Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 99 (всего у книги 204 страниц)

Глава 8
… и наоборот

Буривой ещё постращал немного ка́рами небесными, что постигли басурман, и резюмировал: они всё поняли, повинились и пришли под руку Руси, став нам братьями. А на братьев обижаться Боги не велят, даже если те хитрые. Но нашлёпать по задницам баловников для отстрастки иногда бывает полезно. А что для этого Роман Всеславич тьме батыров руки пообрывал в прямом смысле слова – так это он не со зла, по молодости погорячился, с кем не бывает? С такой-то отягощенной наследственностью…

По карте поползла, как живая, граница Руси и союза, достигнув Волги, что здесь звали Итилем. Народ заорал здравицы смутившемуся неожиданно Ромке. Всеслав пересадил восторженно верещавшего Вольку на левую руку, а правую положил на плечо старшего сына, показывая, что действия его всячески одобряет.

– А другой-то сын, Глеб Всеславьевич, в ту пору́ пошёл в земли южные. В тех краях живут змеи хитрые, злые аспиды всё ромейские, что смущали Русь, братьев ссорили, переврали Святое Писание, подменили слова́ Спасителя! – сменил подуставшего патриарха Буривой. И никто уже и не вздрогнул, услышав про Го́спода от волхва.

– По пути друзей да товарищей набирал с собой Глеб Всеславьевич. Шли полями, лесами тёмными, пробирались горами высокими, добирались бурными реками. На границе земли Югославии стали лагерем в славном городе. Назывался он раньше Диррахием, что на берегу моря южного. И взмолились друзья да товарищи, от ромеев бед натерпевшися, что идут к нам под руку братскую, что хотят себе князя русского.

Толпа гудела одобрительно. Глеб правой рукой стискивал рукоять меча, а левой обнимал Одарку, иногда что-то шепча ей на ушко, алевшее красным маковым цветом.

– И решил тогда Глеб Всеславьевич подарить тот град брату младшему, что растёт пока в славном Полоцке, под приглядом мамки с няньками. А чтоб речь ему иноземную с малолетства не разучивать, не ломать язык князя русского об названья их басурманские, повелел в честь града родимого тот Диррахий чтоб звали Полоцком! – провозгласил Буривой и даже посохом пристукнул по-судейски.

Народ загомонил. Ромка глянул на брата с уважением. Тот пожал плечами чуть растерянно, дескать, чего на ум первое пришло, то и ляпнул.

– А раз город тот за Дунай-рекой, куда Храбрый князь Святослав ходил, да в такую даль не захаживал, то и быть ему Задунайскому! – продолжал волхв переписывать карту мира.

Потянулись невидимые отсюда тонкие проволочки, расправилась лента с названием на восточном побережье Адриатического моря. В несерьёзной, ну, или серьёзной, это смотря как считать, близости от Царьграда-Константинополя. И засияла над тем городом золотая звезда.

Толпа орала и скандировала «Глеб-Рог-волд». И лица обоих упомянутых братьев были от удивления очень похожи. И если на Вольке такое лицо смотрелось вполне по возрасту, то второй сын выглядел не очень презентабельно с разинутым ртом и распахнутыми глазами. Всеслав кашлянул, привлекая его внимание, и насупился, как один управдом в старом кино. Глеб вздрогнул и выражение лица приобрёл соответствующее моменту.

– Затаили зло греки подлые, дождали́сь, когда лодьи княжии по Дунаю сойдут в море Русское, и накинулись псами лютыми! – Буривой нагнал столько трагизма, что полочане заозирались от экрана на крыльцо Софии. Дескать, а как же это? А это тогда кто стоит, брови су́пит по-отцовски? Убили же? Или нет?

– Но и тут не дали свершиться злу, негодяйству тому вероломному, Боги Старые, как и Новый Бог! Потопили они кораблики, напустили они да огня с небес, и кто в том огне не изжарился, то утоп потом, кормит рыб морских!

