Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 204 страниц)

– А теперь и перекусить можно. Налетай! – и отмахнул себе ломоть мяса прямо на горбушку ржаного, пахшую так, как ни один хлеб никогда в моей жизни. Хотя, пожалуй, на те ковриги, что мама просила отнести на поле Житному деду, было похоже.

В парную, которая оказалась и моечной, или мыльней, зашли, смолотив по паре бутербродов и запив ядрёным кваском. Князь удивился слову «бутерброд», различив в нём хлеб и масло на каком-то из западных языков – масла ведь не было? Я объяснил, что в моё время так называли любую еду, положенную на ломоть хлеба. А в парной, не дожидаясь беды, предупредил:

– Гнат, нам после поруба жарится сильно нельзя! Вот отмоемся с сынами – так хоть обподдавайся, а пока потерпи, позябни чуток! – мужики засмеялись, помня тягу Рыси к лютому жару.

Посидели чуть, гоняя по коже пот и грязь, помылись первый раз. Вода с нас текла чуть ли не синяя, даже в потёмках видно было. Второй раз пошла почище, а на третий совсем хорошо стало. Только казалось, что тело стало легче чуть ли не на полпуда.

За столом сидели, завернутые в холстины, благостные, розовые и чистые, как души новорождённых. Я вспомнил про мальца, с которым мы так нежданно разминулись в моё время: он пришёл в мир, а я вышел из него. Наверное, для чего-то это было нужно. Мысли тоже тянулись неторопливые, мягкие и лёгкие, как сегодняшний парок. Где только носит эту зав.столовой, когда ещё нитки с иголкой просил? Заскорузлая тряпка отпарилась от груди с третьего раза, и теперь рана снова кровила, хоть и несильно. Но держать постоянно левую руку локтём вперёд, цепляясь пальцами за правую лопатку, было неудобно. И непередаваемо лень.

Тут скрипнула дверь – и мысли сразу побежали значительно быстрее.

В проём, низко наклоняясь под притолокой, вплывали, иначе не сказать, павы. Девки были простоволосыми, в белёных нижних рубахах. Прорезь те на шее имели изрядную, поэтому шесть с поклоном вошедших нимф-русалок просматривались, грубо говоря, едва ли не насквозь. Последней в том же обмундировании вплыла Домна с каким-то горшочком в руке, накрытым вышитым полотенцем. Ромка икнул. Алесь длинно выдохнул. Гнат и Ждан одинаково присвистнули.

– Говорила же – опоздаем, коровы! Нешто после бани не расчесались бы⁈ Сколь телиться-то можно было? Вон князь да княжичи, да вои первые, сами уж вымыться успели! Тьфу на вас, дуры! – отчитывала свой взвод зав.столовой. По зарумянившимся щекам личного состава с обеих сторон стола было ясно, что встреча вышла крайне многообещающей. По тону Домны несложно было понять, что лаялась на своих она не всерьёз. Искры из-под густых чёрных, русых и светлых ресниц и бровей будто вслух говорили: «всё только начинается!».

– Принесла? – голос князя остановил её поток, словно перебив дыхание, как ковш холодной воды, враз.

– Вот, батюшка-князь, – она с поклоном выставила передо мной горшок с неожиданно узким горлом, в котором Всеслав опознал кандюшку. На снятом и развёрнутом полотенце обнаружились нитки и иглы. Глядя на эти иголки, я явственно ощутил, как не хватало мне сейчас тех девяти сотен лет медицинского прогресса. Эти больше на гвозди обойные походили, и шить ими, пожалуй, можно было слонов и бегемотов. Образы которых отвлекли-таки князя от изучения застывшей в поклоне зав.столовой. Эту насквозь видно не было. Ввиду массированных естественных неровностей рельефа, так скажем.

– Слушай меня, Домна. Ты сейчас весь свой журавлиный клин выведешь за дверь, оставишь одну, ту, которая в лекарском деле сведуща. А вот когда я выйду – запустишь обратно. У меня жена молодая, с сыном грудным, они ко мне сейчас из Полоцка едут. Я встречи с ними год ждал, подожду и ещё несколько дней. Если ты это поймёшь – мы поладим. Нет – быть беде. Непременно, – голос оставался тем же, только на этот раз ледяной воды был не ковш, а целый ушат. По лицу Рыси было понятно, что он, может, и расстроится упущенной возможности поближе познакомиться с географией заведующей, но спорить с князем-чародеем? Дураков нет!

