Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 204 страниц)

Глава 12
Да в ней намек

Воображение Всеслава с каждым шагом рисовало картины – одну тревожнее другой. То подземную пещеру с жаровней, откуда торчали обглоданные руки, то пыточную избу, где полы осклизло хлюпали от пролитой крови, а каждое бревно помнило столько боли и страха, что и вообразить невозможно. Для надвигавшихся переговоров с вероятным могучим соратником или не менее опасным врагом – так себе настроение, конечно. И это притом, что коллегу Буривоя, деда Юрия, князь помнил столько же, сколько и себя, и верил ему если не как самому себе, то очень близко к этому. Но какой-то причудливый, не вполне понятный мне, не родившемуся и не выросшему в этом мире и времени, выверт сознания привёл к тому, что Чародей, тот, чьим именем пугали детей что на юге, что на севере, сейчас напугал сам себя.

За долгую и очень редко ровную и спокойную, особенно в начале, жизнь выпадало немало шансов побояться и мне. Но как-то очень редко получалось. Чаще всего удавалось представить опасную ситуацию в виде задачки, которую надо решить. Это убивало весь страх на корню – циферки и стрелочки, выведенные на тетрадном листе карандашом или поскрипывавшим по шершавой бумаге металлическим пёрышком, возникавшие перед внутренним взором, не пугали ничуть. Если же задачка решаться отказывалась наотрез, на смену страху почти мгновенно приходила сперва глухая злоба, и почти тут же вслед за ней – ярость. У любимого с детства Джека Лондона был какой-то не то рассказ, не то повесть про багровую ярость. Вот именно она и приходила. И бояться становилось уже некому. Знал за собой такую особенность и Всеслав. Но вот прямо сейчас, в тёмном узком насквозь простреливавшемся во все стороны коридоре, получалось слабовато. Никак, откровенно говоря, не получалось.

А я вспомнил вдруг, как прошлой зимой, в тёмном пустом деревенском доме, где давно прогорела печка, а сон так и не шёл, стал раздумывать, когда же впервые смог одолеть страх. Не бежать от него, как от злой собаки или роя ос, не бежать за ним, как за строем солдат, навсегда уходивших мрачной осенью сорок первого на оборону Москвы, а выйти биться и победить. И память подкинула забавный случай.

Я ходил тогда в первый класс, или, может, во второй. В городе свирепствовали банды, включая ту самую нашумевшую потом Чёрную кошку. Каждый первый голодный оборванец-шпанёнок, пойманный за руку, мог легко располосовать и пальцы, и лицо заточенной монеткой. «Пописа́ть» – так это тогда называлось. В нашем районе, вокруг завода «Калибр», где работала тогда мама, тоже было неспокойно. В моё взрослое время никто, пожалуй, даже сыновья, не могли бы и представить себе такого. Мать ночью уходит на смену. Я грею на керогазе кашу, кормлю младшего братишку и веду его в детский сад перед школой. Хорошо, что они были рядом. Там, в детстве, казалось, что всё было рядом. И вот, сдав мелкого воспитателям, мчусь за знаниями, лысый, лопоухий, с чубчиком – так тогда стригли. Сумка от противогаза, служившая мне школьным ранцем, колотит по ногам – ремень у неё длинный, а ноги у меня короткие. И вот в одном из дворов навстречу вываливаются шакалы.

На год, много – на два старше меня. Но сытые, гладкие и совершенно уверенные в своей силе и безнаказанности. Они давно обирали детей на подходах к школе. Нет, не деньги отнимали – откуда там деньги? Кусок хлеба, варёная картошка, огурец. Для них это был не заработок и не добывание пропитания, просто игра. Злая такая детская игра. Я слушал разговоры старших, знал, что есть такие «евреи-спекулянты», что наживаются на беде и войне. Знал, что у них тоже есть дети, некоторые из которых промышляли и подобными нападениями, стаями, на слабых. Нарабатывали хватку. Слабым быть было стыдно и не хотелось уже тогда.