Внесённая ясность зрителей успокоила, и за тем, как подвинулась красная лента союзной границы по берегу Русского моря они смотрели внимательнее, не отвлекаясь. Многие тыкали пальцами в Болгарию, что торчала, как не пришитый рукав, оставаясь Византийской провинцией. Хотя скорее уже номинально. Как передавал тамошний олигарх в последнем донесении, когорты ромеев оставляли места дислокации и уходили, пыля и топая, на восток, домой. Послышались первые призывы пойти на помощь братьям-болгарам.

Да, в сравнении с границами союза держава ромеев вида не имела совершенно. Трудно сравнивать Босфор и его окру́гу с зе́млями от Норвегии до Иберии и от Волжской Булгарии до Каринтии, несерьёзно как-то. Хочется шапками закидать. Всегда так было.

Приплыли по карте резные кораблики под княжьим знаком к Киеву. Подошли туда же отряды маленьких конников от слияния Волги и Камы. И потянулась общая рать вверх по Днепру к родному Полоцку. Народ смотрел, болея и подгоняя лодьи криками, как на матчах по ледне́ или киле́ игроков любимых команд-отрядов.

– А великий князь, славный батюшка добрых воинов да походников, на закат уйдя, туда Правду нёс, Правду русскую, заповедную! – отцы вре́зали на два голоса, так что маленький Рогволд аж подскочил и айкнул.

Наша дружина была в виде волчьей стаи. Резные фигурки, так же, группой сделанные, как всадники Ромы и лодьи Глеба, спустились по Двине. Там обзавелись кораблями со знаками Крута, Хагена, Свена и Олафа. Сплавали на Готланд, на Руян, и пошли на запад. Непрозрачная холстина карты сдвигалась перед ними, показывая очертания стран, где из восторженных зрителей бывали считанные единицы. Но и они глядели на «живую картину», затаив дыхание. Как несла волчья стая свет на закатную сторону, разгоняя мглу да туман.

Грохнул и задымил Шлезвиг, развернулась ленточка с названием «Юрьев Северный», загорелась над башней с двумя приметными волчьими клыками золотая звёздочка.

Заискрил и полыхнул Рибе, становясь Янхольмом. Застыли лица мужчин, слушавших рассказ о том, как спас князя, закрыв собой от беса, верный Ян Немой. Плакали в толпе дети, девки и бабы.

Понесли кораблики волчью стаю злую дальше на запад. Появлялись границы земель фризов и германцев, показалась страна франков, над которой с радостью узнали и приветствовали криками знак Ярославовой дочери, Всеславовой тётки, Анны, королевы Франции. Пристали лодьи к острову и спустили на побережье волчью стаю, что продолжала гнать прочь от себя границы неведомого, неизвестного. Открывая новые земли.

– Архипастыря, что Стигандом звать, заточили там черти-аспиды! Жил он, маялся, бедный, впроголодь, лютой смертушки дожидаючись, – грустно сообщил патриарх, вызвав волну громкого возмущения у горожан и сдавленный кашель Рыси. Знать, вспомнил воевода, как выглядел оголодавший старый викинг в первом доспехе, который жал ему немилосердно фигуру, «отощавшую» за годы строгого воздержания на пиве и свинине.

– Помогли ему вои русские, сам пришёл Всеслав со товарищи, разогнал паскуд ярым пламенем, к Сатане послал в Преисподнюю! – гаркнул отец Иван. И Кентербери снова жахнул. Толпа взвыла.

Дувр брали под азартные крики «давай-давай!». Пролёт ангелов над ним встретили таким общим вздохом, что, кажется, чуть не сдули всю стенгазету. Когда над верхним краем её показались крылатые белые фигуры, ослепительно блестевшие в лучах полуденного Солнца, народ ахнул разом. А потом ещё раз, когда под взмах летучих силуэтов бахнул замок епископа Одо де Байо. Потом с замиранием сердца слушали, как нагнетал обстановку Буривой, стращая тем, что тянулись ко граду Кентербери бесчисленные рати Вильгельма, который мучил и тиранил ту страну годами. К появлению из-под призрачного покро́ва чёрных фигурок норманнских воинов их единодушно ненавидел весь Полоцк, о чём и возвестил грозным воем.

