Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 92 (всего у книги 204 страниц)

Глава 23
Предсказания и ценные указания

До Руяна дошли без проблем, только ветер снова удивлял Крута:

– Жаль, брат, что мы с тобой раньше не свиделись. С твоей морской удачей, когда ветра́ сами ищут паруса́ твоих лодий, а не наоборот, как обычно, мы бы таких дел натворили!

– Точно. И никто бы нас потом не догнал, – хмыкнул понимающе Всеслав.

– Ну, не без этого, – усмехнулся в тон ему и морской демон Балтики, так и не ставшей пока Балтикой. Но на Варяжском море и в паре дней пути вокруг него вряд ли нашлось бы много людей, не слышавших об удачливом воине, умелом мореходе Круте Гривениче.

– Мы, брат, с тобой взрослые мальчики, как ни прискорбно это признавать. И игрушки у нас теперь другие. Раньше-то, дело ясное, в охотку можно было сплавать или проскакать на конях, взять на меч деревеньку-другую. Скажи мне кто в ту пору, что я в такие вот походы ходить стану, да в такой компании – нипочём бы не поверил, – признался Чародей.

– Прав, опять прав ты. Главное – понять вовремя, что игрушки перестают быть игрушками. И что цена у ошибки совсем другая нынче, – неожиданно серьёзно ответил руянин.

– Хорошо сказано. И верно. Поэтому-то я и хочу непременно со Стоиславом перемолвиться. Кто бы что там про меня не плёл, а с Богами говорить лучше ваших никто не обучен. А я – так, по верха́м нахватался малость. Одна-единственная тайна у меня есть, какой и побеждаю. Хочешь, открою? – понизил голос великий князь.

– Сам решай, друже. Скажешь – послушаю да сохраню, а и промолчишь – не обижусь, пытать не стану, – не меняя ни тона, ни выражения лица ответил морской волк.

– В том тайна, Крут, что слушать я умею, и что учиться не боюсь и не стыжусь. Потому и друзей Боги, знать, похожих подбирают. Но по тому же са́мому и врагов посылают с каждым разом всё сильнее. Но бояться нам всё равно некогда, у нас дел ещё выше головы, – на последних словах Всеслав положил названому брату руку на плечо, с улыбкой глядя в серые, как осеннее небо, отражённое в море, глаза.

– И не говори даже. Гораздо выше. Одним только ангелам и долететь, – вернул улыбку тот, кивнув на Лешко с ребятами, что сосредоточенно вытачивали какие-то детали из деревянных заготовок, сидя возле кормчего на крошечном пятачке, не занятом коробами, мешками, сундуками и баулами.

– Спрашивай, – привычно уже сказал Стоислав. Мы снова стояли в окружении высоченных белых чуров. В центре полыхал костёр из необхватных дубовых плах. Но пламя почему-то не гудело, дрова не щёлкали. Даже ветер с моря, кажется, притих, словно тоже прислушивался к разговору двух странных человечков на скале. Одного с серо-зелёными глазами со вторым, со снежно-белыми.

– Есть ли кому мальчонку глянуть у вас? Белоголовый такой, от здорового саксонца не отходит, да от матери-вагрянки, видел внизу, поди? – спросил без раздумий Всеслав. И тут же смутился, поняв, что сморозил невежливо.

– Не прям, чтоб видел, но понимаю, о ком ты, – дрогнула белая борода Великого волхва. Улыбнулся? Впервые такое за обе встречи.

– С тобой и глянем. Дивные смотрины выйдут, скажи кому – не поверят: на двоих шесть глаз, из них пара невидящих да пара невидимых, – он крепко задумался, а фраза прозвучала так, будто он не размышлял вслух, а цитировал кого-то. Или Кого-то.

Всеслав молчал, понимая, что деда отвлекать сейчас уже не просто невежливо, а откровенно глупо. Подобного мы с князем старались избегать. Даже получалось иногда. Реже, чем хотелось бы, кажется.

– Кроме хромоножки-Заслава из дальнего края о чём спросить хочешь, княже? – белые слепые глаза, как ни странно, как ни невероятно это звучало, смотрели в самую душу. В обе души.

