Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 86 (всего у книги 204 страниц)

Глава 13
Черный человек

Уже почти перед самым отбытием из аббатства стояли на крепостной стене, договариваясь об очередных важных и нужных вещах. Без криков, без ругани, и даже почти без споров. Нет, разногласия, конечно, были, но как-то на удивление быстро разрешались. И создавалось такое впечатление, что каждый из участников обсуждения был этим несказанно удивлён. И тому, что вожди собрались в кои-то веки не хвастаться или почести собирать, не добычу делить, не важностью и собственной значимостью мериться. И тому, что если сам Чародей слышал что-то, что было для решения задачи, для дела, полезнее, чем то, что предлагал он или его люди – то не считал зазорным принять новое предложение, да ещё и благодарил искренне того, кто его, предложение то, выдал, не побоясь. Будто и вправду тут собрались те, кто думал не только и не столько о золоте, серебре и блескучих камушках.

На хозяйстве оставляли Стиганда и сотню норвегов с десятком нетопырей. С несложной задачей: не утратить город за те несколько дней, что требовались нам, чтоб прошвырнуться к морю на юг. И продолжить руководить разбором завалов и пожарищ собора. Одного недобитка добрали вчера, когда он исплевал последние отравленные иголки в щит на колёсах, который катили перед собой проходчики, и потом сам себя ужалил, как скорпион. Шли, конечно, очень медленно. Но очень верно. И часть из змеиных кладов выудили на свет ещё вчера.

Старшим по связи оставался тот самый Самуил, торговец разным товаром, что, кажется, даже похудел за эти дни. А ещё поразил невероятно тем, что, принимая участие в разговорах королей и архиепископов, будто в прямом смысле слова наступал на горло национальным чертам, общительности и, так скажем, рачительности. Вот прямо видна была его боль, когда разговор заходил про деньги или хоть какие-то призрачные возможности их появления или расходования. То есть практически на любую тему. Но толстяк крепился изо всех сил и молчал, едва не пла́ча, чем заслужил расположение даже Рыси.

– Сёма, если вдруг шо не так – я ж тебе башку сниму. Цени, чернявый! Остальные, кто меня подводит, гора-а-аздо паскуднее подыхают, прямо не приведи Боги. Не так пакостно, как те, кто Всеслава подвёл или попробовал обмануть, конечно, но тоже хорошего мало. Да какой там мало, вовсе нихрена хорошего, – проникновенно вещал он на ухо торговцу, покрывшемуся мгновенно смертной бледностью и крупными каплями холодного пота.

Но дядин племянник и впрямь оказался приобретением бесценным. А получив вместо двух обещанных пудов сразу четыре, да ещё и авансом, потому как своими глазами никто из нас кораблей на рейде Дувра ещё не видел, и вовсе чуть, кажется, гипертонический криз не заработал от неожиданности.

Армада тёти Ани и её друзей должна была появиться на горизонте порта завтра, около полудня. Нам всего и дел-то оставалось, что спалить к псам флот Вильгельма и подготовить порт к прибытию новых хозяев. А в то время город тот был побольше Кентербери. Раза в три, если не во все пять.

Сводной флотилией командовал Филипп Первый, король Франции. Двоюродный братец, получается. Входили в неё корабли франков и союзников. И то, что тётка отправила в такое путешествие первенца, говорило о многом. Как и те шёлковые ленты телеграмм, что приносил запыхавшийся Сёма. Читая их простое, вроде бы, содержание, Всеслав хмурился и думал гораздо дольше, чем того требовали две-три скупых строчки текста.

Незаметные прочим штрихи и украшения некоторых букв, смотревшиеся вполне органично в шифровке и лишнего внимания не привлекавшие, были важнее самих слов. И понять это могли только те, кто целый вечер разучивал эти значения тогда, в Полоцке, когда стало известно о планах и кознях лихозубов на франкских землях. Когда тётку только что не силой пришлось удерживать от того, чтоб она не рванулась домой со всей доступной и возможной скоростью. Тогда спокойствие и рассудительность, Всеславовы и мои, очень помогли. Помогли они и сейчас.