Про бойню сообщили лаконично, в духе новостей Кремля в мои поздние годы. Да, многотысячная рать. Да, пришли. И померли. Царствие им небесное, хотя, конечно, вряд ли. Народ отнёсся с полным пониманием и восторгом.

– Как поведал тот удалой гонец, что совсем плоха королева их, оседлал коня Чародей наш князь, на подмогу к ней он отправился, – продолжал уже патриарх. – Извели почти бабу бедную, королеву ту, что с Норвегии, злые демоны лихозубые. Да успел Всеслав на лихом коне, на руках, считай, с-Пекла вытащил, навострил иглу, да зашил её ниткой белою, крепкой, шёлковой.

Судя по реакции масс, в этом сомнений не было ни у кого. Все знали про ту бойню на Почайне, и как руками собирал из кусков великий князь ратников после. Мальчишки, стоявшие кучкой вокруг наставника Кузьмы, поглядывали на него с опаской. Наверное, плакал.

– А король-то их, тот на радостях принял старшинство́ князя нашего, и под руку встал он святой Руси! Королева Инга поправилась, добрались они и до города, и на день Ильин, Громобоев день, закатили пир на честно́й весь мир. Все народы те, что живали там, на пиру на том угощалися, а под вечер уж, да под сам закат полетели по небу ангелы! И с небес зерном, рожью русскою, всё засеяли поле бранное. На крови́ теперь супостатовой да под Солнышком зреет хлебушек!

В том, что там сейчас, в середине сентября, мог зреть какой-то хлебушек, у меня были вполне обоснованные сомнения, хоть агрономом я сроду не был. В том, что ячмень был франкский, а не рожь, и не русская, был твёрдо уверен Всеслав – он сам его у тётки заказывал. Но в целом история у отца Ивана получилась очень поучительная. Прям хоть в святые книги вставляй и в школах детишек поучай.

А холстина тем временем намоталась на невидимые за экраном ролики почти полностью, освободив синий край морской-океанской пучины с левой, западной стороны. И явив миру потенциальную владычицу морей во всей красе. Ту, которой мы с Раулем и Филиппом на всякий случай основной выход к морю пока закрыли. Где над Аннарю́сом сияла серебряная звёздочка, как над Роскилле, Эстергомом, Гнезно или Прагой. Или другими союзными столицами. А над Кентербери горела звезда золотая, как над Янхольмом, Юрьевом-Северным, Киевом, Полоцком или Полоцком-Задунайским. И другими русскими городами. А над всеми островами архипелага, включая Ирландию, пусть ту и отчасти авансом, горделиво реял стяг со Всеславовым знаком.

– Это чего, Ром? – выдохнул Глеб. – Оно больше Венгрии…

– Да оно больше Швеции с Данией, – согласился старший брат, таращась на карту.

И в это время с пристаней долетел рёв труб. То, что у классика в моей школьной программе называлось: «пушки с пристани паля́т, кораблю пристать велят». Сигнал о том, что к берегу приближаются суда. Судя по звукам, дружественные. Площадь затихла, встревожившись. И стала слышна та самая старая местная песня лодейщиков про матушку-Двину, доносившаяся снизу по течению.

Рысь обернулся рывком, будто спиной почуяв взгляд князя, тяжёлый и горячий, как неизвестное пока пушечное ядро.

– Чемоданы приплыли! – выдохнул он, пытаясь сохранить вид равнодушный и незаинтересованный, не дать прорваться наружу гордости за точный расчёт и радости за удачу. Равнодушие таяло на глазах, проигрывая вчисту́ю.

– Бать? – хором спросили сипло сыны. Выдернувшие руки от жен-подруг, глядевшие на отца удивлённо-вопросительно.

– Чего «бать»? Батя тоже не дурака валял там, за кордоном, – скрывая самодовольство, но тоже не сильно успешно, отозвался великий князь. И поправился – за рубежными заставами. Вот, Альба, про которую отец Иван говорил. А, вы ж позже пришли. Вон то, Кентербери – город-побратим. Там, может, Малкольм стольный град устроит, не решил он пока. Ну, король тамошний, брат мой названый, – пояснил он, видя, что информация в княжичах усваиваться не спешила. И, кажется, не хотела.

