Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 204 страниц)

Что, интересно, сегодня принесёт? Неполных двое суток прошло, как сбежали со двора Ярославичи, как пошёл люд киевский свой суд вершить, скорый да суровый. А нынче, чтоб по ряду да покону всё шло, и княжий суд вершиться будет. По вере да по правде. Не по Ярославовой, что дядья двоюродные принялись под греческую да римскую диктовки переписывать. По русской, по настоящей, исконной.

* Рша – старое название г. Орши.

** Русское море – тогдашнее название Чёрного моря.

Глава 7
«И не испортят нам обедни…»

К обедне в Софии Киевской собрались, кажется, все. Сливки общества внутри, менее авторитетные и зажиточные – снаружи, числом компенсируя разительные отличия в материальных благах. Простая одежда, обувь или совсем уж бедная, или вовсе никакой, несмотря на осеннюю пору, хоть и раннюю. Но их было очень, Очень много. А меж двух слоёв общества, ломая аналогию с молоком и сливками, сидел третий, на паперти. Калеки и нищие. Город будто в полном составе пришёл посмотреть на нового князя, свежего, как молодой боровик, что только-только выбрался из-под земли. Зрелищ, надо полагать, в эту эпоху было не в избытке, и каждый информационный повод использовался по максимуму, с долгими обсуждениями, прогнозами и оценками. В каждом жителе дремал политик, экономист и военблогер, и такого благодатного случая, как смена лидера вооружённых сил и внутренних дел, они пропустить, конечно, не могли.

Ошибаться нельзя было даже в мелочах. Не те слова скажешь, не с той ноги ступишь или, упаси Бог, споткнёшься – не будет дела. Молва раструбит во мгновение ока, что новый князь слаб, хром, худ и не годен. И многие, очень многие энтузиасты не постесняются эту гипотезу проверить, а вместе с ней – и самого́ князя и ближников его, на прочность и бдительность. Судя по очень приблизительным прикидкам, местных было много. До чёртовой матери примерно. И ещё три толпы. Вспомнились вдруг слова: «Их восемь – нас двое. Расклад перед боем не наш».

– Не так считаешь, лекарь, – голос князя загудел в сознании, будто вечевой колокол вчера. – Это не воины. Их нельзя сравнивать с дружиной. Это как ягнят или поросят с матёрым волком равнять. Они потому и зовут дружинных, чтобы жить в покое и мире.

– По пожарам вчерашним и не скажешь, – отозвался я. Стараясь не обращать внимания на то, что говорил сам с собой, и точки зрения были разными. Тревожный звоночек, если с позиции традиционной психиатрии смотреть, конечно. Но в контексте Киевской соборной площади одиннадцатого века и нахождения в чужом теле было как-то не до неё.

– Промеж собой они могут бодаться да перетявкиваться сколько влезет, – снисходительно пояснил Всеслав. – Дворы и амбары под охраной княжьих людей никто не тронул, к ним и не совались даже. Этот люд, что серый, что чёрный, бояться и не думай. Ты же князь! Мы – князь!

Над этом «я-он-ты-мы» предстояло ещё подумать, внимательно, серьёзно. Но уж точно не сейчас, когда вокруг ульем гудел огромный город, глядя на нас тысячами глаз, в которых были и страх, и гнев, и надежда.

– Веди, княже, – я опять словно отступил от рычагов управления, заняв лучшее место в зрительном зале. Говорить с толпами у Всеслава совершенно точно получалось лучше, чем у меня. Даже в бытность мою народным депутатом никогда не любил вещать в массы ни с трибун, ни с броневиков. Я и пошёл-то в избранники только потому, что так был хоть какой-то шанс улучшить положение больницы, а, значит, и жизни людей в городе. Это было для меня важнее, чем восхищение слушателей и прочие «бурные и продолжительные аплодисменты, переходящие в овации».