– Кыш! – только и сказала она, оказавшись ещё и неожиданно понятливой. Мужики провожали пропадавших в дверном проёме нимф с сожалением, видимым невооружённым взглядом.

– По лекарским делам из них помощниц не будет. Вот мнут да моют на загляденье, а лечить – только торчиху если, – под улыбки друзей и непонимающие взгляды сыновей пояснила Домна, запахивая ворот рубахи.

– А ты? – заинтересованно спросил князь.

– Я лубки могу накладывать, вывихи вправлять, роды принять могу, – начала перечислять та, не поднимая глаз от пола. Говорю же, понятливая.

– Ну, рожать тут желающих нету, а вот рану зашить надо подсобить.

– Как «зашить»? – подскочили брови Домны.

– Как рубахи да порты зашивают видала? Вот и шкуру так же, – пояснил я. Запоздало отметив, что кроме зав.столовой напрягся каждый за столом. И князь во мне. И ещё более несвоевременно пришло воспоминание об одной из лекций по истории хирургии, где нам рассказывали, что на Руси раны чаще прижигали или туго перетягивали платками или той же холстиной, а шили только что-то уж вовсе страшное – полостные, послеампутационные, и считанные единицы-умельцы, волхвы, а после – монахи. Поэтому у раненого была масса шансов помереть не от самой операции или травмы, а от шока, гангрены или сепсиса. Про военно-полевую хирургию и про наложения швов, якобы, до пятнадцатого века русские люди ничего не знали, да и тогда их, дураков лесных, тёмных, учили немцы, поляки и итальянцы. На той же лекции, правда, рассказывали, что Гален оживлял мёртвых, а раны за тысячу лет до нашей эры шили хищными муравьями: наловят, поднесут к ране, и ждут, пока жвалы сцепят её края. Доктор отрывает туловище муравья от башки и берёт следующего. Про такой способ я потом ещё где-то читал, а вот насчёт Галена с Парацельсом навсегда остался при своём мнении, о том, что оживить труп невозможно. Правда, я и о переселении душ всегда так же думал, а вон как вышло.

– Так, может, лечца или резальника*** из печорских монахов кликнуть? – в глазах женщины начинал проявляться испуг. Вот уж не думал, что такая бой-баба чего-то может бояться.

– Да, княже, давай пошлю отрока? – предложил Янка. Который, судя по памяти Всеслава если чего и боялся, так это умереть от старости или в бою с пустыми руками.

– Сидите уж, посылальщики. Тут дел-то – начать да кончить, – отмахнулся я.

Подвинул ближе горшочек, принюхался. Сивухой воняло, но, кажется, спирт там тоже был. На всякий случай макнул палец и поднёс к одной из лучин, что стояла ближе. Палец предсказуемо вспыхнул. Но в этот миг непредсказуемо взвизгнула и повалилась на пол Домна. С ней хором вскрикнули и отшатнулись от стола сыновья и даже Алесь с Яном. Ждан и Гнат смотрели на меня очень тревожными глазами. Князь же внутри будто замер. Я пожал плечами, не придав значения столь бурной реакции.

Полив на ладони, чуть морщась от сивушной вони, вымыл руки и намочил несколько кусков полотна, оторванных от смотанного бинтом рулона, что лежал там же. Прокалил над лучиной иглу, макнул в неизвестный напиток, подумал – и попробовал согнуть привычным полумесяцем. Почти получилось. И всё это в полной звенящей тишине. Вокруг стола никто, кажется, даже не дышал. Домна едва ли не на четвереньках отползла к дальнему от меня торцу и замерла там, тараща испуганные глаза.

Я ещё раз прокалил и протёр спиртовой салфеткой, а точнее, сивушной тряпицей, иглу. Выудил из горшка одну из брошенных туда нитей, вдел. С этим проблем не возникло – ушко у «иголочки» было вполне заметное. Хотел было хлебнуть для храбрости и анестезии, но передумал. Судя по аромату этого «хлебного вина», голова с него должна после употребления болеть неделю, не меньше.