– Такая большая? – проверил очевидное и нарисованное на карте Ромка на всякий случай. Молодец, критическое мышление – великая вещь.

– Ну, это смотря с чем сравнивать, – сделал вид, что задумался, Всеслав. – Если с Генриховой делянкой, то и не особо-то и большая выходит. Если с союзными нашими землями – вовсе говорить не о чем. А если с наделом папы римского Григория Седьмого сравнить – то и приличная вполне.

– Вы прям там были? И захватили столько земель? – подключился и Глеб.

– Были. Но мы ничего не захватывали. Тамошних захватчиков в Пекло спровадили, а хозяину помогли, жену любимую от лютой смерти спасли. Ну, случайно повезло, – предельно искренне объяснял Чародей, старательно не глядя на давившегося от хохота Гната. – Они сами.

– Первые начали! – не сдержался-таки Рысь, фыркая в кулак.

– Вот! Дядька Гнат не даст соврать, так всё и было! – с кристально честными глазами подтвердил Всеслав. Рядом с которым уже начинали хохотать жена и дочь.

– А чего с пристаней гудят? – Глеб всё, что касалось причалов и любой логистики уже привык считать своим хозяйством, потому и насторожился.

– Оттуда-то? – махнул головой великий князь. – Так это пожитки наши везут. Мы ж домой спешили, торопились. Часть барахла по дороге бросили. Вот, догоняют.

По лицам княжичей было понятно, что вот именно сейчас и конкретно им непонятно ровным счётом ничего. Да, они лучше многих понимали отцовы шутки. Но не в этот раз. Видимо, из-за резкого контраста. То весь город хвалил и чествовал их по очереди, а то вдруг сползла в сторону простыня, и выяснилось, что батька присмотрел где-то у чёрта на рогах выселки, размером не втрое ли больше того, что они оба добыли для Руси-матушки вместе взятые.

– Пожитки? – пытаясь успеть за ситуацией, переспросил Рома. Глеб молчал, глядя на отца с восторгом, почти детским. Ожидая чуда.

– Ну да.

– Много ли? – сын пытался говорить спокойно, без лишних восторгов, по-взрослому. Почти получалось.

– Опять же, смотря с чем сравнить, Ром, – продолжил Чародей. – Там, у Малкольма с Ингеборгой, больше пришлось оставить. Воевода едва ли не плакал, на остатки те глядючи. Но взять никак не могли мы всё, – вздохнул князь так же сокрушённо, как и Гнатка в тот раз, перед отплытием.

– Почему? – Глеб восторгов не скрывал, глаза его светились ожиданием чуда.

– Ме́ста не было на лодьях, – ещё горестнее вздохнул Всеслав, покачав головой и разведя руками, от чего Рогволд, так и сидевший на левой, крепче вцепился отцу в алое корзно-плащ.

– А чего там? – удалой богатырь Глеб Всеславьевич, забиратель земель ромейских, снова выглядел, как трёхлетний братишка: рот раскрыт, в глазах счастье.

– Скука смертная, – отмахнулся великий князь. – Золото одно, вообще ничего интересного. А, нет, погоди! Чудо там, диво дивное! Саженцы яблонек! У них там, представляешь, с кулак те яблочки вызревают! Теперь и у нас такие расти станут.

Теперь счастьем светилось и Всеславово лицо. И Рысьино. Воевода предвкушал развязку, финал, катарсис, пусть и не зная этих слов.

– А… А в сколько лодий некуда было больше золота класть? – Глеб не подвёл. Главного не упустил. Хотя Рому, судя по его глазам и нетерпеливым кивкам, тоже крайне интересовал этот вопрос.

– Да так, пустяки, – чувствуя, что переигрывает и сам, но не имея уже сил остановиться, отмахнулся Чародей. – Десяток, что ли. Гнат, сколь их там к пристаням подходит-то, десяток, дюжина?