Сквозь толпу, что расступалась, как ткани под скальпелем или вода перед носом какого-нибудь серьёзно-опасного военного корабля, шёл князь. И это было видно по всему: твёрдая поступь, прямая спина, широкая грудь, расправленные плечи. Под взглядом серо-зелёных глаз встречные вели себя по-разному. Кто-то широко раскрывал свои, восхищённые и радостные, будто почуяв благодать от того, что на него просто взглянул вождь. Таких было подавляющее большинство. Кто-то отводил взор в сторону или под ноги. Этих Всеслав старался запомнить. Как и Гнат, скользивший своей рысьей походкой за правым плечом.

Подходя к самому большому и главному храму на Руси, ощутил чей-то пристальный взгляд. Чуять направленное внимание, чужую волю, в особенности злую, учили старые витязи и гриди, что сопровождали в походах отца и деда, вбивая эту науку так же крепко, как умение владеть мечом и копьём, управлять собственным телом. Повторяя, что затвердившему приёмы оружье служит верно. Тот же, кто смог владеть волей и разумом – сам становится оружием, от которого не укрыться.

Во взгляде не было злобы. Он воспринимался будто чей-то вызов, спортивный интерес. И принадлежал безногому калеке, покрытому страшными шрамами старому вою. С кем и в какие походы он ходил? Чьё знамя, чьи слово и волю носил? Вряд ли это имело значение. Теперь бывший дружинный сидел на церковной паперти, в окружении грязных детей, уродов и старух, брошенных роднёй. Рядом с ним голосил какую-то славицу-здравицу безносый страшила, покрытый струпьями и сырыми язвами. Я позволил себе шепнуть князю, что таких руками трогать нельзя – у самого нос отвалится, не дождавшись, пока мы научимся антибиотики из плесени растить-выделять.

Правая ладонь протянулась к младшему сыну. Тот понятливо вложил в неё серебряную монету.

– Прими, старый воин, не побрезгуй, – полетел голос князя над толпой, заставляя её замолкнуть.

– Нет урону чести в том, чтоб принять дар сильного, если он – от сердца, – безногий отвечал спокойно. Явно не в первый раз с князьями говорил. Речь его звучала будто сдавленно, сипло, как у человека, не раз рвавшего связки, голосовые и не только, и не понаслышке знавшего о страшной, злой, изнуряющей боли.

– Как зовут тебя? – князь стоял над половиной человека, в которой чувствовалась сила и воля.

– К чему тебе имя моё, княже? – будто бы задумчиво спросил старик, гоняя между пальцами монету. Народ вокруг недовольно загудел, намекая, что с князьями следовало быть повежливее.

– Видишь, во храм иду Господень. Свечу затеплил бы за здравие твоё, – совершенно спокойно ответил Всеслав. Но взгляд его был остр и внимателен.

– Ну, ноги-то вряд ли отрастут, – с улыбкой ответил инвалид. – А на воск не трать лишнего, не надо. За других помолись с долгогривыми греками. А Юрию, как свидитесь, поклон от Ставра Черниговского передай.

Последняя фраза прозвучала на пределе слышимости. Так умеют говорить те, кто не раз подбирался в ночи ко вражьему стану, подавая знак так, чтобы не потревожить сторожей-караульщиков. И услышать такую речь в гомоне площади могли лишь те, кто сам не раз подобным промышлял. Я увидел, как вскинул брови Рысь, впившись глазами в непонятного старика.

– Здрав будь, мил человек, – вроде бы на прощание произнёс князь. А Гнат склонился над калекой, и руки их соприкоснулись.

– И тебе здравия, муж честной, великий князь Всеслав Брячиславич! – пусть сипло, но громко и отчётливо, как команду войску, выдал он. – Памятку прими в отдарок. Храни тебя Боги!

И снова вторая часть, утонувшая в крике толпы, звучала так, что расслышать её могли считанные единицы.