Мы спланировали и готовы были провести операцию так, что и комар ничего бы не подточил. Но появление двух гадов, загрызенных собаками случайного или неслучайного рыбака, путало нам все карты. И множило прогнозы по потерям. Но решать задачи продолжали так, как и было уговорено.

Переход от Кентербери до Дувра занял часа четыре. Проверить, понятное дело, было не по чему – ни часов, ни будильников, ни ходиков в этом времени не было и даже не планировалось. Да и зачем? Вон же оно, Солнце. Светит – работаем, село – спим. Лошадки неспешно рысили, пехота труси́ла так же. Мы пришли к холмам возле причалов, когда до полудня оставалось полтора-два пальца, если ориентироваться на ту самую небесную ось, о которой была так осведомлена Дарья Петровна. И нам этого времени должно было хватить на то, чтобы взять под контроль одну из крупнейших гаваней известного мира. И нам его хватило.

Сперва рванули склады. Или хрен его знает, что за анга́ры, торчавшие сверху и снизу. Хотя это у реки можно сказать «выше или ниже по течению», на побережье, наверное, как-то по-другому надо было обозначать. Но как бы то ни было, анга́ры или эллинги, здоровенные такие сараи по обе стороны от города грохнули и вспыхнули с разницей в пято́к ударов сердца. И то, что сигналом была трель жаворонка, знали только те, кому положено было.

Стража, охрана, горожане с воплями побежали к пожарам. В богатом портовом Дувре было много каменных домов, но деревянных было гораздо больше. И все наверняка знали, что мог натворить полыхавший огонь с обоих сторон от города. У нас бы, в Киеве и Полоцке, уже топали по мостовым кони с большими бочками на телегах, и лихие ребята с баграми и топорами на длинных рукоятках. Тут же народ мешал друг другу больше, чем помогал: бежавшие сталкивались, падали, голосили, по ним бежали следующие.

– Как куры безголовые, ей-Богу, – в голосе Рыси оригинально сочетались презрение и одобрение.

– Не говори-ка. Подай знак, пора топить кораблики, – кивнул Всеслав и отдал приказ к старту второй части плана.

На пирсах было уже почти пустынно – все, кто был чем-то занят рядом с кораблями или просто шатался по набережной, убежали мешать друг другу тушить город. Два десятка лодий, злые драккары и обстоятельные толстые могучие кнорры, грузовые суда высокой вместимости, остались под присмотром дежурных смен, да и те в основном перекрикивались в панике, тыча пальцами в клубы́ густого чёрного дыма, что надвигались на Дувр так, будто сам Сатана надумал взять город в свои руки и уже протянул их из Преисподней. Наверное, для тех, кто не был в курсе наших планов и инженерно-технических возможностей, это выглядело очень страшно.

Потом стало ещё страшнее.

Росчерки с дымными хвостами метнулись к кораблям, как только в небе над ними с хлопком начало разворачиваться дымное серое облако. Похожее на овечку. Или на череп. Или на задницу – в зависимости от того, какими эмоциями были переполнены глаза смотревших на него. Судя по паническим воплям, овечку не опознали, в отличие от иных вариантов. Когда корабли начали гореть, криков стало на удивление меньше. Неудобно орать и прыгать с палубы, а потом грести судорожно к берегу, одновременно. Дёготь и смола из Кентербери горели ничуть не хуже любых других, дыму давали много, густого, чёрного, жирного.

Нам сверху был отлично виден военно-морской балет, начавшийся сразу после первых взрывов. Слева, с севера вышли из-за мыса драккары союзников. Руянские вырвались вперёд и заходили на бухту нетопыриным крылом, перекрывая возможные пути отхода. На носах их стояли орудийные расчёты, готовые при необходимости накрыть берег минами. Но отходить было некому и почти не на чем, а накрывать – некого. Выбравшиеся на берег и причалы морячки сразу набирали приличную скорость по направлению «куда угодно, только подальше отсюда». Многие бежали на четырёх костях. Потому что к этому времени ветром чуть снесло дым от кораблей англов. А за ним, за ближней дюжиной руянских драккаров выстраивались норвежские, датские и шведские. А позади них, пеня воды́ Па-де-Кале, приближался тёткин флот. Выглядевший тоже очень внушительно.