– Ровно десять лодий великих, батюшка-князь! – гаркнул воевода на всю площадь, радуясь, что про него друг тоже не забыл, дал подыграть. – Не насады, не струги малые – лодьи торговые, новгородские да наши, полоцкие. Десяток. Полные, до́верху. С горкой на некоторых. Ну, утряслось, может, доро́га-то вишь какая, полмира – не комар чихнул…

Он что-то ещё говорил, но толпа загомонила так шумно, что сделалось плохо слышно. Со стены долетели крики стражников:

– Наши, наши! Лодьи, десяток! Гребцы в золоте по колено сидят, а где и по грудь!

Рысь сиял так, будто это у него из кучи драгоценных трофеев торчала одна голова.

Народ, что стоял ближе к тем воротам, что вели ко взвозу, начал перемещаться к причалам, желая, видимо, лично убедиться в небывалом.

– Понял, да? – ткнул старшего брата локтём в бок Глеб. – Вот поэтому ты – пень с железкой на коне. Я – пень с пером да бумагой на сундуках. А он – великий князь Полоцкий и Всея Руси.

– Слава князю-батюшке! Слава Всеславу Брячиславичу! – грянули они на два голоса. И крики их подхватила сперва дружина, а за ней и весь родной город.

Глава 9
Подкупаем новизной. В основном

Глеб прибеднялся зря. Но об этом мы все узнали позже, когда отшумела и разбрелась по своим делам радостная толпа горожан, на все лады перессказывая друг другу события этой судьбоносной, не побоюсь этого слова, встречи. Когда отплясали скоморохи, отыграли гусляры и отпели свои песни менестрели, снова заехавшие в гостеприимный и богатый, очень богатый русский город. Их старший, крепкий мужик с хитрыми глазами, первым делом вручил страже шкатулку, попросив с поклоном передать её воеводе Игнациусу Рыси. Гнатовы не сразу поняли, что за диковинное имя он произнёс, но прозвище, пусть и сказанное с жуткой картавостью, разобрали. В шкатулке было письмо от дамы Алис, которая передавала приветы от тётки и барона де Мортемера, и намекала условными словами, что трубадуры-циркачи ехали через земли фландрийцев, норманнов, фризов и германцев, и всё, что там видели и слышали, будут рады сообщить коллегам.

Два товарища, молодой и старый, Гнат и Ставр, прознав об этом, едва не сорвали всё представление, утянув всех артистов в казематы для задушевных разговоров. Спасла гостей матушка-княгиня, в ультимативно-скандальной форме потребовав освободить звёзд мировой эстрады.

– Вот отыграют – хоть верёвки из них тут вейте, пауки подземные! А пока ну-ка проводили всех наверх, пока я не обозлилась всерьёз!

Спорить с относительно недавно родившими на Руси всегда было плохой приметой, поэтому высшие офицеры секретной службы вежливо и крайне быстро просьбу Дарёны исполнили. А после того, как она вышла за дверь, погрозив напоследок кулаком и протянув многообещающее, но таинственное «у-у-у я вам!», безногий убийца нашарил за пазухой ладанку, а Гнат перекрестился. Воеводина дочь могла быть очень убедительной, а что уж там было у неё в голове, проверять никому из диверсантов не хотелось. Они, не боявшиеся ни чертей, ни Богов, её откровенно опасались. Ведьма же. Да Чародеева жена к тому же.

Лютню ей подарила та самая дама Алис, при первой встрече. Дарёна, хоть и была изначально против приглашения домой всяких иноземных баб с сомнительными профессиями и репутацией, подарок приняла. Подивилась, когда Всеслав взял непривычной формы гитару и, подкрутив с задумчивым видом колки́, заиграл душевный наигрыш, будто всю жизнь только этим и промышлял. Песня из старого фильма про трёх мальчишек, выросших в агронома, хирурга и целого архитектурного академика, ей пришлась по́ сердцу. А я вспомнил, как пел эти слова первой жене, тогда ещё студентом. И потом, в деревенской избе под Смоленском, где зимой наметало снегу под самые окна.

Дарёна довольно быстро освоила заморский инструмент, научившись подбирать на слух не только здешние песни, но и те, что порой, задумавшись, напевал её муж или я. Научила она и Лесю, которой кто-то из Кондратовых состругал вполне приличную гитарку.