– Ни о чём больше, Стоислав, – уверенно ответил Чародей. Выждав для порядка ровно два удара сердца. Не отводя взгляда от небывалого собеседника. Понимая, что ни сам он, ни оба мы вместе белому старцу не ровня. И что, несмотря на вынужденную изоляцию на острове с белыми скалами, этот дед знал и мог многое.

– Гляди-ка, ведь опять правду говорят! – вдруг весело воскликнул он, обернувшись к одному из чуров-истуканов. – Ловкие вы, ох и ловкие, в четыре уха вас слушать, двумя голова́ми думать, что говорить. И впрямь ведь не соврали. Узнать о многом хотите, а вот спрашивать – ни о чём. Хвала и честь великая Богам, довели порадоваться на старости лет. Вот уж не гадал, что обычный разговор со одним смертным так потешит и меня, и Их. Правда, смертный не сказать, чтоб один. И не прост, ох и не прост…

Белый старец перевёл невидящий взор на лепестки пламени, будто всматриваясь в то, что увидеть помянутым только что смертным было не под силу. Всеслав молчал. Вспоминая, как со слезами целовал белые скалы и землю у их подножия Эдвин Дикий, сойдя на берег. Как затянул какой-то напев, в котором, кажется, узнавались если не русские слова, то какие-то из тех, что были в ходу́ до той стародавней беды, когда раскололась на части сама земля и люди на ней, начав говорить на разных языках. Перестав понимать друг друга, называя одни и те же вещи и явления разными словами. Лишь малая часть из которых была похожа на исконную речь, доступную и понятную когда-то всем и каждому. И как спустились со скал Семеро Старших, один из которых поднял дрожавшего странника с земли, обнял, как заблудшего сына и увёл за собой. Кивнув Всеславу с отеческой благодарностью.

Взвилось и загудело пламя вечного негасимого огня, поднятое усилившимся ветром. Загудел он в скалах, и показалось, что сами они начали говорить раньше, чем зазвучала под ними человеческая речь. Которую мы со Всеславом слышали, но не ушами. Слова переплетались между собой, отражаясь гулким эхом друг от друга, как бывало и у нас. Только в этот раз голосом Великого Волхва говорили не два и не три человека. И в том, что говорили именно люди, уверенности не было никакой.

– Внемли же, князь русов. Тот, в ком живут предок и потомок, тот, чьи руки отправляют за Кромку врагов и возвращают из-за неё друзей. Вам, двум душам древнего рода, нашедшим себе место в одном теле, говорят Вечные и Незримые, Справедливые и Всемогущие. Вам, собравшим под стягом своим пять частей Белой земли, куда разошлись первые праведные люди от колыбели мира. Вам, вернувшим на эти земли мир и лад.

Это не было похоже ни на что, виденное и слышанное ни одним из нас раньше. Или позже, если говорить обо мне. Гул и рокот голосов, принадлежавших не то ветру, не то скалам, напоминал одновременно и рёв турбин двадцать первых «МИГов» на взлёте, и грохот лопастей звена «МИ-24» над Баграмом, и давящий прямо на душу звук винтов «АН-12», тех самых «Чёрных тюльпанов». Хлынувшие ледяной волной воспоминания заморозили. «Сотый» Баграмский медбат. Тринадцатый госпиталь, упиравшийся забором в аэродром. Господи, я так надеялся, что давно-давно всё это позабыл…

– Вы знаете оба о том, какой доброй и щедрой была, есть и будет Родная земля. И оба знаете, что происходит, когда кому-то приходит чёрная мысль о том, чтобы её поработить, разбить, подчинить. И как долго потом приходит она в себя. Но приходит всегда, не бывало и не будет никогда иначе. Ведомо вам и о том, кто и даже когда может надумать посягать на неё. Многое дано вам, потому и спрос с вас особый. Но до той поры, пока вы и потомки ваши будут хранить Землю, Честь и Правду – быть ла́ду на миру́. В этих вечных скалах всегда найдёте вы друзей и помощь.