Гнат приложил руки ко рту и взвыл. И волчью песенку солиста на побережье подхватило несколько десятков гло́ток хора. В этом дружина князя-оборотня была без преувеличения хороша́. Десятилетиями тренировались. Яростный хищный вой буквально заморозил жителей и защитников, а кого послабже, так и с ног сбил.

Первой с холма рванула конница. Хотя это было сильно сказано. Неполных три десятка приличных лошадей, что удалось найти в Кентербери и по пути, на тяжёлую конную рать, ударную силу русских дружин, походили очень условно. Но нам со Всеславом перебирать не приходилось, мы продолжали работать с тем, что было. И нам пока везло.

Пробив рогатинами и порубив мечами нескольких стражников, у которых воинские рефлексы победили инстинкт самосохранения, всадники вырвались на причалы. Там воевать было не с кем. Следом за ними с воем и рёвом по улицам неслась пехота, рассеивая и добивая тех, кто не бросил оружие и не лежал на земле, закрыв голову руками, зажмурив глаза и вопя от ужаса. Иногда отчётливо щёлкали тетивы – Яновы оседлали крыши уже давно и не собирались давать пострелять тут ещё кому-то, кроме них самих.

Военно-морской балет сменился на вдумчивую работу инженерно-сапёрных и военно-транспортных подразделений. Корабли союзников, на которых был усиленный состав гребцов, подходили ближе к пирсам мимо сдвинувшихся руянских эсминцев, цепляли баграми и кошками-якорями ещё чадившие остатки английского флота и оттаскивали прочь. Той части, которую было бессмысленно чинить, помогали пойти ко дну, но не абы где, а с умом, меняя рисунок морского дна так, чтобы желающие быстро высадиться на берег почти наверняка напоролись на затопленные лодьи. Схему-лоцию, или как она там правильно называется, составляли три наших адмирала, а точнее конунг, хёвдинг и князь. Ярл в обсуждение не лез, удивляя, кажется, даже самого себя. Но у этой троицы знаний о море было гораздо больше, чем у любого другого в этом мире.

Те корабли, что можно и нужно было восстановить, отводили в другую сторону. На них уже сновали северяне, перескочившие прямо на ходу, сбивая пламя, заливая тлевшие участки. Из двух с лишним десятков единиц вражеской техники захватить в условно пригодном виде удалось почти половину. И не произвольную половину – Янова «малая артиллерия» точно знала, какому кораблю куда стрелять. А промахиваться они, кажется, и вовсе не умели.

Когда по «коридору» из выстроенных в две нитки руянских драккаров к берегу подошёл тёткин флагман, на берегу уже стояла делегация встречающих. Как написали бы в газетах моего прошлого будущего: «зарубежных коллег на гостеприимной земле англов встречали великий князь Всеслав Брячиславич… и другие официальные лица». Только земля местами не вполне гостеприимно дымилась и горела, а среди лиц были и не совсем официальные. Того же Хагена или Рысь взять – висельники чистой воды, рецидивисты в позументе! А в задних рядах ещё где-то отирался Сёма, бесчисленная родня которого уже помогала тушить склады. Или дербанить. Или и то, и другое.

Первым гордо шагал молодой темноволосый парень с умными серыми глазами и чуть вздёрнутым носом. Эти черты делали его очень похожим на маму, но детского или женственного в будущем короле франков не было ничего. Судя по рукам и фигуре, он совершенно точно знал, как владеть мечом, как лететь в конную атаку и как руководить морским захватом. Но то, что увидели эти серые глаза здесь только что, делало их чуть удивлёнными и недоверчивыми. Город пал за такое время, за какое можно малую деревеньку захватить. Но он старался не подавать виду, что был, так скажем, слегка обеспокоен.