– Гнатка, придержи края вместе, – попросил я друга, снимая основательно подмокшую тряпицу с груди. Домна вскрикнула и закусила палец, увидев дыру и разрез напротив сердца. Рысь протянул руки с таким видом, что, кажется, был бы больше рад бело-алые подковы с кузнечного горна брать, чем меня касаться.

– Ничего страшного или дивного не происходит. Чтобы хворь в меня не попала, дыру зашить нужно. Рома, расскажи, как дело было, – попросил я старшего сына. Судя по нему, он, наверное, ещё мог разговаривать. Младший – вряд ли. Неожиданно холодные, как не в бане был, пальцы Гната прикоснулись к груди и свели вместе края раны. Губу нижнюю он закусил так, будто планировал немедленно отправиться в ад за колдовство или пособничество в нём, и глаза были шальные. Я подтянул поближе и протёр салфеткой маленький, но острый ножик, которым до этого отреза́л мясо.

– Князь к окну подошёл, именем Изяслава позвали его. Голос того, кто звал, я не узнал, – Роман говорил, как та девка из соседского смартфона: по-деревянному и без эмоций. – Мелькнула рогатина, упал он. Мы подскочили. Лежит, не дышит. Потом раздышался, вроде. Глаза открыл. Первым делом крест нательный проверил. Пошептал молитву. Да прямо святым крестом-то рану и раскрыл.

Чесал он как по-писанному. Хоть и без выражения. Но слушатели были неискушённые, и, судя по ещё больше расширявшимся глазам, им впечатлений вполне хватало.

– Перста в грудь погрузил, остриё рогатины выдернул, вот такое, – и, видимо, следуя древнему правилу «не приврал – истории не рассказал», сын развёл почти не дрожавшие ладони чуть ли не на полметра. Снова ахнула Домна.

– Мы кус тряпицы почище от Глебовой рубахи оторвали, он к ране приложил. И спать повалились. Так было, – подвёл он итог. Я тем временем заканчивал вязать девятый шов. Руки слушались чуть хуже собственных, не было той привычки, но не критично. Отмахнув ножиком концы ниток, перешёл к последнему. Без сюрпризов и спешки: проколол, завязал, затянул, обрезал края.

– Домна, мёд есть ли? – спросил у зав.столовой, от которой над столешницей только изумлённые глаза торчали. – Да вылезай ты уже из-под стола, а то сидишь, как жаба в пруду, глазами лупаешь!

Мужики вежливо, хоть и несколько деревянно посмеялись над не особо изящной шуткой, давая понять, что да, мол, похожа. Но от всей души мы хохотать пока не готовы, прости, князь – нервы ни к чёрту. Ушлая баба опомнилась вперёд всех.

– Там, княже, в тряпице, мазь монастырская, от Антония Печорского, раны заживляет, – прокашлявшись, выговорила-таки она, не сводя глаз с салфетки, куска холстины, которой я обрабатывал шов.

Мазь нашлась. Странный серовато-жёлтый лепо́к чего-то, в составе явно имевшего мёд, сливочное масло, смолу-живицу и какие-то не то отвары, не то настои. Надо будет пообщаться с этим Антонием, для здешнего уровня медицины он оказался замечательным провизором. Нанёс ароматную субстанцию на шов. Осмотрел и остался вполне доволен работой. «Чудо!» – выдохнул внутри будто только что очнувшийся Всеслав, – «Ровно, быстро, без крови – ну чисто златошвея!». «Ремесло, князь. Просто ремесло» – скромно подумал я. Если тут простые швы в такую новинку, то и другие мои навыки будут на пользу. «В том никаких сомнений нет. Это ж сколько воев спасти удастся!» – внутренний военачальник грамотно оценивал преимущества, перспективы и выгоду. Всё верно.

– Прости, княже, дуру, – прошептала Домна, склонив голову.

– Пустое, – отозвался Всеслав. – Дай во что обрядиться да проводи до ложницы****. И лебёдушек своих потом запускай. Отдыхайте, хлопцы!

* Куна – денежная единица Древней Руси в Х-ХI веках, примерно равна 2 г серебра, приравнивалась к 1/25 гривны.