Голоса́ продолжали давить, жать, гнуть к земле. Слышался в них рёв лесных и степных пожаров, после которых от спелых хлебо́в и тех, кто сеял их, не оставалось на скорбной серой земле даже пепла. Слышались крики и вой раненых и умиравших, свист сотен клинков, треск щитов, щелчки тетив и визг лошадей. Тяжкий, страшный, хрипло-надрывный вдовий крик. И волчий вой на тризне.

– Встанут, приди нужда, как нынче, плечом к плечу с вами народы с Полуночи и Полудня, с Восхода и с Заката. Многое доведётся пережить того, что ни единому смертному не под силу. Да только двое вас. Суждено Врачу убивать. Будет Воин терять друзей и близких. Но пока верят Боги в вас, как и вы в Них. И в непостижимой мудрости и любви своей велят спросить: хотите ли вы бросить груз этот? Вернуть телу одного хозяина, освободить, отпустить на покой чужую душу?

– Нет! – наши голоса грянули так, что, кажется, вздрогнули вечные скалы и отшатнулся пламень гигантского костра.

– Быть по сему. Снова порадовали вы Вечных. Мир тебе, Серый Волк Белой Земли. Мир вам обоим.

Когда мы смогли отвести взор от опадавшего на глазах оранжево-алого цветка священного костра, на скале уже никого не было. Белоглазый дед исчез. Утих ветер. Только сердце, одно на двоих, продолжало колотиться в нас также, как и прежде.

Над тихой водой плыл дымо́к. Странно, тишь стояла небывалая, даже ря́би на чёрной поверхности бухточки не было, недвижно замерли еле видимые в темноте силуэты лодий, а светлые во мраке пряди дыма тянулись влево, к Варяжскому заливу, будто сами собой. Небо, удивительно высокое и чистое, смотрелось в непроглядную морскую гладь бесчисленным количеством белых звёзд. Да иногда взлетали ему навстречу жёлто-красные искры от костра, когда сидевший возле него великий князь чуть поправлял палкой дрова. Поднявшись над землёй, они гасли, не одолев и тысячной доли пути до своих небесных родичей. Таких похожих, но таких разных.

Кажется, впервые за всё то время, что я был здесь, в средневековой Руси, мы со Всеславом молчали так долго. Не обсуждали что-то из его или моей памяти, не смеялись над старыми или новыми хохмами, ничего не планировали и ни к чему не готовились. Просто сидели и смотрели на огонь костра, такой маленький, тихий, мирный, так непохожий на полыхавший на скале. И точно такой же.

Говорить как-то было не о чем. Думать поводов было гораздо больше, конечно, но тоже как-то не тянуло. Было стойкое ощущение того, что впервые, пожалуй, за почти что год нашего с ним общежития, выдалось несколько мгновений одиночества. Не для того, чтобы отдохнуть друг от друга. А чтобы отдохнуть от самих себя. Твёрдо зная, что тот, второй, здесь, рядом. И обязательно придёт на помощь. И сделает всё в точности так же, как и ты. Как один и тот же человек.

Рысь подошёл бесшумно и уселся рядом, не издав ни звука, ни камушка не шевельнув, не прошуршав одеждой, не звякнув оружием. Как тень. На огонь снова смотрело три пары глаз: медово-жёлтые, серо-зелёные… и мои. Никакие.

Всеслав отвёл взгляд от пламени и чуть качнул головой снизу вверх, будто спрашивая: «Чего?». Гнат еле заметно склонил голову влево, поведя бородой, словно отвечая: «Ничего, всё хорошо». Третий у огня, с которым можно было говорить вовсе без слов.

Он дёрнул подбородком и чуть скосил глаза наверх и влево, на белые скалы за спиной. «Как побеседовали?». Чародей кивнул, прикрыв глаза. И вздохнул. «Ладно поговорили. Силён старик». Рысь ответил точно таким же вздохом. «Это да, ещё как силён».

Когда-то давно старший сын привёз мне почитать книжку, что здо́рово его зацепила. Он у меня парень увлекающийся, читающий, вдумчивый. Книжку ту написал какой-то известный в узких кругах учёный, не то психолог, не то социолог, в общем, из тех сфер, в каких я не разбирался, да и не стремился особо. Моя работа была всегда прочно связана с реальностью, кровью, костями и дерьмом, а с отвлечёнными материями я, после того, как сдал экзамены по политэкономии и максизму-ленинизму, принципиально старался не сталкиваться. Там ещё и название у книжки было странное, не то «Смех колдуна», не то что-то в этом духе. Старший любил такое, чтоб про ведунов, ведьмаков и прочих волкодавов. Вот в той самой книжке, оказавшейся довольно интересной, кстати, и было описание чего-то похожего.