Лишь позже, много позже, выслушав многоречивые приветствия и пожелания от митрополита Георгия и прочих священников, звучавших с сильным греческим акцентом, стоя на службе, улучил князь минуту и скосил глаз на таинственную памятку, что незаметно передал при входе в храм Рысь. Это был обычный с виду жёлудь. Малое семечко, из которого мог бы вырасти великан-дуб. На боку его, оттенка неизвестного здесь кофе с молоком, виднелась метка. Или жук-короед какой проточил так ровно да гладко дорожки, одну вверх, вторую вниз, и третью, поверху их соединявшую. Или другой кто для какой-то цели вырезал на жёлуде не то арку, не то проём дверной. Или сам Перун положил руну свою, путь ко славе, на плод святого дерева. Юрий, которого наши чаще звали дедом Яром, старый полоцкий волхв, наверняка лучше ответил бы мне на эти вопросы. Жаль, перемолвиться с ним получится нескоро. Ещё повезёт, если к ночи сегодня.

На княжье подворье от Софии Киевской шли здоровенным кагалом. Впереди мы с сотниками, в окружении Гнатовых ближников. Следом чинно плыли дирижаблями священнослужители. Князь очень удивился, узнав, что пузырь с горячим воздухом может поднимать над землёй груз и даже человека, и отложил себе в памяти рассказать о том какому-то Силу в Полоцке, кузнецу, что был первым охотником до всяких странных и необычных придумок, за что слыл среди соседей колдуном.

За группой в ярком шла группа в чёрном и сером – делегаты от Печорского монастыря. Был среди них и сам настоятель Антоний, с которым мы едва не сцепились языками на тему фармакопеи. Но князь дал понять, что не время, и был, разумеется, совершенно прав. Потому Антония и ученика его Феодосия пригласили на подворье, порешив отложить научную беседу на завтра.

За чернецами-монахами брюхами вперёд переваливались, как утки, представители, так скажем, торгово-промышленной палаты, представлявшие первую часть определения, торговую. Смотреть на их сытые и вороватые морды удовольствия не было, конечно, но не пригласить их князь, понятное дело, не мог. С ними вместе шагали бояре, не бросившие город и не сорвавшиеся следом за Изяславом, который по слухам навострил лыжи в Польшу. Тамошний король приходился ему племянником, и теперь Ярославич, надо полагать, планировал поменять солидное количество золота, на которое «похудела» казна, на наёмников другой страны. Которые получат его деньги за то, что придут грабить его страну.

В самом хвосте внушительной делегации шёл люд победнее – мастеровые. Среди них я увидел и поприветствовал тех самых плотника, кузнеца и строителя, что попались мне на глаза сразу же, едва только мы с сынами выбрались из поруба. Мужики прямо расцвели от неожиданного внимания князя. А пара бояр и торговцев наоборот скривились, будто я при них вздумал с жабами да червями разговаривать. Этих, кривых, мы тоже приметили. Радовало то, что обратно с подворья на своих ногах выйти из них должны были не все. Гнат и его розмыслы-разведчики натаскали и навалили информации, как жадные белки перед холодной зимой: дупло уже полное, а они всё норовят ещё пару желудей впихнуть. Дуплом была наша со Всеславом память, а желудями – факты и выводы из сведений, добытых «в поле». Точнее, на Горе и на Подоле. В Рыси и его ребятах сомнений не было. Были в том, что получится сохранить самообладание и дослушать до конца речи жалобщиков и оправдания от виновных, не велев перестрелять тварей сразу. Тяжела ты, доля княжья.

На подворье всех желавших, понятно, не пустили. Ждановы великаны хлопнули воротами, едва не придавив кого-то из особо рьяных и любопытных. Мы с сыновьями поднялись на гульбище, встав так, чтобы каждого из пришедших было видно хорошо. Под нами замерла толпа городской элиты и отдельно – группы из обиженных и обидевших, с которыми всё было, как водится, совсем не просто. Но начать следовало с другого.