** Камерарий (лат. Camerarius) – придворная должность в Средневековье, смесь завхоза и казначея.

*** Лечец (старослав.) – врач, лекарь в Древней Руси, в подавляющем большинстве случаев церковный или монастырский. Резальник – лечец условно хирургического профиля.

**** Ложница (старослав.) – спальня.

Глава 6
Утро при власти

Вечер густел. Сопровождаемый молчавшей зав.столовой, накинувшей на плечи давешнюю душегрейку, я прошёл мимо тихо стоявшей вдоль стены бани шестёрки белых лебёдушек. Ждановы мужики вытянулись, состроив сосредоточенные лица, хотя из-за двери было слышно, как только что пытались разговорить «банный взвод». Домна чуть качнула головой назад – и девки едва ли не строем направились в предбанник. Сильна баба, умеет. Но вопросов к ней – воз, конечно.

Прошли подклетью до лестницы на второй этаж, по-здешнему – всходу в жильё. Ребята Гната попадались по всему пути, но грамотно, не ища и не найти, Домна вздрагивала и айкала каждый раз, когда из сумрачных углов, а то и словно прямо из бревенчатых стен выходили мечники, склоняя голову с почтительным: «Княже!». Я проходил мимо, не сбивая шаг, кивая. Некоторых князь называл по имени, находя доброе или шутливое слово. От этого бойцы расплывались в счастливых улыбках, отступая обратно во мрак. Неизбалованный тут народ, простой. Есть и другие, наверное, но пока кроме византийского подсыла да алкаша-ключника попадались только хорошие люди. Даст Бог – так и дальше пойдёт. Хотя вряд ли, конечно.

Возле двери, украшенной резьбой с какими-то растительными орнаментами и сказочными сюжетами, поклонились ещё двое, Вар и Ян Немой, которых Гнат всегда старался держать к нам поближе. Память князя показала, что мужики они лютые в сече, а преданнее можно и не искать. Отряд торков, что дотла спалил весь, деревеньку, откуда был родом Вар, и где жила его семья, Всеслав развесил вдоль дороги. В полном составе и почти полной комплектации. Вместе с конями. Было непросто, но впечатление на степных вождей произвело правильное – прислали посланцев с извинениями, богатыми дарами и заверениями в вечной дружбе.

Ян же, как и его тёзка Янко, что стоял старшим над стрелками, был из латгалов, народа, мир с которым установил ещё Всеславов дед. Этот мир не давал покоя ни Новгородцам, ни Пскову, ни пруссам, потому что их лодьи ходили по Двине на латгальских землях платно, в отличие от Полоцких корабликов. Яна с ребятами прихватила разведка ятвягов лет семь назад. Из всего разъезда выжил он один. Его жуткие шрамы и обрубок языка, что отрезали и прижгли головнёй – вот что осталось всем нам на память о клятвах в ятвяжской верности. Ян умудрился перед тем, как потерять сознание, навязать узлов на верёвке от портов, по которым прискакавшие следом парни из Алесевой конницы определили, когда, куда и сколько врагов ушло. Двое конных спешились и скользнули в лес за уходившими врагами, остальная группа вернулась в наш лагерь, везя на полотне вывшего и бредившего латгала. Янко-стрелок и трое его земляков-десятников сами снимали висевшего между коней друга. С того насквозь мокрого и блестевшего от крови страшного гамака. Князь тогда увидел в их глазах близкую смерть. Не их, вражескую. Страшную. Всегда молчаливые и невозмутимые латы за пару минут сговорились с Алесем и Гнатом, и вслед за уходившими на свои земли ятвягами поскакал сводный отряд: всадники, мечники и стрелки. Они их, конечно, догнали. Об увиденном и случившемся там Рысь никогда и никому не рассказывал, даже Всеславу, ограничившись тогда кратким «покарали». При этом слове его будто озноб пробил, и больше о той истории князь не выспрашивал. А Ян, поправившись, придумал тот самый язык жестов, которым теперь пользовались и его земляки, и остальные ребята в войске. Возможность общаться в полной тишине иногда здорово выручала. Да что там, всегда очень выручала, откровенно говоря. Только из стрелков ему пришлось перейти ко Гнату Рыси, в мечники – руки твёрдость сохранили, а глаза после той истории вдаль глядели уже не так.