Собирались у огня два жителя Крайнего Севера. Один приезжал в гости к другому с соседнего стойбища, неподалёку, всего пару дней на нартах. Пили чай, потягивали трубочки. А потом гость уезжал обратно. Не сказав и не услышав ни слова. Я, помнится, бывая в Заполярье, и сам встречался с подобным. Тамошние лопари и саамы были по большей части людьми молчаливыми, как камни, снег или льды их суровой, но прекрасной Родины. Притом, что слов, обозначавших скрип того же снега под лыжами или полозьями нарт в их наречиях было с десяток. Они мне тогда казались эдакими вождями краснокожих, которым претило общаться с трепачами, баловнями южных широт. Южане часто шутили и смеялись над ними, считая нелюдимыми и недалёкими. Аборигены никогда не злились или обижались в ответ, совершенно по-буддистски не считая болтунов в принципе, никак. Из их глаз смотрела на меня бесконечная мудрая вечность, тёмные гранитные сейды-валуны, стылая тайна полыньи бездонного озера.

Было в той книге и про другое. Когда, зажигая костёр или простую свечу, мог один человек говорить с другим. И для разговора не нужно было, чтобы собеседник находился с ним за одним столом, в одном городе, в одной стране или хотя бы среди живых.

Я никогда не увлекался и не верил в мистику, эзотерику и прочие потусторонние штуки. Теперь же в возможности переселения душ сомневаться не приходилось, в силу вполне объективных обстоятельств. Значит, вполне могли оказаться возможными и иные явления, допускать которые мозг, воспитанный советскими школой и институтом, долгой и не всегда простой жизнью, не спешил. Да, раньше я в подобное не верил. Я доживал оставшееся мне время, гуляя с озорным псом, глядя за тем, как течёт река, слушая квохтание кур и механической девки из-за соседского забора. Мы белили с женой яблони по осени, сажали картошку по весне, ждали круглый год приезда сыновей и друзей. Друзей, которых с каждым годом становилось всё меньше.

Теперь я сидел возле костра и разговаривал без слов с княжьим воеводой, на мысу Аркона острова Руяна. В теле великого князя Полоцкого. И, кажется, почти был готов поверить не только в возможность обмена данными без использования голоса и прочих подручных средств.

Гнат шевельнулся, не то привлекая внимание, не то усевшись поудобнее, и мотнул головой, указав носом куда-то направо, через застывшую чёрным стеклом воду. «Когда домой-то?». Всеслав ответил точно таким же движением, только чуть сильнее повернув голову в правую сторону. «Солнце встанет – и пойдём». Рысь посмотрел за тем, как великий князь потёр крепко лоб ладонью, провёл ей по лицу и бороде. Поднял и свёл к переносице большой и указательный пальцы, будто разминая крепко зажмуренные уставшие глаза. Рука Гната чуть дрогнула и поползла к груди. Дважды останавливаясь по пути. «Тут… Ну… У меня, в общем…». Всеслав, проморгавшись, поглядел на этот этюд и протянул требовательно руку. «Ну так чего ты мнёшься тогда, как этот?»

Друг воодушевился и уже значительно быстрее, без тяжких раздумий и сомнений извлёк из-за пазухи фляжку. Открыл и вручил великому князю. Тот принял, склонив голову, и сделал глото́к. Выдохнул носом, ловя знакомые, еле слышные запахи чёрной смородины, душицы и зубровки. Как домашнего, родного, Полоцкого летнего ветерка вдохнул. И передал фляжку Гнату, кивнув с благодарностью. Тот тоже приложился, втянув после морской воздух через рукав, помотав головой. «Хороша, зараза!». Всеслав кивнул, чуть улыбнувшись. «Точно говоришь».