Когда они на два голоса, под аккомпанемент наших гуслей, жалеек и рожков, на наших арф, флейт и виел-фиделей, странных толстых скрипок непривычной для меня формы, исполнили песни про то, как тронуло ветром струну, и как хорошо ходить в поле с конём, успех был ошеломительный. Запомнившиеся с самой первой нашей встречи слова подпевал Буривой, гудел Гарасим, удивил знанием их и патриарх. Дружина, особенно та часть, что ходила на Альбу, тоже пела. Душевно было – не передать.

Первый, пожалуй, в истории Руси концерт с участием заморских звёзд и членов правящей династии прошёл великолепно. Франки-менестрели плакали через одного, слушая слова даже в переводе. Сама манера пения, игры, сами мелодии, для этого времени необычные и удивительные, трогали каждого слушателя. Я подумал, что, может, для отдельно взятых симбирских деятелей кино и было важнее прочих. Нам же пока жить и строить продолжали помогать песни.

И уже вечером, в Ставке, узким кругом из сотников, столпов веры, Ставра с неизменным молчуном-Гарасимом, Рыси и нас с сыновьями, сели «подбить бабки».

Пусть чисто визуально заявиться домой так нарядно, как батюшка великий князь, у Ромы и Глеба не получилось, то, что они рассказали и показали, подтверждая и дополняя Гнатов прежний доклад, вполне уверенно позволяло говорить о том, что в самое ближайшее время гро́ши и впрямь станет нема́ куда девать.

Торговля с булгарами, как и со всеми прочими, была значительно выгоднее, чем перманентные взаимные набеги и убийства. Возможность торговли через них напрямую с персами и более дальними народами и вовсе наводила Глеба на возвышенно-мечтательные мысли. Которые он, впрочем, пока озвучивать отказался, попросив времени на то, чтоб всё прикинуть и посчитать вдумчиво, как они с Одаркой любят. На лирический лад наводило его и то, что отец и не подумал гневаться или отказывать, когда он, отчаянно робея, сказал, что готов назвать подругу и помощницу женой. Под одобрительные крики горожан Всеслав и Дарёна обняли их обоих, пожелав совета да любви, предложив не откладывать и сыграть свадьбу ещё до снега. Полоцк, радуясь новому поводу попраздновать и поудивляться, зная княжью семью, предложение горячо поддержал, смутив девушку искренними, но довольно личного характера пожеланиями, для этого времени характерными.

Семейство Контарини, чутко уловив новые тенденции на мировом рынке и политической арене, согласовало график отправки домой, на Русь, выкупленных бывших рабов и компенсации за умерших. Получалось много. Очень много и людей, и золота. Часть Глеб, сделав вид, что это ему крайне невыгодно, согласился принять товарами и специалистами в ремёслах, получив, отчаянно торгуясь за каждого, такой дисконт, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни нарочно выдумать. Венецианские купцы долго упирались, но согласились. Примерно в те дни, когда до тех краёв могли гипотетически известия о том, что от Вильгельма Завоевателя, кошмара и ужаса бриттов и гордости норманнов, вставшего на пути Всеслава Чародея, вместо ожидаемого мокрого места осталась дымящаяся яма.

Наверное, эти гипотетические новости помогли семейству Контарини переверстать бо́льшую часть логистики и грузоперевозок, идеально попадая в план великого князя насчёт торговой блокады фризов и Западной римской империи. Слушая сына и глядя на карту, Всеслав кивал задумчиво. Если папу Александра, царствие ему небесное, хотя вряд ли, конечно, мы по мошне при помощи половцев пнули от души, с оттягом, то у Генриха и Торгового Совета фризских земель начали её оттягивать. Медленно. И мне, как врачу, было противников даже несколько жаль. А ещё мы со Всеславом оба прекрасно понимали, что от людей в подобном положении можно было ожидать чего угодно. И, пожалуй, в самом ближайшем времени. Вряд ли император собрал кучу золота просто так, чтоб посидеть на жёлтом по-богатому. Но дело осложнялось тем, что основная масса европейских наёмников, фризов, швабов, фландрийцев и даже норманнов, тех, кто не упускал случая продать свои меч и копьё подороже, внезапно оказались связаны контрактами. Вот так, прямо случайно вышло. То шарахались по империи, задирая друг друга в тавернах, унижая землепашцев и фермеров, портя баб и криминогенную обстановку, а теперь, как говорил мой младший сын – хоба! И поди сыщи ватагу-отряд для охраны торгового поезда или чтобы наказать зарвавшегося соседа, барона или графа.