Поэтому стоило показаться первому – я замер. И присел. Но вместо того, чтобы задрожать или замереть, испугавшись до паралича, нашарил правой рукой под стеной обломки кирпича. Один запихал в противогазную сумку, а второй зажал в руке. В сумке лежал в тряпице ломоть ржаного, натертый чесноком и подсолённый. Я никогда не ел его в школе, терпел, берёг, приносил к садику. И ели мы его с братишкой вместе, шагая домой. Он тогда говорил ещё плохо, мало, и шли мы до дома долго, отламывая по крошечному кусочку, жуя до тех пор, пока солёный ароматный вкус не сменялся сладковатым. Я тот ломоть и фашистам не отдал бы.

Первый, с прилизанными жирными чёрными волосами, кривоногий и толстый, шагнул ко мне, протягивая скрюченный пальцы:

– Отдай, живым уйдёшь! – с кривых мокрых губ слетали капельки слюны, заметные в утренних лучах Солнца.

Я знал, что эти никого ни разу не убили. Пугали, попинать могли – много их было. Но отдавать кусок хлеба, что каждый день берёг для младшего братишки, не собирался. Растянул на всю длину ремень на противогазной сумке и, поднимаясь, раскрутил её над головой, шагая вперёд…

В кабинете директора было гораздо страшнее. Оттуда одна за другой выскакивали накрашенные и напомаженные толстые черноволосые тётки, проклиная меня непонятными словами. Понятно было про «бандит», «беспризорник», «приют» и «расстрелять». Только удивляло немного – потому что ко мне отношения, вроде бы, не имело. Я не бандит, я советский школьник, октябрёнок! Живу я с мамой и братом, поэтому не беспризорник, и в приют меня при живой матери сдать не могли. Тем более расстрелять.

Старая и сухая, как торчавшая слева от школьного крыльца рябина, директриса, которая, по слухам была лично знакома с товарищами Луначарским, Калининым и Крупской, и даже самого Ленина видела, смотрела на меня не мигая.

– Ну что? За что избил детей, негодяй? – только злобы в голосе её не было. Скорее, интерес.

– Я бы им всё равно хлеба не отдал. Мы его по пути домой с братиком едим. Они и так жирные, – нехотя пробурчал я.

– Да? А скажи-ка, что ты там кричал им? – глаза старой революционерки будто стали теплее.

– «Ну, подходите… еврейские лица…» – окончательно смутившись, буркнул я, глядя в пол. Постаравшись максимально сгладить исходную терминологию.

Директриса хохотала так, что закашлялась и даже платок вытащила из кармана, утирая выступившие слёзы. А потом вышла из-за стола, подошла ко мне, стриженному под ноль, в школьной форме, прижимавшему к груди сумку от противогаза. Которую я не отдал бы и ей.

– Держи. Угости братишку. И маму, – и протянула мне на сухой, жесткой, морщинистой, как воронья лапа, ладони два куска сахару и три конфеты-ириски.

– Спасибо, – вежливо ответил я. И голос дрогнул впервые, с той самой подворотни, где сумка свистела над головой, а обломок кирпича в зажатой ладошке лишь добавлял уверенности. И уткнулся лбом ей в живот. И перестал бояться. Совсем.

Смеялся и Всеслав, после того, как некоторые вещи и термины ему пришлось пояснять. Но про жидовиново отродье, что в толпе очень смелое, согласился. И посетовал на то, что даже до моего времени они дожили, не меняя привычных ухваток. Например, подряжать за деньги или за харчи других, менее избранных, выбивать для себя серебро или товар из ещё менее избранных. Хотя и в моей жизни, и во Всеславовой встречались достойные, уважаемые и честные представители этого племени. В каждом народе, как известно, есть люди разные, хорошие и плохие. Память Чародея показала полоцкого менялу Абрама, что отвалил на постройку Софии Полоцкой почти два пуда серебра. Он дружил с Силом, тем самым непростым кузнецом-изобретателем, и покупал у того забавные игрушки, которые раздаривал детишкам. Кажется, какая-то очень грустная была история у него до того, как он осе́л в чужом ему тогда северном городе.

Отвлечь князя от думок о жутком неведомом кощуннике получилось, и в зал вслед за горой-Гарасимом и Рысью, только что не гудевшим натянутой тетивой, Всеслав вошёл с расправленным плечами, поднятой головой и улыбкой собранного и уверенного в себе человека.