Рысь вдруг перетёк левее, очутившись за спиной друга. Только что ведь на камне сидел расслабленно совершенно – и вот уже железо шипело чуть слышно, выходя из ножен. А фляжка стояла у костра. Закрытая. Когда и успел-то.

Мечи будто споткнулись о порог на выходе. Мы знали со Всеславом его прихваты, он всегда делал два взмаха, доставая оружие, и звука этого ждали. Но его не прозвучало. И сами мы не чуяли угрозу. Чуяли будто бы свет какой-то за спиной. Невидимый. Гнат уселся обратно и вид имел при этом вполне невозмутимый. Для тех, кто меньше знал его, может, и сошло бы. Но великий князь видел, как пытался друг скрыть смущение, что едва не ошибся очень, подняв железо на того, на кого уж точно не следовало.

Всеслав не оборачиваясь повёл левой ладонью, приглашая незримого гостя к ночному огню. И не удивился, когда из-за спины вышел Стоислав, перешагнул лежавшее брёвнышко и уселся на него. Как, интересно, он это проделал в едва озаряемой малым огоньком ночной темени? Хотя да, у него же всегда было темно…

Великий волхв степенно кивнул, будто приветствуя и благодаря за приглашение. А после потянул носом, и чуть дрогнула седая бровь. «А что это вы тут делаете?» – вспомнился мне тот пионер из старого детского фильма. Всеслав хмыкнул, увидев черно-белую картинку в моей памяти, и принял от Гната фляжку, передавая гостю. Открытую уже. А ведь и не шевелился воевода! И это кто ещё тут колдун?

Стоислав принял ёмкость не глядя, как, впрочем, и всегда. Пронёс горлышко возле лица и вдохнул поглубже. И будто бы морщин бесчисленных на старом лице стало меньше, а те, что остались, сложились в какой-то совсем другой узор, вмиг превратив могущественного и всезнающего кощунника в хитрого, но доброго дедушку на завалинке. Он со знанием дела покачал фляжку, прислушиваясь к звукам изнутри, кивнул, вполне удовлетворившись, надо полагать, услышанным, и сделал три крупных глотка́. Смял левым кулаком бороду, поднеся её к носу и втянув с шумом свежий бриз сквозь неё. Одновременно возвращая пустой сосуд великому князю. И уважительно кивнул, сморгнув выступившие слёзы и поджав губы. «Хороша, зараза!». Гнат расцвёл в счастливой улыбке. «Ну вот, а я что тебе говорил?».

* * *

От автора:

Я очнулся в 2025-м в теле толстяка-физрука.

Класс ржёт, родители воют в чатах, «дети» живут в телефонах.

Я должен сбросить жир и навести порядок железной рукой!

/reader/492721

Глава 24
Подарок Арконы

Эдвин, появившийся утром, передав нам с Рысью приглашение от Семерых Старших, выглядел неожиданно. Привычные косы были распущены, отмыты и расчёсаны, как и борода, а в глазах светилось какое-то благостное умиротворение. «Будто Боженька в темя поцеловал», как иронично отметил Гнат. Да, похоже было.

Мы ночевали в длинном общинном доме, вместе с несколькими десятками нетопырей. И парой десятков ещё каких-то граждан самого разного и зачастую довольно странного вида. Были здесь и белоголовые северяне-викинги, и темноволосые выходцы с юга. Попадались и смуглые черноглазые брюнеты с узкими щёлками глаз, похожие на монголов или, к примеру, якутов. Но представить себе, как в этом времени можно было за одну жизнь преодолеть путь в шесть с лишним тысяч километров было для меня и Всеслава трудновато. Хотя, Хару же нашёл где-то того толмача с языка Сун? Значит, китайцы как-то умудрялись распространяться по миру уже сейчас, пусть и не так эпидемически, как в моём времени. Стало быть и монголам ничего не мешало поступать так же. Хоть и верилось, конечно, с трудом.