Зато, опять же совершенно случайно, стягивались эти ватаги на границы империи с ляхами и чехами, с франками и датчанами. Оставаясь в порубежных городках или вставая лагерями. С внешней стороны имперской границы. И начинали совместные учения с войсками и дружинами этих стран по возможному отражению внешней угрозы. На месте Генриха и его окружения я бы непременно очень напрягся. Тревожная ситуация вырисовывалась в полный рост: вооружённые формирования, способные существенно усилить мощь имперских войск, сваливали за кордон. Поставки от проверенных партсрывались одна за другой. И спросить было не с кого и не у кого. Кроме, пожалуй, тревожного дальнего соседа, дикого князя диких русов. Но запросов от империи не поступало. Видимо, Генрих опасался, что в ответ Всеслав просто разведёт руками. В которых держит его мошну.

Соль, к добыче которой приступили в промышленных масштабах, находила неожиданные рынки сбыта, уходя через третьи руки даже в Византию. Поговаривали, что тамошние солевары были этому не рады совершенно. А наша геологоразведочная партия отправилась дальше, разделившись. Одна половина исследовала берега Северного Донца, пугая местных время от времени громом среди ясного неба. Но в тех краях сейчас жило не так много народу, как в моём времени. Зе́млям только предстояло заселяться и наводняться трудовым народом. А вторая половина вела свою подрывную в прямом смысле слова деятельность под Курском и Римовым. И оттуда уже приходили первые образцы породы, работая с которыми кузнец Свен, ставший главным по металлургии, частенько восхищённо ругался по-шведски, обещая какому-то Ульфбрехту, что тот скоро утрётся со своими тупыми и ржавыми ковырялками.

Яновы, отстрелявшие первую пробную партию новых наконечников для самострельных болтов, привычно обстоятельно доложили, что с сотни саженей все мишени, включая конические и сфероконические шлемы, наши кольчуги и западные хауберки, чешуйчатые и ламеллярные доспехи, включая тяжёлые клибанионы ромейских катафрактов, поражены уверенно, насквозь. Откуда и кем были раздобыты комплекты самых мощных в этом времени бронежилетов элиты римской конницы, Всеслав уточнять не стал, как и спрашивать, куда подевали из того комплекта самого́ катафракта. Это было не очень важно. А вот то, что имевшееся у нас и только нас вооружение позволяло выкашивать просеками вражьи войска на таком расстоянии, было значительно важнее. Потому что птички птичками, громовик громовиком, но везение не нанималось сопутствовать нам вечно. Ветер, осадки, искра плохая в зажигалке, проволоку перебьёт – слишком много неуправляемых факторов. А вот пуля, о которой был невысокого мнения кукарекавший генералиссимус, или её нынешний аналог, арбалетный болт со стальным наконечником – совсем другое дело. Результаты стрельб Яновых ребят оригинальностью не отличались никогда, они не для того столько времени тренировались и упражнялись, чтоб промахиваться.

А тётя Аня не для того присылала в помощь Свену трёх своих мастеров, которые с Кондратовыми понатыкали в верховьях Полоты целую фабрику дымивших печек, важно именовавшихся ими «каталонскими горнами», чтобы у нас и у неё была нехватка металла.

А брат-ручянин, Крут Гривенич, не для того строил здоровенные лодьи на паях с Хагеном Тысячей Черепов, чтобы тот металл приходилось отправлять тёте по суше. Наш тайный коридорчик от Северного моря до Варяжского продолжал набирать популярность, в обе стороны. Нараставший трафик по нему очень печалил саксонцев, фризов и норманнов, конечно. Но ещё больше их печалили мини-баллисты или арбалеты-переростки, что теперь ставились на все корабли союза. Два заточенных и окованных бревна в борт с трёх-четырёх сотен саженей – это очень убедительный аргумент воздержаться от нападения на торговое судно. Тяжело нападать на кого бы то ни было, когда твой корабль тонет. А часть руянских драккаров была оснащена толстостенными бронзовыми трубами на носах, что грозно смотрели в небо. И укладывать из них мины прицельно на дистанции до пары сотен метров морские волки наловчились уже довольно хорошо. Корабль даже на таком расстоянии не самая маленькая мишень, в какую легко промахнуться.