– Мир дому сему, – проговорил он, прижав правый кулак к сердцу и чуть качнув бородой, обозначая лёгкий вежливый поклон. Не отводя глаз от сидевшего за столом.

Дед был, так скажем, харизматичный крайне. Снежно-белые волосы, но не длинные, а стриженные «под горшок», резко контрастировали с кожей, бурой от вечного старого загара бродяг и воинов. Голый подбородок, квадратный, но словно разрубленный пополам морщиной, которая, наверное, раньше была ямкой из тех, что намертво приковывают женское внимание. Длинные, по грудь, белоснежные усы расходились, повторяя контур покатых плеч. И глаза, полыхавшие серо-синим морозом, как неукротимый ночной буран в одну из тех зимних непроглядно-чёрных ночей, когда мертвецы скачут по вершинам ёлок да по крышам хат, пугая живых. И лишь чуть присмотревшись стало ясно, что глаз у Буривоя сиял один, левый. Правый, поражённый катарактой, как определил я, или закрытый бельмом, как ошибочно решил Всеслав, белел тревожно, будто глядел не то в какие-то неведомые прочим измерения и времена, не то вообще внутрь древней головы, хранившей немыслимое множество знаний и тайн.

– И вы здравы будьте, гостюшки, – донеслось от стола. Голос у волхва из образа тоже не выпадал. Так, пожалуй, плещут волны Ладоги или северных фьордов, так шумит ветер в острых вершинах елей. «И разящий меч ножны с похожим звуком покидает» – добавил князь.

– Много про тебя Домна сказывала, князь. Удивил ты её и озадачил не раз. А с ней, разумницей, и меня. Садитесь по лавкам, поговорим ладком. Есть, об чём поговорить-то, – и последняя фраза звучала очень многообещающе.

Дед, который в моё время мог одинаково быть и отставным комитетчиком, и матёрым старым сидельцем, что провёл за колючкой больше времени, чем на воле, повёл рукой, приглашая к столу. На правой щеке его чуть дрогнул шрам, и сразу же вслед за этим Гарасим уселся с левого от нас торца, вполоборота к нам, будто привычно закрывая тот сектор, что не был виден больным глазом. Мы перешагнули лавку и уселись напротив волхва, я прямо через стол, а Гнат чуть поближе к дремучему богатырю. Стоило только устроиться, как из-за спины старика, из невидимой мне двери, вышли два крепких мужика с подносами, горшками и кувшинами. Судя по чёрным бровям, форме глаз и ещё каким-то едва уловимым нюансам мимики и осанки – старшие братья нашей зав.столовой.

Ели в тишине, по старой традиции: голод путнику с дороги сперва утоли, напиться дай, а потом уж разговоры разговаривай. Ни я, ни Гнат от жажды и голодухи не страдали, конечно. Рыси, кажется, и вовсе кусок в глотку не лез, даже аппетитный, румяный, пахший травами, брусникой и чесноком. Хотя было очень вкусно.

В жбанах, что принесли вторым заходом братья, обнаружилось пиво. Я под старость почти перестал его пить, потому что единственным преимуществом так ценимого в молодости напитка оставалось то, что морда наутро опухала-отекала, брить удобно. А вот беготня по удобствам и ватная на следующий день голова не нравились совершенно. В молодые годы, когда жизнь летела вольной птицей, не мучимая радикулитами, давлениями и прочей пакостью, любовь к напитку была крепче. Да и сам он в те годы был значительно вкуснее и приятнее. Больше всего нравилось мне «Рижское», бархатное.

То, что оказалось в принесённых жбанах, оказалось лучше всех сортов, что я пробовал, что дома, что за кордоном. Даже в Польше и Чехословакии, куда пару раз попадал на симпозиумы и конференции. Возможно, причиной была экология, не загаженная отсутствовавшими пока промышленностью и транспортом. А, может, просто молодое, крепкое и здоровое тело. Но как бы там ни было, напиток был великолепен.

– Ну, как тебе, князь? – осведомился Буривой, утерев широкой ладонью с узловатыми пальцами пену с усов.

– Выше всяких похвал, хозяин добрый, – абсолютно честно ответил Всеслав. – Надо будет у Домны вызнать, как можно так ловко да вкусно кабанчика приготовить. И пиво твоё самому Перуну подать не стыдно.