Позади Филиппа важно вышагивали, ну, по крайней мере очень старались казаться гордыми и невозмутимыми, дорого и богато одетые товарищи из свиты, ближайшего окружения. Почти у каждого доспех и оружие были украшены золотом и каменьями. Бархат, серебро и перья. Рысь за правым плечом фыркнул, но сделал вид, что закашлялся. Да, новомодные узкие штанишки на части из королевского окружения смотрелись довольно вызывающе. Но больше внимания Всеслава привлёк рослый бородач, крепкий, плечистый, постарше его самого́. У того в одежде не было модных изысков, а доспехи смотрелись очень органично, как влитые. И он принял и выдержал взгляд Чародея, что мало кому удавалось, чуть прищурив карие глаза под каштановыми с проседью бровями. Став неуловимо похожим на медведя. Пузатого неуклюжего увальня, что во мгновение ока мог стать смертельной угрозой.

– Я – Филипп, сын короля Генриха и Анны Русской, – чуть картавя представился парень. Твёрдым, недрогнувшим голосом. И продолжил, чуть обернувшись к тому медведю:

– А это – нынешний муж моей матери, Рауль де Крепи́, граф Валуа, граф Амьена, граф Вексена, граф де Бар-сюр-Об, граф Мондидье…

Тут едва не вышел конфуз. Рысь, утомившись, видимо, протоколом и высушиванием титулов, начал переводить их на свой лад и в своём духе: «граф овина, барон гумна, маркиз мондидьёп твою…», но оборвал перечисление, когда Всеслав не глядя лягнул его пяткой в колено. Понятно, что после всей этой заварухи, которая ещё и не закончилась, на нервах были все, но хоть какое-то уважение при встрече почти что на Эльбе надо было сохранить.

– Да к чёрту титулы, сынок! На той карте, что привезла с Руси Анюта, мы оба видели, что сравнивать наши земли с владениями твоего кузена даже не смешно, – рослый шагнул вперёд, чуть сдвинув Филиппа, и протянул ручищу, сказав просто: – Рауль!

То, каким тоном он говорил, а главное, как произнёс имя тётки, с неподдельной суровой нежностью любящего мужа, подкупало.

– Всеслав! – произнёс великий князь диких русов, шагая вперёд, пожимая предложенную мощную руку за предплечье. Так, как было привычно нашим. И то, как свободно и легко прошло рукопожатие, заставило зареветь радостно всех на берегу. И крики стали ещё громче, когда вожди обнялись, вполне по-дружески.

– Ловко ты их. Научишь? – негромко шепнул франкский медведь на ухо полоцкому волку.

– Научу. Не чужие ж люди, родня всё-таки, – так же тихо ответил Чародей.

– Генрих помрёт с досады! – как можно было уместить в короткой фразе, сказанной шёпотом, столько сарказма, я и представления не имел, но Рауль как-то справился.

– Ну, должен же он с чего-то помереть? Чего бы и не с досады? – с улыбкой отозвался Всеслав.

– А он мне по́ сердцу! – взревел во весь голос де Крепи́, разжимая объятия, но начиная хлопать Всеслава по плечам, как от переполнявшей душу радости встречи с давно потерянным родственником. – Я клянусь Святым Мартином и Святым Жерменом, этот воин хоро́ш! Анюта была во всём права, и даже в том, что он мне понравится!

А я вдруг вспомнил, кого же мне всё это время напоминал шумный и энергичный франк. И эти глаза с хитрецой и куражом, и перебитый явно не раз нос, и то, как были очерчены на его рубленом лице губы – всё делало его похожим на одного из моих любимых артистов, шумного весёлого француза, боксёра, хулигана и любимца женщин. Тот блестяще играл что суровых полицейских, что забавных простачков. Этот явно тоже мог удивлять разными амплуа. Разве только покрупнее был, причём прилично.

После этого знакомства протокол чуть сдал позиции: мы представляли своих, они – своих, мужчины жали руки и обнимались. Одним из последних Филипп представил высокого негра с неожиданно светлыми глазами, смотревшимися на чёрном как гуталин лице очень контрастно.

– А это – мавр, гость при нашем дворе, великий путешественник и географ, добравшийся до нас из диких земель далёкого юга, Луи Корвала́н! – отрекомендовал его двоюродный брат.

Но что-то в его голосе зацепило. Мы вгляделись в чернокожего путешественника повнимательнее. Всеслав потянул носом, почуяв резкие ароматы пряностей и, кажется, ванили. Которые пытались, но не могли перебить запахи дёгтя и жжёной пробки.