По словам Ставра, внимательно изучавшего все донесения от союзников, фризские пираты-ушкуйники уже почти закончились. Тех, кто ходил под чужими стягами в южные во́ды, там поджидали флибустьеры семьи Контарини, которые, может, и работали по старинке, без мин и брёвен, но их было много, и они были в своих морях и в своём праве.

И уже поздно вечером, почти ночью, заглянувший в снова промолчавшую дверь Вар сообщил, что пришли Шило и Моисей.

– Зови! – велел Всеслав, показывая советникам, что придётся потесниться. И сдвигая в сторону карту и записи, потому что первыми вошли две Домниных лебёдушки с едой. На которую тут же навелись с живым одобрением Рысь и сотники. Действительно, увлеклись мы что-то, ужин пропустили, непорядок.

Перекусив, добрались и до финальных докладов этого дня.

– Наши согласны, княже, – прогудел Моисей первым.

– Чего Абрам сам не пришёл? – уточнил Чародей.

– С друг говорит. С Киев торговцы пришли, там один его старый знать… познакомить? – да, не успел его Стёпка за время пути в совершенстве обучить. Зато лаялся лысый уже как родной, на загляденье. На разгрузке один торопыга-грузчик бочку ему на ногу уронил, тогда Мойша так его обложил, что чуть всю работу не остановил по всему берегу.

– Старый знакомец, – подсказал Всеслав. – Издалека ли?

– Персиан, – со значением, почти шёпотом ответил англо-иудей, наш агент британской разведки.

– Добро, – помолчав, проговорил великий князь, не зная, радоваться или насторожиться такому удачному и крайне своевременному совпадению. Решил, что ничего делать не будет. Настораживаться – Гната со Ставром работа, а радоваться нечему пока.

– Когда готовы начать ваши? – это сейчас было важнее.

– Как только ты подтвердить Абрам дил… договор, – уверенно ответил он.

– Хорошо. Что ещё я должен знать?

– Если получится дать земля моим родич, они начнут работать, не дожидаясь голд… золото.

А вот это было ещё неожиданнее. Эти? Без аванса? В Англии, вроде бы, ещё не появились те самые джентльмены, чтоб научить этих торгашей и менял верить друг другу нА слово.

– Ну, кто-то, может, просить за своё золото маленький гешефт, – едва ли не интимно сообщил Мойша.

А, нет, отбой, ложная тревога. Всё в порядке, всё, как и должно быть. Куда ж без маленького персонального гешефта?

– Те, кому ты помог плавать Париж, и те, кто оставаться Ингланд, они серьёзные люди. Их слово весить много. Они говорить друзьям и родным Византия, что с тобой нельзя обман. Они готовы давать своё золото, – уверял лысый мордоворот с переломанным носом, блестя чёрными глазами. Но в том, что на войну многие были готовы давать золото, Всеслав и я знали и без него. Как и то, что не у всех стоило его брать. Особенно, если своего столько.

– Благодарю тебя за вести, Мойша. Главное я услышал от тебя, а завтра жду старого Абрама. Мне есть, о чём поговорить и с ним, – кивнул великий князь релоцированному кельтскому иудею. И повернулся к Шилу.

– Как протез, не подводит? – тут, в этой комнате, простых людей не было, но с этим уркой нужно было говорить особенно внимательно. То, как он едва ли не на блюдечке принёс Руси порт Батуми, где уже полных ходом шло строительство, наводило на определённые мысли.

– Благодарствую, княже, отменная вещь! Тот, первый, щёлкал так, что к вечеру хоть на стену лезь. Этот шепчет, и с виду от здоровой ноги нипочём не отличить, – вежливо поклонился уголовник. Тоже имевший определённые понятия о разговорах с великими князьями.