– А почто хочешь узнать, как готовить? Никак, решил со двора отправить внучку? – бровь над зрячим глазом изогнулась.

– Внучка твоя всем хороша, Буривой. Справная, толковая, да с пониманием, золото, а не баба. Да боюсь, не покинет Киев она. А мы с ближниками привыкнем к кухне её, дома тосковать станем. Только за этим, – развёл руками князь.

– Дома? Чем же тебя на третий день Киев-град так немил стал, что ты на Полоцк смотришь? Неужто зря княгиня-матушка с Рогволдом-малышом такой путь проделали?

Рысь замер, не донеся кружку до рта. О том, что жена с сыном ехали ко мне, знали считанные единицы. И среди них не было даже деда Яра. И уж тем более этого старого лесовика с лицом чекиста или уголовника.

– Народу много, шумно, суета одна, – отхлебнув и кинув на Гната взгляд, «разморозивший» его кружку, что застряла на полпути, ответил я.

– А как же престол великокняжеский? – недоверчиво, но с нарастающим интересом спросил старик.

– Ну, престол – не гора и не дуб могучий. Его и перенести можно. Стольный град будет там, где великий князь, как и встарь водилось, а не наоборот, по-нынешнему, – Гнат кивнул, соглашаясь и узнавая слова, что я говорил ему по дороге. Предстоявшую беседу мы кратко, тезисно пробежали по пути, чтобы Рысь и сам знал, и князю подсказал, в каких местах можно было беспокоиться. Нового ничего не открыл, правда, Всеславу. А вот для себя – многое.

– Эва как маханул! По-старому… – сделал вид, что задумался, волхв. Но глаз его, скользнувший на Гната и вернувшийся обратно, был цепким. – А казны-то хватит, столько городов великих ставить?

– А чего их ставить-то? Стоят уж. Те, что на нашу землю с заката да с полуночи смотрят, испокон зовут её Страной городов. Это у них там земли – с комариный чих, а у нас простор, воля, – спокойно и уверенно отвечал князь.

– Как сказал-то? С комариный чих? Ладно сказано, запомню, – Буривой засмеялся хрипло, шелестяще. Гарасим хмыкнул гулко, согласно, расколов бороду широкой улыбкой.

– А то скажи не так? – деланно удивился Всеслав, закрепляя первый успех переговоров. Этих заставить улыбаться – уже подвиг. – Сидят там, друг у друга на башке, как крысы в кубле. Кто выше залез – тот и князь, а то и король. Понатыкали башен каменных, окна-в-окна, в какую ни плюнь – точно в герцога попадёшь. Да ладно бы промеж собой сварились, так нет! Всё к нам норовят влезть! Напрямую-то давно зареклись, юшкой умывшись, теперь вот свет истиной веры несут, что они, что византийцы. Светочи нашлись, мать-то их…

В глазу волхва разгорался интерес, будто освещая тёмное, как из старого дуба вырубленное лицо. Гарасим отложил здоровенный мосёл, что звучно обгладывал до этого времени.

– Не любишь их, закатных да греков? – спросил Буривой, даже подавшись ближе к столу.

– А они не девки красные, с чего мне их любить? Я на своей земле родился и вырос, её люблю. Люд, что в ладу и мире живёт, да другим не мешает, люблю. Волю, простор и свободу наши, исконные, – Всеслав не говорил – вещал. Лицо волхва светлело с каждым словом, и будто бы даже часть морщин разгладилась. – Да в том беда, что власть головы дурные за́стит да дурманит, как зелья их вонючие. Кто слаб душою – враз выгорает нутром да норовит побольше загрести, не думая, ни зачем, ни как удержать потом. С тех пор, как дурище Псковской носатые ромеи последний ум отбили дорогими подарками, ослепили златом да каменьями, не стало лада на земле. А внук её младший так и вовсе как ополоумел. С малых лет воспитывала его, говорят, жадным да злопамятным, по-бабьи: помни каждого, кто обидел или глянул косо, а как в силу войдёшь – отыграйся. Вот он и отыгрался, тьфу!