Зная, что за стеной Вар с Немым, на дворе Ждановы, а на крышах Яновы парни, на душе было спокойнее. Особенно когда закрылась дверь за ушедшей с поклоном Домной. Она принесла и оставила на стольце возле кровати кувшины с водой, квасом и пивом, и миску с каким-то печевом. Одета была вполне прилично, глазами не сверкала и брови не гнула. Кажется, даже бюст как-то поменьше стал. Ведьма, наверное. Надо будет повнимательнее с ней.

– Спаси тебя Бог, лекарь, что сраму не допустил. И впрямь как околдовала меня чёртова баба, – мысли Всеслава «звучали» с нескрываемым смущением.

– Понятное дело, княже. Год под землёй с кротами да червяками аукаться – легко ли? А ты живой, не каменный. Гормоны – дело такое.

Интересно получалось: тело наше спало, набираясь сил после трудного дня, а мы, будто во сне, сидели за столом, друг напротив друга, такие разные внутренне, но совершенно одинаковые снаружи, и болтали обо всём, как старинные друзья. В этом сне он был в белой вышитой по вороту рубахе, синих не то шароварах, не то широких штанах и красных сапогах. На мне были привычные за столько лет халат и штаны, белые, а на ногах – удобные тапки из чёрного кожзама, в которых я оперировал, наверное, лет двадцать кряду. Кроме одежды отличало нас то, что Всеслав носил бороду и волосы до плеч, ну и непременный меч на поясе. В остальном же у стола сидели два совершенно одинаковых мужика между тридцатью и сорока, крепкие, поджарые.

Он рассказывал о семье, о своём времени, насыщая меня информацией и открывая всё новые участки в своей, а теперь нашей памяти. Я говорил о своих временах, о жене и детях. Но в основном, конечно, о работе, которая всегда занимала бо́льшую часть моей жизни. И поражался, слушая в ответ его очередное изумлённое: «а у нас не так!». Сколько же всего можно сделать, имея хоть базовые знания о санитарии, гигиене и терапии! Про хирургию и травматологию уж молчу. Сколько людей можно было спасти и вернуть в строй! А скольких ещё предстояло выручить и вылечить?

К утру, когда молодое и здоровое тело показало, что отлично выспалось и готово к абсолютно любым свершениям и подвигам, заставив нас, будто смотревших на него со стороны, как на горячего боевого коня или танк на параде, улыбнуться, переговорено и обсказано было столько всего, что и не упомнишь. Но я теперь знал почти всё, что хранилось в голове у Всеслава, а он ведал очень многое из того, что и я. Хотя многие предметы, вещи и понятия по-прежнему оставались для него загадкой.

Сполоснувшись наскоро над кадушкой и удивившись тому, что вместо привычных зубных щёток и паст тут была канопка, небольшой горшок вроде чашки, с отваром, в котором чувствовались хвоя, полынь и дубовая кора, пошли на двор. Я только подумал о том, что неплохо было бы зарядочку сделать, как привык за жизнь, давая себе послабления крайне редко, как Всеслав согласно кивнул и направился вниз по всходу, приветствуя бойцов. Те желали доброго утра и улыбались ему. И их искренность грела и светила, как летнее Солнце.

На двор начинали подтягиваться те, кто не был занят на постах. Застучали друг о друга палки и шесты – мечники и копейщики, отроки и дружинные, тоже разогревали мышцы.

– Доброго утра, княже! – Рысь, как и всегда, подобрался совершенно бесшумно. Но Всеслав учуял его, ветер донёс запахи. И знакомые, и неожиданные.

– И тебе доброго, Гнатка. Ложился хоть? Хотя не так спросил. Спал хоть чуток? – с улыбкой повернулся князь к другу. Тот сделал вид, что смутился и рассматривает кровлю над гульбищем слева от крыльца.

– Всю-то ноченьку глаз не смыкал, князь-батюшка! Покой твой да сон охранял, не щадя живота, – завёл он привычную песню.

– Пуп-то не намозолил ли? Живота он не щадил! Своего или другого какого, белого да мягкого? – под гогот дружинных поддел Всеслав хохочущего Гната.