С первых слов, будто придавивших к земле посетителей, даже ко всему привычных греческих шпионов и служителей культа, навалилась тишина. Князь принёс при свидетелях клятву верности люду киевскому и принял обязательства по защите, обеспечению порядка и безопасности, а также создания условий, наиболее благоприятствующих экономическому росту и развитию благосостояния. Я понимал через два слова на третье, улавливая только основную канву. И чувствовал то, что испытывал Всеслав при наших ночных разговорах на «будущие» темы. Потом по всходу поднялись митрополит Георгий, по одному от бояр, торговцев и мастеровых и выборный от кончанских старост – глав районных администраций. Они разложили на широких, хоть лежи на них, перилах кусок дорогого пергамента размером с развёрнутую газету, в котором прописывалось то, что произнёс князь, и условия, на которых стороны – Всеслав и Киев – заключали договор-ряд. Засопел слева, бегая глазами по строчкам, Глеб. Роман больше смотрел на людей, чем на буквицы. Князь неспешно прочитал всё от начала до конца. И приложил, повернув печаткой наружу, перстень сперва к специально отведённому месту на грамотке, а после и к витому шнуру, что залили воском, свернув написанное и согласованное сторонами в трубочку. Вот это я понимаю – «и печатью скреплено», а не все эти синие еле заметные оттиски моего времени.

Проводив тщательно выверенными добрыми словами делегатов с крыльца, князь тяжело опёрся ладонями о перила.

– А теперь же, имея власть и доверие, данные мне городом и людьми, разберу я тяжбы, что накопились за вчерашний день, – разнеслось над подворьем. – Жена боярина Тихона, Лизавета, помощи просит.

Вперёд шагнула заплаканная и измождённая женщина, которой можно было бы дать лет сорок пять – пятьдесят. Но князь знал, что венчаной жене боярина, который бросил и её, и детей, сбежав ещё раньше, чем покинул город Изяслав с дружиной, всего двадцать семь. По здешним меркам – солидный возраст, и детишек ни много ни мало восемь душ, и младший, грудной, на руках. Стоило Тихону отвалить от причала Киева, как сосед его, Данила, принялся угрожать и унижать женщину. Мол, за преступления против веры и княжьей власти, отнимут у неё и дом, и земли, и скотину, и пойдёт она милостыню просить, среди нищих да убогих. А сам предлагал выкупить всё имущество, так скажем, «по ценам военного времени». Не в том смысле, что кусок хлеба менять по весу на золото, а в том, что гривну золотую сменять на плесневелую корку. Нагреться на чужой беде всегда было полно желающих.

Судил князь, что нет вины на жене и детях за проступки мужа и отца, да и те ещё доказать нужно, одного Данилиного мнения не достаточно. Велел виру выплатить за угрозы и поклёп, не слушая возмущённого крика. А за крик этот разрешил выбрать: или биту быть, или серебром расплатиться за неуважение к воле великого князя. Судя по лицам городской элиты, честные суды оказались для неё новинкой и откровением, равно как и возможность родовитому и богатому отхватить батогов. Когда специально обученный судебный пристав, или как они тут назывались, забрал у аж до синевы покрасневшего Данилы серебро, часть отдав онемевшей Лизавете, а часть положив на ступени крыльца, Всеслав продолжил:

– А, коли велик двор у тебя, боярыня, а порядку мало, прими на постой ратных людей моих. Они и покой твой сберегут, и добро.

Рыдавшая теперь от счастья женщина только головой закивала, да так часто, что аж страшно стало за её шею тонкую.

После пары мелких правонарушений, вылезло дело посерьёзнее. Купец Микула, заплевав себе всю бороду, убеждал, что на него злонамеренно наложила порчу вдова кузнеца Людоты. Баба она, дескать, нравов вольных, а помимо морального падения допустила и религиозное, рухнув и перед Господом, о чём торгаш верещал с гневными слезами на глазах, заламывая руки. Гул, пошедший по подворью, не давал понять, чью сторону брали элитные делегаты, но подтверждал, что дело им знакомо и результата суда они ждут с вящим нетерпением.

Микула меж тем заливался, как на торгу, клеймя и костеря молчавшую с поджатыми губами вдовицу, не стесняясь ни церковников, ни баб. Вот, пожалуй, кто с удовольствием помахал бы руками и языком с броневика или любого другого возвышения. Не будь у князя сведений от Гнатовых нетопырей, что слышат в тишине и видят в ночи лучше всякого, неизвестно, в чью пользу было бы решение. Но, хмыкнув внутренне над образным сравнением, Всеслав напомнил, что желудей набили полное дупло. Были там и к этой тяжбе относившиеся.