Среди гостей острова Руяна в общинных домах были только мужчины. И путь на белые скалы был открыт не всем. Как послушники и волхвы определяли, кого пускать на берег, кого – в общинный дом, а кого – к святилищу, понять было ещё труднее. Но все те наши и шведы, кого оставили на лодьях, спорить и возмущаться и не подумали. В этих краях авторитет жрецов Святовита был запредельным, да и не только в этих. Я сам видел, как одного разбушевавшегося было норвега утихомирил субтильного вида паренёк, подошедший, глянувший покрытому шрамами бородачу в глаза и сказавший тихо несколько слов. А потом взявший его за руку и проводивший на драккар. С которого спускаться больше не велел, сказав, что Великий и его жрецы не рады этому гостю, и раньше, чем через три зимы, возвращаться не велел. Я видел, что в глазах викинга, что шёл следом за юношей, не было ничего. И никого. Видимо, здесь умели владеть гипнозом куда лучше, чем Всеслав.

Остальные гости почти не разговаривали друг с другом, ограничиваясь парой-тройкой фраз, в пределах вежливости. Все они чем-то были похожи между собой. Выглядели так, будто каждого из них привела в эти святые места какая-то неодолимая сила, и именно здесь и только здесь ожидали они найти что-то очень важное. Вспомнились читанные в прошлой жизни книги о староверах, что бродили по Руси, от обители к обители, от храма к храму, называвших себя «взыскующими града». Почему-то именно это определение выдала моя память, пытаясь как-то охарактеризовать здешних паломников.

Проводив нас до высокого деревянного дома на скале, Эдвин склонил голову и остался на крыльце. А мы прошли дальше. Там был темный и тесноватый коридорчик-сени, а за ним – большой зал, в котором и дожидались нас позвавшие. И не только они.

На лавочке меж двух окошек, затянутых чем-то вроде рыбьей кожи, сидели граф Энгельгард, Милонега и Заслав. И более-менее спокойным выглядел только мальчик. Мать его теребила платок, то складывая, то расправляя его на коленях. Энгель был хмурым, тщетно стараясь скрыть растерянность. Один из стариков показал Гнату, чтоб проходил к ожидавшим, а великого князя поманил Стоислав. Как и признал-то, по запаху, что ли? Хотя можно было даже не сомневаться – тайн и сокровенных знаний, не доступных прочим, у этих семерых было в избытке, а у самого старшего из них и того больше.

– Здравствуй, Всеслав. И ты, Гнат, здрав будь, – приветствовал нас старейшина.

Рысь, не успевший дойти то лавки, повернулся и поклонился ему до земли, коснувшись пола. Чародей склонил голову. Он стоял на расстоянии чуть больше пары метров от лавки, с которой глядело на нас семь пар глаз. Одна из которых была белой. Троица с Рачьей бухты и воевода остались позади.

– Не знаю, выйдет ли задуманное нами. Не стану и обещать благого исхода. Но, как ты, Серый Волк, говоришь, попробовать надо обязательно, – Стоислав улыбнулся. Второй раз за три встречи. Если вчерашнюю считать за одну, сперва у одного огня, большого и неугасимого, а потом у второго, малого, где вели некоторое время молчаливый разговор четыре души на троих.

– На моей памяти последний раз такое выходило с Хельги Мудрым. У вас Олегом помнят его. Того, кто хитрых ромеев перехитрил, на лодьях по́суху ходить умел, прирастил Русь землями от севера до юга. В нём тоже две души жило, – эти слова он произнёс значительно тише, так, что услышать их могли только его соседи по лавке. И мы.

Я, если можно так выразиться, едва наружу из великого князя не выпал, услышав это. Речь Великого Волхва лилась ровно, спокойно, говорил он неторопливо, без спешки. Такие вещи, от которых ум за разум заходил, а вопросов вмиг появлялось больше, много больше того, что было сказано. Сколько ж тебе лет, дедушка, если с Вещим Олегом, полтораста с лишним лет как покойником, что-то последний раз выходило на твоей памяти? И что бы это могло быть? Всеслав моё изумление разделял полностью, но выдавала это лишь едва дрогнувшая левая бровь и будто бы зазудевший шрам над правой, который так захотелось почесать, как всегда в минуты крепких раздумий. Но Чародей стоял смирно, не шевелясь, внимательно слушая дальше.

– Второй тот тоже лекарем был великим. Звали его так же, как великого воина прошлого, Александром. Ещё прозвание у него было в честь Ярилина цвета, – темп повествования не менялся.