– Ничего, ну вот ни зёрнышка макового от тебя не утаишь, княже! Что с вас, чародеев, взять?

– Постучим железом, друже? Порадуем Деда? – кивнул я на прохладное осеннее Солнце, выползшее над коньками построек едва ли наполовину.

– А чего бы и не порадовать? – согласился он и потянул меч, что носил в заплечных ножнах.

Они, мечи, были у нас почти одной длины. Мой, от отца доставшийся, и Рысьин, с бою взятый у северных находников. «Дай-ка я» – будто шагнул вперёд Всеслав, и я привычно «отошёл от панели управления».

За нашей утренней пляской следили все, даже, кажется, Яновы снайпера с крыш. Хотя это вряд ли – у того дисциплинка в отряде была крепкая. Все помнили, как одному из своих, какому-то даже не то двухродному, не то трёхродному брату Ян перехватил жилу на правой руке, когда тот прозевал земгальский отряд, почти подобравшийся к нашему лагерю на расстояние полёта стрелы. Потеряв возможность держать лук, он стал бортником где-то на моих землях, под Усомлей, вроде бы, и теперь исправно слал мёд, воск и озёрную рыбу, что коптил по каким-то их родовым рецептам. Передавая низкий поклон и вечную благодарность за то, что остался жив.

Мечи кружили, набирая скорость. Мы скользили друг вокруг друга, будто в танце, переходившем в лихую пляску. Я видел, что Рысь даже не в треть силы рубится, и был благодарен ему. Князю больше года не выпадало шанса вот так, во всю мочь, помахать отцовым подарком. Но теперь он отводил душу, наслаждаясь каждым движением. Темп нарастал, и вот уже полосы мечей сливались в сверкающие круги, и не каждое наше движение успевал ухватить глаз случайного наблюдателя. Хотя, случайных-то на подворье, наверное, и не было.

Пляска оборвалась вмиг. Рысь прижал рукоять меча к сердцу, и чуть склонил голову. Он чуть вспотел, но дышал ровно и глубоко, будто кто-то другой только что махал двумя килограммами стали с такой скоростью, что и не углядеть. Я дышал тяжелее, зато поту было меньше. Год тюремной диеты лишнему весу не способствовал и нагулять жирка не дал. Отсалютовав другу мечом, я убрал сталь в ножны. Снова поразившись тому, как легко и свободно это получается у тренированного тела. А ведь это не деревяшка тренировочная, вроде тех, какими снова замахали после завершения нашего спарринга отроки. Это булат, да наточенный так, что хоть волос строгай им. И понятно, что в этой сшибке никто из нас не колотил «кромку в кромку», мечи сходились плашмя.

– Шагай давай, дурища! Ночью надо было спать! – раздалось за спиной справа.

Из подклети выходила заспанная девка с двумя вёдрами и ковшом, что цеплялся изогнутой ручкой за одно из них. Кажется, одна из тех самых пав-лебёдушек-журавушек, что вчера остались в бане «поддавать жа́ру». Судя по заблестевшим глазам Рыси, я угадал. Следом за ней вышла и Домна, это она придавала девке ускорения:

– Видишь – намаялись князь с сотником, дай ополоснуться им, чего замерла-то?

Если судить по горевшим щекам, блестящим глазам с тенями под веками, припухшим губам и, так скажем, чуть скованной походке, ночь у светловолосой с вёдрами удалась вполне. А вот приход утра она, кажется, заспала, за что и получала теперь порцию начальственной критики. Которую вряд ли слышала, потому что не сводила глаз с Гната, что светился, как фара от БТРа и щурился, как сытый и довольный кот. Большой, смертельно опасный, но вот конкретно сейчас – умиротворенный полностью.

Блондинка поставила вёдра и шагнула к нему с полным ковшом, не обратив внимания на то, что Рысь вполне прозрачно намекал кивками и движением глаз в мою сторону, что ему умываться первому не по рангу.

– Ох ты ж наказание моё, дал же Бог дур пустоголовых – умишко и так куриный, так и тот вчера в бане обронила, – подскочившая Домна под смех бросивших тренировки парней и мужиков отчитывала подчинённую. Которой, кажется, по-прежнему было решительно всё равно. Хорошо укатал, знать, Рысь за ночь.