– Я рад знакомству с тобой, уважаемый Луи. Если бы не слова моего кузена, я бы решил, что ты – переодетый барон Роже де Мортемер. Который опять проспорил кому-то кучу денег, – сообщил спокойно Чародей. Глядя, как меняется лицо «мавра» и начинает ржать де Крепи, громко, до слёз, всхлипывая и хлопая себя по ляжкам.

– Да как⁈ – вскричал фальшивый чёрный человек, разом теряя инкогнито и самообладание. – Как так-то⁈

И его растерянное лицо вызвало новый приступ хохота.

– Я клянусь Святой Клотильдой, когда Анюта говорила, что он – колдун, я не верил! И про то, что они с сыном Глебом любого менестреля заткнут за ремень… за кушак? За пояс! Вот, тоже не верил. А зря, ох, зря-а-а! Права была как всегда, радость моя! – завывал Рауль, повиснув на плече широко и по-доброму улыбавшегося Филиппа.

Глава 14
Ответы на вопросы

– А это ещё что такое? – вскинулся де Крепи.

За нашими спинами, за постройками порта и предместьями захрипели надрывно трубы. Гости из-за моря закрутили головами, кто-то из задних рядов что-то орал и махал руками кораблям, видимо, командуя быструю высадку десанта. Всеслав же отметил то, что медведь неуловимо оказался перед пасынком, которого назвал сынком. Видимо, не просто так назвал.

– Это? А это хозяева бывшие проснулись. Потянулись, в окошко глянули – а тут мы. Сейчас убивать нас кинутся, – равнодушно ответил Чародей.

– Хозяева? – напряжённо переспросил Рауль.

– Ну да. Вильгельм же тут братца своего сводного оставил, как его, беса… – Всеслав защёлкал пальцами, повернувшись к Рыси, сделав вид, что забыл имя.

– О́до, епископ Байо́, – мигом отозвался воевода, вытянувшись во фрунт. Переигрывал, конечно, но никто, вроде бы, не обратил внимания.

– Он жив? – резко спросил де Крепи.

– А чего ему будет-то? Порт занимать он нам не мешал. Сидел бы себе и дальше в за́мке, пожил бы подольше. Но, судя по трубам, решил повоевать напоследок. Ну, сам виноват, что теперь скажешь? Некогда мне за каждой пись… тьфу ты, за каждым епископом по горам здешним лазать. Сейчас они построятся, погудят для куражу в дудки свои да сюда и поскачут.

Мирный тон и беззаботный вид, с каким говорил и смотрел из-под ладошки домиком Чародей на резиденцию здешнего наместника в белых скалах Дувра, откуда продолжали надрываться трубы, с ситуацией явно остро диссонировал. На открытом месте стояли главы ведущих мировых держав. Прикрытые непобедимым и бесчисленным флотом. Но с воды. А враг должен был вот-вот спуститься с горы. Всеслав хмыкнул, найдя в моей памяти тот старый анекдот про двух быков и всё стадо. Да, было забавно.

– И что? – эти слова Рауль почти что прорычал. Наверняка тоже не любил, когда чего-то не понимал.

– И всё. Накажет их Господь за алчность, гордыню и… Гнат, за что ещё Он их накажет? – продолжал потешаться Всеслав.

– За чревоугодие, похоть, гнев, зависть и… ещё чего-то, я забыл, – Рысь начал молодцевато, а закончил растерянно и почти робко.

– Уныние, – подсказал Филипп из-за широкой спины отчима, явно не понимая, чего ждать дальше от этих странных людей.

– Во! Точно! Уныние – смертный грех! Так что выше нос, дядя! Мы русские, с нами Бог, так что унывать некогда, – хлопнул онемевшего Рауля по плечу Всеслав. И уже нормальным, не шутейным голосом скомандовал:

– Ян, две белых с обеих сторон!