– Я выслушал тебя, Микула, – разнёсся княжий голос. Похожий на тот ушат ледяной воды, что недавно утихомирил Домну. Она, кстати, глядела за судилищем из приоткрытой двери подклета и, кажется, очень переживала за вдову. Торговец всё пытался что-то добавить, булькая, как закипавший чайник или курица на яйцах. Но уже начинал повторяться.

– Ведомо мне, что уплатил ты человеку торговому из персов, рекомому Омаром, двадцать гривен за яд тайный, в краях наших неведомый.

Микулу как из розетки выдернули – звук отнялся сразу, и начало пропадать изображение: он бледнел стремительно и весь. Гул толпы тоже враз стих, и народ стал вертеть головами в удивлении, и откуда князь, вчера вынутый из поруба, прознал об этом, и для каких-таких надобностей уважаемому торговцу отрава?

– Также ведомо, что ядом тем по указу твоему кухарка Людотина извела его, – руки к щекам вскинули и вдова, стоявшая на виду толпы, и Домна, видимая отсюда только нам с сыновьями. Ну и Яновым стрелкам, замершим на крышах и в тени гульбищ-галерей.

– Ведомо и то, что кухарку ту слуги твои изловили и спустили под лёд по весне, за что каждый из них от тебя получил по три гривны, а ты стал вдове безутешной деньги малые предлагать за мужний дом, чтобы лавку там открыть, к складам своим ближе, – от голоса князя по толпе, кажется, расползался холод, как морозный узор по стёклам зимой. Только узоры зимние красивы, ажурны, переливчаты. А тут было больше похоже на тот самый трещащий лёд над омутом: со щелчками расходились линии во все стороны, соединяясь меж собой, будто паутина.

– Знаю и о том, как несколько, – тут Всеслав сделал паузу, оглядев всех городских богатеев недобро, – людей торговых во главе с Микулой придержали зерно в амбарах по весне, дождавшись, пока цена на него чуть не впятеро поднимется. И сколько народу тогда от голода по Киеву да окру́ге перемёрло – тоже знаю, до единого, всех!

Обвинитель упал на колени, дрожа, как овечий хвост. От него, как от заразного, отступали окружавшие, недавние коллеги и соратники. Бледных среди них заметно прибавилось. В глазах вдовы, так и зажимавшей рот руками, светилась надежда и одновременно с ней – опаска, что обманут. Снова предадут.

– За преступления против люда киевского, за урон, городу нанесённый, за поклёп на честных людей, доказанные и подтверждённые видоками не единожды, о чём записи у тиунов хранятся и храниться будут, торговый человек Микула повинен смерти, а добро его отойдёт казне княжьей.

Тишина стояла – как в ночном лесу. Слышно было негромкие разговоры за толстыми да высокими стенами подворья. Торгаш икал и трясся. Под ним растекалась лужа.

– За жизнь никчёмную татя и мерзавца приму тысячу гривен, коль есть желание у кого сохранить её ему, приняв его полным холопом.

Цена была непомерной, но оставался малый шанс на то, что решит кто-то из уважаемых партнёров купить молчание Микулы. И возможность самому его удавить втихую, сохранив тайны, что могли стоить много, много дороже. Были и прикидки, кто мог и хотел бы это сделать. Вот только страх и расчёт в этих людях были сильнее – ни один не дёрнулся. Что было вполне объяснимо. Выкупать такого дорогого холопа за баснословные деньги было равным признанию: «мы подельники!».

– В поруб паскуду! – рявкнул Всеслав так, что дёрнулись даже сыновья рядом.

Два Ждановых богатыря с копьями, какие не всякий и поднимет, утянули Микулу за шиворот, брезгливо морщась, в сторону такой знакомой ямы в земле.

Двое из заявивших обвинения «забрали заявления», уплатив тиуну по двенадцати гривен в княжью казну за «ложный вызов». И, судя по ним, были уверены, что очень легко отделались. Разумеется, зря. Ещё три разбирательства прошли в почти полной тишине.