В руках у зав.столовой образовался серебряный ковш, с чеканкой и каменьями, из какого, наверное, и царям умыться было бы за честь. Хотя до царей, если верить школьной программе, оставалось ещё лет пятьсот или около того.

– Не побрезгуй, князь-батюшка, водица ключевая, студёная, – завела она умильным голосом, переключившись так резко, что я аж брови вскинул. Но стянул рубаху, осторожно, чтоб не шаркать по шву, и склонился перед здешним «бабьим командиром».

Вода и впрямь оказалась ледяной и бодрила похлеще любого кофе. Подождав, пока я наплещусь вволю и сгоню лишнюю воду ребрами ладоней, Домна протянула мне широкий рушник.

– Да что ж ты на портки-то льёшь ему, растыка⁈ – продолжила костерить блондинку зав.столовой, – вчерашний пожар залить решила? К себе лей, бе́зумь! Никак последний разум отстучал он тебе вчера об лавку⁈

Мужики хохотали от души, во главе с гордым и довольным Гнатом. Светловолосой по-прежнему было, кажется, не до критики. Ей бы до лавки, да чтоб никто не трогал хотя бы до полудня.

– Прости Христа ради, батюшка князь, дурёх моих неразумных, и меня, непутёвую. Научу я их, как со справными воями себя вести да блюсти. Привыкли они среди мытников, торгашей да подсылов иноземных отираться. А теперь вот и к порядку приучаться станут!

Бойцы крутили усы и оглаживали бороды, выпрямляясь и разводя плечи. Ясное дело, княжья ближняя дружина – это не купчишки, чиновники да шпионы, совсем другое дело, кто ж сокола с вороном ровняет? За две фразы Домна ухитрилась заработать столько добрых взглядов, сколько и в походе не всякой поварихе достаётся. Хитра, ох и хитра.

– Пойдём, княже, в гридницу, заутрок на столе дожидается, – громко, но опять елейным голосом возвестила она. Увидев, как из приоткрытой двери подклета машет рукой какая-то девка. Вот тебе и система оповещения. Не баба – гвардеец! Всё по делу!

Думается мне, накрыть завтрак именно в этом зале тоже решила она, и тоже не случайно. Из ложницы-спальни вчера перед сном видно было только три пожара в городе. Из этих окон насчитал десятка два столбов чёрного и серого дыма, тянувшихся с докладом о бедах и произволе непосредственно к Господу Богу. Да сколько их ещё погасить успели за ночь, пожарищ тех?

Но на аппетите здорового физически и почти здорового душевно организма дымы́ вроде бы не отразились. Князь рубал наравне с сотниками и ближниками, только уши да бороды ходуном. Сыны сидели рядом, по обе руки, и, если судить по довольным и несколько возвышенным физиономиям, вчера тоже спать пошли не сразу.

– Гнат, собери к полудню молву по городу: кого спалили, кто, за что. Недовольных запомни, расскажешь. Кривду да обиду не пропусти, – обратился я к Рыси, когда на столе остались только сладкие не то коврижки, не то пряники и какое-то тёплое питьё, которое память князя считала взваром.

– Сделаю, – кивнул друг.

– Янко, – продолжал Всеслав инструктаж, глядя на поднявшего глаза и отставившего кружку командира снайперов, – разберите их промеж собой. Тем, кто слева – жалобщиков, правым – обидчиков. Правой рукой махну – тот, кто зло учинил, умирает. Левой – тот, кто наговаривать на честных людей вздумал. Рядом будь, когда Рысь с вестями придёт.

– Так, княже, – чуть протяжно отозвался Ян.

– Ждан, как всегда: ворота закрыты – хода нет. Если начнётся замятня – разделяете толпу на доли, чтоб охолонула. Яновы молодцы присмотрят.

В ответ оба, Ян и Ждан, лишь кивнули. Старший над копейщиками вообще болтать не особо любил.

– Алесь, моих твои провожают? – повернулся я к главному по кавалерии. А ещё по логистике, эвакуации и дальней разведке.