Латгал отошёл чуть левее, вскочил на какую-то бочку, что продолжала лежать на дороге с самого утра, и замахал руками. Франки и северяне смотрели за его движениями, как зачарованные. А потом загомонили, увидев, как на крышах появляются фигуры, справа и слева, и передают те же самые знаки дальше, кому-то, кого нам отсюда видно не было. А через некоторое время с восточной и западной окраин взмыли в небо самострельные болты. Ну, то есть их самих никто, конечно же, не разглядел. А вот два больших дымных облака, развернувшихся в чистом небе после двух неожиданных ударов грома, увидел каждый, и на берегу, и на высоких скалах, куда не ступала, наверное, нога человека никогда. До этого дня.

Пока северяне бубнили над картой побережья, мы с Рысью продумывали этот этап. Дорога к за́мку епископа была извилистой и кривой. Осаждать его, да и просто подобраться к стенам для этого, было чревато. Десяток хороших лучников на скалах мог задержать в тех теснинах сотню, а то и не одну. Но то, что могло помешать штурмовать крепость, что сдалась Вильгельму после битвы при Гастингсе и с той поры только усиливалась, сегодня сыграло против защитников. Выкатиться широкой конной лавой и сбросить нас с берега в во́ды Па-де-Кале они тоже сразу не могли. Поэтому начали планомерный спуск, чтобы выйти на оперативный простор. Ожидаемо задерживаясь в узких местах, о которых мы знали. И не только мы.

Когда с неприступных белых скал воспарили в яркое голубое небо три белокрылых ангела, весь берег ра́зом выдохнул. Кто-то шептал молитвы, кто-то крестился, особо впечатлительные бухнулись на колени. Мы с Рысью смотрели во все глаза. И оба думали об одном и том же. Чтобы у «Стрижа» выдержало крепление. Но Боги и вправду были за нас.

Эскадрилья, поймав восходящие от моря потоки, поднялась выше. Там разделилась и пошла на цель. Один справа, второй слева, третий, судя по контурам и размаху крыла, Лешко на «Сыче́», от Солнца, по центру. Да, теперь птичек было три: «Стриж», «Дрозд» и «Сыч».

– А почему «Сычо́м» решил назвать? – с интересом спросил его тогда Всеслав.

– Ну а как ещё-то? «Кье́чет»? «Во́ьон»? «Гьяч»? – хмуро отозвался наш Икай.

Мы видели, как поочерёдно отсоединялись от рамок бочонки и падали вниз. Грохот и крики слышали все, все чувствовали, как дрожала под ногами английская земля, враз ставшая для бывших хозяев резко враждебной. И как белые скалы Дувра швырялись в них камнями, размером с коня.

Выдержали все, и «Сыч», и «Дрозд», и «Стриж», за которого мы так переживали с Гнатом. Птички ушли на вираж и потянулись на восток, чтобы успеть подхватить ещё морского ветра. И уже скрывшись почти за скалой, откуда слетели, самый крупный дельтаплан чуть качнул крылом, прощаясь. Вот пижон!

– Это чего было только что? – подсевшим голосом спросил Рауль. Изумление на медвежьей морде смотрелось одновременно и забавно, и тревожно. Видно было, что он нечасто демонстрировал подобные эмоции.

– Это? Это архангел Михаил, архистратиг воинства Христова, с двумя ангелами спустился ненадолго с небес и наказал супостатов… За что там наказал, Гнат? – на голубом, пусть и серо-зелёном глазу искренне ответил Всеслав.

– За всё, – лаконично отозвался воевода, глядя за тем, как перемещаются по крышам Яновы стрелки́ и его нетопыри. Которых никто кроме него не видел.

– Вот, – удовлетворённо кивнул Чародей, – за всё.

– Как-кие ангелы? – явно устав с непривычки удивляться поперхнулся аж де Крепи.

– Христовы, я ж сказал, – внятно, доходчиво, как маленькому, повторил Всеслав.

– А… А имена? – медведь понимал, что говорил и выглядел довольно странно, но мозг за взорванной картиной мира в целом и Дувра в частности явно не поспевал.

– А тебе на что? – уже вполне искренне удивился великий князь.

– Ну это… Мессу там, молебен… – окончательно стушевался не единожды граф.