А потом случилось то, чего никто не ждал.

Глава 8
Первая кровь

Вот уж не думал, что такое в принципе случиться может. Хотя после всего, что уже произошло, с той самой аварии начиная, грех и удивляться, наверное. Правда, князь, кажется, тоже такого поворота не ожидал.

Последний суд был относительно простым: боярин, оставшийся в городе, не подхватившийся следом за войском и Ярославичами в Польшу, требовал выдать ему головой виновного в поджоге какой-то хозяйственной постройки. Разгулявшийся под утро киевский люд старался изо всех сил следовать договорённостям в части не трогать невиновных и непричастных. И грабить исключительно тех, кто нарушил данное городу обещание служить и защищать. Но близость добычи, общие настроения масс и, в особенности, брага затмили и без того невеликий разум боярскому закупу со странным именем Грива. Нескладный и плешивый мужик, сутулый, с лицом, изрытым оспой, как еловый пень, в котором обосновался муравейник, заметно страдал с похмелья и вину свою признавал полностью. Грозило ему из закупов перейти в полные холопы, он с этим явно смирился и судьбу свою принял. Удивил не он, а сам боярин, высокий, крепкий, с холодными колючими голубыми глазами, намекавшими на то, что он, как и предки его, титул и место при княже получил не за них, а за работу мечом или топором, как и полагалось дружинному. И звали его не самым ожидаемым и распространённым в Киеве именем Йорген.

– Слушай меня, князь! – начал вдруг он, когда все было вздохнули с облегчением. – Мало мне никчёмной жизни этого дурака. За то, что не уследил ты за порядком в городе, плати мне виру!

Сказать, что заявление это присутствовавших удивило, значит робко и малодушно промолчать. От Йоргена отпрыгнули стоявшие рядом, причём гораздо быстрее, чем не так давно от Микулы. Зато из ниоткуда вокруг образовались трое Гнатовых нетопырей, которых совершенно точно не было ни в толпе, ни поблизости. Левая бровь Всеслава чуть изменила угол. Больше снаружи его слепяще-яркое бело-алое бешенство ничем не проявилось.

– А если откажешь в вире, то призна́ешь, что не по силам тебе с Киевом-градом совладать! – закончил выступление Йорген.

Звук натягивающихся тетив и гнувшихся рогов тяжелых луков Яновых снайперов князь, может, и не слышал, но совершенно точно чуял. Как те тетивы, напряглись все внизу и наверху. Роман схватился за меч. В тени под крыльцом блеснули глаза Рыси, которого там тоже миг назад не было. На гульбище откуда-то очутились Вар с Немым, но стояли за столбами, снаружи, толпе и высокому городскому посольству не заметные.

– Верно ли я услышал, – на этот раз в голосе князя не было льда. Там вообще ничего не было, кажется: будто заговорила тёмная безлунная ночь. Или только что вырытая пустая могила. Пока пустая. – Человек, рекомый Йоргеном, лает великого князя Киевского?

Вокруг боярина стало очень свободно. Стоять с ним рядом не хотелось никому. Люд попроще, кончанские старосты и мастеровые, те и вовсе едва ли не под стены разбежались, чуя недоброе.

– Ряд о том, что волею люда Киева выбран князь хранить да беречь город, в руках митрополита. Подписан не так давно, честь по чести, на ваших глазах. Овчарню или свинарник Йоргена с пьяных глаз подпалил закуп Грива. Вчера ночью, – в голосе Всеслава было что-то от того самого Левитановского метронома, что слушали, затаив дыхание, все советские люди в годы войны. То ли размеренность, то ли спокойствие, то ли неотвратимость, граничившая с неизбежностью.

– Тот, кого называют Йоргеном, просит у меня денег за вчерашний день? И при этом хочет проверить мою силу, ставя под сомнение решение лучших людей Киева?

В очередной раз донеслись звуки улицы и даже еле слышная перекличка торговцев на Подоле – так тихо стало на княжьем дворе.