– Мои и Гнатовы, княже. Сейчас Ршу* проходят. Послезавтра ждём к вечеру. Это… – замялся вдруг кавалерист. Ясно, будет денег просить. Сто раз говорено: надо – скажи, так нет же, тянет до последнего, а потом мнётся, как девка, что в подоле принесла!

– На что и сколько? – этот, если чётко вопрос не поставить, и лишнего может наговорить. Хотя в драке да в бою вообще не такой: собран, на решения скор. Бывает же?

– Горлинок, княже, на торгу видел. Зна-а-атные! Нам бы для этих мест тоже пригодились, как в Полоцке, Торопце… – зачастил было он.

– Понятно, как где, Алесь, не надо дальше, – тут уже «включился» Гнат. Не то, чтобы у нас с ним были сомнения в ком-то из сидевших за столом. Скорее, в самом столе, гриднице, стенах, полу и потолке, у которых тоже вполне могли быть и глаза и уши.

– Сколько? – напомнил князь замолчавшему логисту-кавалеристу. А я задумался о том, что голуби здесь – что-то сродни дальней загоризонтной связи. Для меня так совершенно точно, потому что ни в птицах этих, ни в том, как и зачем работает загоризонтная связь, я ничего не смыслил. А голубей любил жареных и печёных, но только диких, потому что от городских – одна зараза.

– Сорок гривен, – отведя глаза еле выговорил Алесь.

– Сколько⁈ Вон повариха столь стоит, да где она – и где гульки твои! Ты очумел что ли⁈ – взвился было Гнат, но, посмотрев на меня, закрыл рот и сел обратно на лавку, продолжая негодовать молча.

– Так ли хороши горлинки? – заглянул я в глаза конному связисту.

– Сроду лучше не видал, княже, – выдохнул он. – Персидские, говорят.

– Бери. Глеб, смотри, – велел я сыну, и он кивнул в ответ, давая понять, что гривны найдёт и проследит за покупкой. Кивнул и Роман, показывая что тоже приглядит за всем перечисленным, а ещё за младшим братом. Ну и Гнат, понятно, кивнул. Там та же самая матрёшка получалась.

После завтрака вышел на гульбище-балкон. Все разбежались по делам, мною порученным, а я остался, продолжая размышлять. Для простого люда наверняка странным и страшным казалось, когда княжий суд на подворье вершился так. Откуда бы им знать, что перед тем, как упасть «стрелой пронзённым», виновный сверху донизу проверялся разведкой-безопасностью, и только потом по взмаху руки умирал. Но слухи, ходившие о Всеславе от Русского** до Северного морей, об этом, разумеется, ничего не сообщали. Говорили только о том, по мановению руки князя вершилась справедливость в землях его. То же самое и со связью. Мало кто из русских князей использовал птичек. А зря, как оказалось. Как бы иначе мне было прознать, а тем более успеть, когда прилетела весть, что пока я стоял, осаждая Псков, Черниговские наладились Полоцк захватить? И ох как удивились и напугались они, когда на передних моих, на авангард, на того самого Алеся сотню под Лукомлем выехали. Ох и рванули же в обратную сторону! Ещё и пугать потом друг дружку начали, мол, чародей-князь с войском волками обернулись да со Пскова одним махом прискакали. Мы, помню, тогда здорово радовались, что не успели они набраконьерить-набезобразничать сильно на моей земле, пока хозяин в походе. Да на радостях пустили следом за черниговским войском три ватажки малых, что у Гната в особых поручениях участвовали. С пониманием парни, да с юмором оказались. Уж они и выли по ночам окрест лагеря, и дерьмом волчьим, где и взяли только, все палатки ночью обложили, и лоскутков от шкур вдоль дороги наразвесили, мокрых. Кони, они волчий дух хорошо чуют, у каждого такого подарка такие пляски устраивали – любо-дорого посмотреть. Сами ног поналомали, седоков поскидывали многих, да так, что часть из них дальнейший путь на подводах продолжили. Зареклись с той поры черниговские в нашу сторону ходить, что самостоятельно, что, как в моё время говорили, «в составе группы». А молва народная те байки расцветила-нарядила от всей широкой русской души. Потом рассказывал Гнат, какие истории про Всеслава Чародея по торжищам ходят, ох и ржали мы с ним вместе.