– Молебен? Ангелам? – с сомнением и даже некоторым сочувствием посмотрел на него Всеслав. – Думаю, достаточно будет вознести хвалу Господу, а он там сам разберётся, кому передать. Ну, или этим твоим святым, как их? Мартин, Жермен, Брунгильда?

– Святая Клотильда, – на автомате поправил Рауль.

– Ну вот им тоже можно помолиться, что не попустили злу свершиться и восторжествовать, – уверенно кивнул Чародей.

– А ты кому будешь хвалу возносить? – самообладание явно начинало возвращаться к медведю. Вон какие политические вопросы поднимать начал.

– Всем, – решительно заявил Всеслав. – Всем Богам на свете я благодарен и признателен за то, что помогли нам сегодня, что довели с роднёй встретиться-познакомиться. Как и каждое утро деда Солнце благодарю и славлю за то, что вышел да на нас поглядел.

Граф де Крепи внимательно слушал странного, откровенно страшного и решительно непонятного великого князя с Родины его жены. И, видимо, что-то для себя решал. Что-то важное.

– Так, ладно, шутки в сторону. Командуйте своим, чтоб брали город под вашу руку. Но чтоб как уговорились – мирных не бить-не грабить, безобразий не творить, как Бастард со своим братцем-епископом, который сейчас, знать, уже апостолу Петру в ворота скребётся. А то я расстроюсь очень, – и в последней фразе голос Чародея снова будто отразился эхом сам от себя. И это услышали все, кто стоял неподалёку.

– Тебя, племянник, расстраивать – проще сразу самому удавиться, – серьёзно ответил Рауль. А Филипп лишь кивнул согласно из-за его плеча. – Мы не за тем сюда плыли, чтоб подохнуть. Нас дома ждут. Ваш уговор с Анютой я и сын знаем и принимаем. Как принимаем на себя и ответ за своих людей. И тех, кто по недомыслию или ещё какой причине нарушит наше слово, накажем сами, примерно, чтоб прочим неповадно было!

К концу фразы голос его стал совсем уж походить на медвежий рык, и когда за русскими словами раздались франкские – де Крепи исключительно рычал, видимо, дублируя отданные ранее приказы по контактам с местным населением и работе на вновь обретённой территории Дувра.

По взаимодействию с франками, новыми хозяевами «ворот в Англию» договаривались буквально на ходу. Основные вопросы были обозначены и согласованы ещё в переписке, оставались детали и тактика, вроде связи, снабжения и доверенных лиц. Которых тут же и назначили, причём гостям из лягушиных краёв явно казалось, что Всеслав просто выдёргивал, ткнув пальцем, из толпы первого попавшегося. А тот принимался на удивление толково докладывать и предлагать. Колдовство, не иначе.

Откуда им было знать, что на логистику и связь мы ставили Самуила, так успешно зарекомендовавшего себя ещё до официального международного признания. На работу с христианским местным населением – одного монаха, Кнуда, которого рекомендовал Стиганд Секира. Тот тоже был из датчан, и одинаково кре́пок что в вере, что на́ руку. Идеальное сочетание для текущих реалий. А вот на взаимодействие с теми, кто продолжал тайно верить в Старых Богов, и впрямь пришлось ткнуть пальцем и вызвать кандидата «из народа». Понадеявшись, что первое впечатление не обманет. И оно действительно не подвело.

Высокий светловолосый в рыжину мужик с обветренным лицом рыбака, руками, плечами и взглядом воина, стоял чуть поодаль толпы, которая будто бы опасалась его. Волосы у длинного были заплетены в две косы, за спиной был виден здоровый и даже на первый взгляд очень сильный лук. А у ног сидело два волкодава. Чуть поменьше тех, кто теперь так удачно патрулировал окру́гу Кентербери.

– Здрав будь, мил человек. Я – Всеслав Полоцкий из земель далёких, заморских, – начал Чародей, махнув торговцу разным товаром, чтоб переводил. И слушал незнакомые слова внимательно, точно так же, как очередной кинолог-рыболов-убийца.

– Привет тебе от Клайда Вулвера. Давеча говорили с ним и условились, что больше в ваших краях не станут преследовать, убивать и жечь тех, кто славит Богов не в высоких домах под крестами под руководством пастырей из чужих стран. Нет больше запрета вам ходить в святые чащи и дубравы. Сможешь ли верным людям весть эту передать здесь и севернее?