«Ярилин цвет?» – в недоумении спросил я князя. «Вишня?» – растерянно предположил он. Вишневский⁈

– Он ещё удумал дёготь с маслом клещевины мешать, да на раны наносить. С тех пор и мы так делаем. Доброе снадобье, многим жизни спасло за столько-то лет, – продолжал Стоислав. А мне остро захотелось влезть с вопросом насчёт отчества, узнать, Александрович или Васильевич? В этом времени, как и две сотни лет тому назад, отчества в ходу особенно не были, но великих-то князей именовали по ним? Почему-то тогда мне именно это казалось самым важным. Будто мозг зацепился хоть за что-то знакомое и очень боялся упустить эту малость, запутаться и свалиться в пропасть неведомого.

– А после него больше ни один, чуром Святовитовым отмеченный, даром овладеть не смог. Ингварю, баловню жадному, не довели Боги. Святославу, сыну его, позволили, да не вышло у князя-пардуса. Того, кто с ним в одном теле жил, ромейским именем звали, Николай.

Эту новость мозг принял уже как нечто само собой разумеющее. Традиция, мол, была такая у предков – легендарных врачей в князей славянских подселять. И как-то уже не до отчества было. Николай и Николай. Пирогов? Бурденко? Амосов? Бакулев? Александров? Какая разница?

– Но в Святославе свой дух ярый силён был, мало воли другому давал. Вы же, как Буривой сказывал, едва ли не сами выбираете, кто руками водить будет? – белые глаза снова смотрели нам глубоко внутрь души. Каждой. Всеслав кивнул.

– Может, и получится тогда, – слышать в голосе древнего старика непонятного возраста, того, кто управлял ветром, водой и огнём, того, чьи младшие ученики парой слов превращали в бессловесных телко́в матёрых воинов, сомнение и неуверенность было, мягко говоря, тревожно. Очень.

Старец легко поднялся с лавки, будто пустив «волну» – коллеги по обе стороны от него тоже встали, с едва заметной задержкой, друг за другом. Смотрелось внушительно. Тренировались, наверное. Лет триста.

– Ступай за мной, Всеслав, – велел белоглазый, обходя великого князя. Так, словно видел его. Мы пошли следом

Рысь, повинуясь величественному жесту Стоислава, отступил на два шага назад от замершей четы Энгельгардов. И посмотрел на друга детства с явной тревогой, чуть виновато. Будто понимая, что пойди с этими очень непростыми дедушками что-то не так, он ничем не сможет помочь ему. И себе.

– Сядьте чуть поодаль от мальчика, – сказал Великий Волхв графу и графине. У которых на лицах ни кровинки не было. Платок в руках Милонеги прервал пляску, сжатый так крепко, что пальцы побелели.

– Мы, Всеслав, хвалу Святовиту петь станем. А ты ладони на него наложишь. И попробуешь слушать ими. Или глядеть. Я не сумею лучше объяснить. Вы… Ты, гость дорогой, лучше нашего знаешь, что там увидеть должен, – продолжил он. Особо понятнее не стало, но было ясно, что обращался дед ко мне.

«Давай, друже, веди. Глядишь, и узнаем, что за дар у Олега Вещего был. Интересно же», – «отступая», сказал Чародей. А я кивнул Стоиславу. Отметив, что он чуть вздрогнул, будто как-то почуяв «смену игроков на поле».

Шестеро старцев за нашими спинами стояли полукругом. Я опустился на корточки перед лавкой меж двух подслеповатых окошек. На которой между белыми от тревоги родителями сидел и доверчиво смотрел на меня почти тёзка. Пятилетний мальчишка, которого отшвырнул когда-то с пути саксонский всадник, захватывая вагрское поселение в Экерне, Рачьей бухте. Мать которого приглянулась потом графу, что оказался больше строителем, чем воином. И так робел и смущался, пытаясь говорить с ней на её родном языке. И запретил воинам короля самоуправство в землях, что считал своими. Где старался править честно и справедливо, почти так же, как князь русов, которого здоровый сакс ощутимо побаивался. И не он один.