– Грош цена тебе, как князю! Грамотами да красными словами прикрылся⁈ Ещё, поди, и поединщика вместо себя выставишь, сам не выйдешь, за урон чести с меня спросить, собака⁈ – прорычал снизу боярин.

Князь развёл руки над перилами ладонями вниз, давая знак стрелкам и воям не стрелять и не трогать хама. То, что творилось во Всеславовой голове, за непроницаемо-спокойным лицом, за серо-зелёными глазами, почему-то напомнило мне рык тигра Шерхана из старого мультфильма: «Это моя добыча!».

– Урону чести моей нет в том, что шавка лает да норовит за сапог ухватить. А вот за то, что шавка норовит задрать лапу над уговором моим с градом Киевом, над Правдой старой, по которой заключён он, бешеную псину придётся убить. Чтоб заразу не разносила, – Всеслав скинул богатый красный плащ-корзно и направился к лестнице.

Немой и Вар шли чуть впереди, сыновья – немного позади. Я думал о том, что странновато это всё: и дурацкая провокация в первый же день, и готовность убить дурака на глазах духовенства. Которые, кстати, разительно отличались. Феодосий выглядел испуганным, Антоний – смиренно-опечаленным. А вот вид Георгия со свитой на смирение и тем более спасение души во благочестии походил, откровенно говоря, слабо. Они там, в просвещённой Греции, давно привыкли к тому, что все служители культа равны, но те, что повыше – значительно ровнее, и могут вполне приподзакрывать глаза на некоторые несущественные мелочи. В том числе и на посещения светских мероприятий. Или спортивных состязаний, к которым в этом времени относились и убийства себе подобных.

– Благослови, отче, – склонил голову Всеслав перед митрополитом.

– Верно сказал, княже, – чуть ли не нараспев начал грек, привычно обращаясь лицом к онемевшей пастве, – оскорбление воли народа киевского, выраженной и подтверждённой выборными набольшими людьми – грех! И тот, кто смел допустить такое, равен бешеной собаке! А за убийство её Бог семь грехов простит!

Оригинальная трактовка, ничего не скажешь. Но и князь хорош – получил благословение митрополита на прилюдное убийство боярина, да так обернул, что чуть ли не по воле святой церкви вынужден казнить смутьяна! Хотя, помнится, именем её много чего было содеяно и в этом, и в моём времени, и между ними.

– Дозволь, княже? – еле слышно раздался за спиной почти неразличимый голос Гната.

– Сам, Рысь, – отозвался так же, в бороду, Всеслав. Кроме них двоих никто не слышал того, как сотник вызвался выступить бойцом вместо князя.

– Он хорош, обоерукий, северные да западные ухватки знает. Спробуй степные, если доведётся, – уже отступая, тихо посоветовал друг. Предупредить успел, совет дал, прикрыть хотел. И наверняка, пойди что не так, белобрысого истычут стрелами с крыш и галерей-гульбищ. Но не так пойти не должно. Первая же проверка силы нового князя должна запомниться местным. Крепко запомниться.

Он и вправду был хорош. На кругу, что очертил секирой Ждан и обошли с крестами святые отцы, старался встать, чтоб Солнце мне в глаза светило. И мечами, добрыми, северными, работал ловко, уверенно, профессионально. Погонял меня чуть, проверяя, на что способен противник, чего можно от него ожидать. И через несколько пробных заходов, решил, что пора.

Всеслав берёг левую руку, скользя по утоптанной земле двора, уходя от ударов, которые многие из ахавших и вскрикивавших зрителей даже не видели. Мечи Йоргена всё набирали скорость, делая его похожим на хвостовой винт Ми-24. Князь едва не отвлёкся, будто увидев моими глазами ударный вертолёт, но успел отшагнуть и чуть отвернуть корпус, снова пропуская мимо гудящую сталь. И неуловимо коснулся своим мечом левого запястья боярина. Кисть повисла, побежала кровь, один из клинков выпал на землю. Судя по ране, которых я навидался, пожалуй, побольше, чем любой из здешних, почти все сухожилия перерезаны. Да так, что и в моём времени не всякий взялся бы сшивать.

