспаться – нужно сделать именно так, – закончил уже Всеслав. Потому что моя работа кончилась и я «отступил назад». Удобно, однако – шагнул, и всё, даже размываться не надо!

– Шарукан, не подумай, что я нарочно так подгадал-подстроил, – явно нехотя, через силу начал Всеслав, когда после позднего ужина за столом остались только те, кому нужно было присутствовать. Несмотря на то, что план срабатывал именно так, как было задумано, ему было неприятно начинать этот разговор. Но по-другому никак не выходило.