Стоислав положил ладони мне на плечи. Стало неожиданно тяжело, да так, будто не сухие старческие руки легли на них, а две балки двутавровых. Длинных. А за спинами нашими зазвучали голоса. Выводя странный непонятный речитатив, чем-то похожий на ту песню, что пел-рыдал возле белых скал Арконы сошедший на берег Эдвин Дикий, язычник с далёкого острова. А потом я, кажется, начал понимать слова.

Голоса сочетались, переплетались, накладывались друг на друга, усиливая какие-то отдельные слова и фразы. Заговорил и сам Великий Волхв. Он не пел, а именно проговаривал отчётливо малую часть, некоторые слова. Которых ни я, ни Всеслав совершенно точно никогда не слышали и не знали. Но понимали. Среди них были «честь», «сила», «правда» и «видеть». Хотя перевод был очень приблизительным. Как если впервые выпавший снег назвать просто белым. А боль при мигрени или почечной колике просто сильной. Смысл примерно ясен, но лишь примерно. А в деталях и подробностях, как мы с князем прекрасно знали, могло крыться очень многое.

«Смотри, чтобы нести благо во имя чести и правды, во славу Великих» – внезапно сложился смысл фразы в голове. И слово «смотри» будто пульсировало, жгло. И я посмотрел. И увидел.

Мальчишка не шевелился. По щекам его текли слёзы, но мать с отцом, с тем, кого он привык звать батькой, велели слушаться стариков и того высокого дядьку с серо-зелёными глазами, что сейчас меняли цвет. И он слушался. Не шевелился. Только всхлипывал тихонько от страха. И мне стало его вдруг так жалко, как никого и никогда до этого. Хотя нет, с сыновьями было так. Когда старший умирал от пневмонии. Года три ему было. Лида, заведующая инфекционным отделением, тогда дала ему сульфаметоксазол. И у него начался анафилактический шок. Или когда у младшего развился остеомиелит, острый, который даже я пропустил, не разглядев сразу, упустив время и чуть не упустив сына. У них были точно такие же глаза. Им было очень страшно. Но они мне верили.

– Спи, Заслав, – хрипло сказал я, вспоминая, как делал великий князь, пользуясь своим гипнозом. И провёл ладонью перед лицом мальчика. Рука была тяжёлая, как рельс. Веки его опустились рывком, только что не хлопнув, как крышка погреба.

– Легче, Всеслав. В тебе сейчас не только твоя сила, – проговорил за спиной слепой старик. Напряжённо, будто лодью на волоке тянул. Один.

Я кивнул, приложил правую ладонь на сустав крепко спавшего сидя мальчишки… И обмер.

Я видел бесчисленное множество рентгеновских снимков. Видел снимки УЗИ, начиная от самых первых, отвратительного качества. Протоколы и снимки МРТ и КТ, до самых последних, ультрасовременных, где было видно вообще всё, в мельчайших деталях и подробностях. Сейчас было похоже. Только лучше.

Перед глазами были вертлужная впадина и головка бедренной кости. По их расположению было ясно, что это задневерхний подвывих бедра. Его ещё подвздошным называют в литературе и пособиях. Только выглядел он не так, будто случился несколько лет назад, а словно произошёл только что. Видимо, в момент удара древком копья мальчик как раз поднял ножку для следующего шага, а сделать его уже не успел, сбитый ударом. Не было видно ни разрушения сустава, ни атрофии мышц. Наверное, то, что дети всегда были шустрыми и энергичными, помогло. Да, он берёг ногу при ходьбе, но критичного нарушения в мускулах я не заметил, хотя смотрел очень внимательно. Это совсем не походило на привычную клиническую картину хронического вывиха или дисплазии. То, что ладонь «видела» всё лучше, чем самые современные аппараты моего прошлого будущего, почему-то не смущало. И как именно это работало – не интересовало вовсе. Работает – не мешай. Я знал, как поставить его на ноги, на обе, твёрдо и уверенно. И насчёт «знал», и насчёт «на́ ноги».

– Гнат, – голос был сдавленным и каким-то вибрирующим. Говорить было тоже тяжело. Рысь возник рядом мгновенно. – Смотри, придержать его нужно. Крепко, но так, чтоб не поломать. Шевелиться он не должен вовсе.