Глаза Йоргена сперва побелели от боли, но боя он не прервал. И через несколько выпадов поймал князя на ту самую степную ухватку, которых, по мнению Рыси, не знал: остриё его меча поймало и крутануло Всеславов снизу вверх, резко и остро, выворачивая кисть чуть наружу. Отцовский меч взвился в небо, будто целясь в Солнце, блестя в его лучах, как вылетевший из воды жерех. Под вой толпы боярин оскалился и вскинул острую сталь над головой, явно рассчитывая развалить князя от плеча до бедра. Этот смог бы.

Как случилось то, что произошло сразу после того, как взлетел к небу клинок князя, даже мы с ним не поняли. Само так вышло. Будто тело Всеслава вмиг оказалось под моим контролем, и я сработал так, как смог. А смог удачно.

Правая кисть, словно враз озябшая, потеряв привычную рукоять меча, сжалась в кулак. Правый носок оттолкнулся от земли, задавая ускорение и силу. К движению привычно, натренированно за долгие годы, подключился поворот корпуса, движения плечами – и выстрел правым кулаком точно в бороду, под оскаленные зубы. Тут счёт шёл не на секунды, а, пожалуй, на сотые их доли. И я успел.

Хруст, что раздался при ударе, заставил моргнуть, вздрогнуть или вскрикнуть почти каждого на подворье. Звук этот мог бы, наверное, быть вызван сломанными зубами, что брызнули в стороны вместе с кровью. Которая хлынула, когда боярин, видимо, решивший сообщить мне перед смертью что-то напутственное, откусил себе язык, когда мой кулак влетел ему под подбородок. Но я видел, как поплыли в разные стороны его глаза, только что яростные, полыхавшие уже торжеством победы, а теперь совершенно пустые, стеклянные. Это был очередной в моей жизни чистый нокаут. Но тело князя оказалось крепче и сильнее моего, даже молодого. Поэтому, сухо говоря, произошла сочетанная травма. К укушенно-откушенной ране языка, перелому зубов и сотрясению мозга добавился перелом основания черепа.

Князь, к которому вернулся контроль над собственным телом, пока я формулировал диагноз, а точнее посмертный эпикриз*, успел не глядя поймать возвращавшийся обратно в соответствии с законом всемирного тяготения, меч. И одним движением вогнал его в ножны, блеснув клинком в ярких лучах Солнца. И время, до этого мгновения тянувшееся медленно, будто вон то облако над Днепром, напоминавшее голову бородатого мужика, ускорилось, словно пытаясь догнать само себя.

– Ещё я меч отцов обо всякую падаль пачкать буду, – буркнул Всеслав, сделав вид, что всё прошло именно так, как и было задумано.

И толпа взвыла, придя в себя только сейчас, до этого самого мига стоявшая в немом оцепенении. Орали все, тыча в меня пальцами, хлопая друг друга по плечам и обнимаясь. Азарт и восторг, довольно неожиданные, расцветили лица византийских священников. Страх и печаль по убиенному соседствовали в выражениях лиц чёрных Печорских монахов. Облегчением и обожанием светились почти все. Но особенно эти эмоции запомнились на лицах заплаканной Лизаветы и бледной Анны, вдовы кузнеца.

После был положенный пир, в ходе которого получилось уделить пусть немного времени, но каждому из высоких гостей. Рома под согласное кивание Алеся договаривался о провозе первых киевских грузов по нашим волокам на Двине. Глеб с сосредоточенным лицом слушал очередного торговца. Судя по опасливым взглядам которого можно было предполагать, что в ближайшее время обмана со стороны здешних негоциантов и представителей крупного бизнеса ожидать не стоило. Мы с отцом Антонием обсудили здравоохранение. После возвышенной беседы с митрополитом о том, что стоит ещё раз напомнить людям о важности и ответственности таинства крещения, за которое не грех и отблагодарить, разговор со здешним коллегой-главврачом был поистине как бальзам на раны.