Высокий как замер, услышав имя старого друида, так и стоял, будто деревянный. Но на последний вопрос ответил. Не сразу, подумав, с сильной хрипотцой.

– Говогит, знак им был, упгедила святая гоща, чтоб ждали дгузей и бгатьев с восточной стогоны. Что великий воин, белый волк с дальних земель, накажет зло так, как никто до него не наказывал. Я, говогит, жизнь положу, но всё, что скажешь, сделаю. И все наши тоже, – торопливо части́л Сёма.

– Добро. Мы идём назад, к Кентербери, к аббатству, в стенах которого больше нет древнего зла. Подождём там Вильгельма Бастарда немного. Назови своё имя, добрый воин, и скажи, сколько единоверцев и родичей смогут встретить его войско, что идёт от Йорка, вместе с нами? – спросил о важном великий князь.

– Его имя Эдвин Дикий, он пгиведёт полтысячи бгатьев. И тги сотни этих сегых демонов, – Самуил поёжился, когда один из псов посмотрел на него внимательно и зевнул.

– Я благодарю тебя, добрый Эдвин, за обещание помощи и клятву верности. Боги заповедали нам жить мирно и счастливо, храня память, честь и кровь. Много бед случилось из-за того, что какие-то люди решили переврать Их заповеди. Порушив мир и лад, взявшись доказывать огнём, мечом и золотом, что кто-то из Вечных может быть сильнее других, что верить Ему правильнее, лучше и выгоднее.

Всеслав говорил так, будто никого, кроме него и Эдвина здесь не было. Ни глав государств, ни монаха Кнуда, благочестивого пастыря, откомандированного в Дувр архиепископом. Но твёрдо знал, что любой, каждый на площади, слушавший его слова в оригинале или переводе, запоминал их очень внимательно.

– На моих землях и землях моих друзей и братьев, славян, северян и кыпчаков, воинов великих южных степей, принято жить в мире и не возводить хулы́ на Тех, в кого верит сосед. Нам есть, чем заняться, кроме того, чтоб хранить камень за пазухой и выжидать, когда доведётся швырнуть его в спину тому, кто молится другим Богам. И самим постоянно ждать такого же камня от ближнего. Не тому учили нас наши Боги. Мы верим Им, но не препятствуем тем, кто верит в Вечное Синее Небо или во Христа. Не нам судить о том, кто из Них сильнее, мудрее и честнее. Именно поэтому мы не гнём спин, не таим зла и не боимся ни ближних соседей, ни дальних. И когда кто-то приходит к нам с добрым мечом – мы встречаем его своими, русскими. А ещё степняцкими ножами и стрелами, северными секирами и копьями. И так же точно встречаем мы тех, кто вползает на земли наши тайно, по-змеиному, исподволь смущая людей, обманывая их, обирая и сгибая к земле, лишая веры и направляя брат на брата!

Чародеев голос гремел над берегом, кажется, ничуть не слабее недавних взрывов. И если те пугали до оторопи, лишая воли, то он будто наоборот дарил её, щедро, великодушно.

– С одной лишь разницей. Тех, кто приходит убивать нас в открытом бою, мы не боимся. А тех, кто тайно берётся сеять смуту и раздор среди друзей и соседей, мы презираем! А ждёт и тех и других только смерть! И в том, как все вы видели, помогают нам все Боги до единого!

Речь Всеслава переводили-толмачили уже и на франский, и на датский, и на другие языки. Воины, торговцы и горожане, ловя каждое слово, доносили его до своих, не знавших нашей речи. Торопливо, путаясь, поправляясь, взахлёб. Возле каждого из ретрансляторов-переводчиков собирались густо люди, причём задние только что не по плечам передних лезли ближе. На них шикали, но негромко, чтобы самим не пропустить ни единого слова. Чувствуя, что рычавший великий князь, колдун и оборотень, повторять не станет. Сёма, кажется, даже картавить перестал, и вещал убедительно, как с броневика, жестикулируя и блестя чёрными глазами.