Раздражение князя было подлинным, такое не сыграешь. Память Всеславова хранила рассказы стариков, что ходили со Святославом, наводя ужас и собирая богатую дань в землях от Оки до Дуная, от Варяжского до Хвалисского и Русского морей. А моя память пыталась найти и не всегда находила сведения о том, кому же потом отошли те земли. Вспоминалось, что вслед за разбитыми хазарами Степь наслала торков, а теперь и половцев. А вот почему дунайские земли теперь управлялись не русской волей – ни словечка, ни мыслишки. Кроме предположения, что их кто-то на что-то сменял. Чтобы истинной вере и её носильщикам было поспокойнее.

– Удивил ты меня, Всеслав, – задумчиво проговорил Буривой. – Мало кто из князей так, как ты, думает, да ещё и признаться в том не боится и не стыдится. Я, как ты знаешь, кривду чую. В тебе нет её. Многое есть – а её нет.

– Домна говорила, – кивнул я, подтверждая, что о его навыке полиграфа был осведомлён. – А чему удивляться-то? Правду говорить легко и приятно.

Неожиданная цитата из моей памяти пришлась князю по душе. А волхва озадачила ещё сильнее.

– Это пока за правду дерева́ми надвое не рвут да на костёр не тащат, – ещё медленнее и задумчивее протянул он.

– Коли за правду смерть принять не готов – нечего и вовсе рта разевать, я так мыслю, – ответил князь.

– А ты, коли старых Богов помнишь да чтишь, почто в Софии новому кланялся да крестился? – вопрос старика был как удар из-под руки, хлёсткий, который на ринге замечаешь, только пропустив. Или вообще не замечаешь, потом от тренера узнаёшь, как так вышло, что свет выключили в третьем раунде.

Рысь и Гарасим напряглись одновременно. Их фигуры будто бы стали более жёсткими, угловатыми, хотя ни единого движения или жеста сделано ими не было. Я качнул ладонью, успокаивая друга. И, наверное, себя самого.

– Кланялся я Илье-пророку, которого они с Перуна-батюшки срисовали. А раз у них в дому положено креститься – махну рукой, чай, не отвалится. У тебя вон принято сидеть на лавке, а есть со стола, не наоборот. Приди мы, да умости задницы на стол – хорошо ли было? В гостях воля не своя, – мамина поговорка пришлась кстати. Снова моей, не Всеславовой.

– Странно выходит. Мне одно говоришь, Егору-греку – другое. Ты же один человек, а не два разных. Или два?

Второй вопрос был точной копией первого и нанесён так же, если не сильнее. И спасло от нокаута только то, что я весь разговор именно его и ждал.

– Суетно в горнице стало, – заговорил вдруг дед другим, чуть напевным голосом, – а дорога долгая была, лес шумел, ветер дул, утомил. Спи, Гнат!

Буривой легко хлопнул правой ладонью по столешнице. Большой перстень, что был у него на среднем пальце, глухо стукнул о доски. И в голове Рыси будто выключили лампочку. В глазах пропали всегдашние цепкость и сосредоточенность, внимание и подозрение. Друг застыл с обмякшим враз лицом, став похожим на умственно отсталого.

Глава 13
Карты на стол

– Так не пойдёт, Буривой! – резкая фраза Всеслава вскинула улёгшуюся было бровь волхва и едва не подбросила над лавкой всего тяжёлого Гарасима.

– Что так не пойдёт? – шелест старого, будто истёртого-уставшего за многие годы голоса снова напомнило о мече, покидавшем ножны.

– Или все пускай спят, или продолжаем говорить теми же, кем начинали. У меня от побратима тайн нет. Рысь! – позвал князь громко, как на поле, и щелкнул пальцами.

Это они половину утра тренировали с Гнатом. Вроде, начало получаться, но никто не знал, насколько велики таланты и колдовское мастерство Буривоя. Всеславова речь усыпляла Рысь почти каждый раз, щелчок пальцев будил точно каждый. Но момент был рискованный и другу не нравился совсем. Не привык он выступать ни мебелью, ни кухонной утварью.

Рысьи глаза ожили, а руки крепко прижались раскрытыми ладонями к столешнице. Это репетировали дольше всего. Выведенный из гипноза Гнат первые раз семь сразу бросался убивать всех вокруг. Мозг, упустивший вожжи, был уверен, что кругом враги. Это был второй тонкий момент, но миновал и он. Друг глубоко дышал одновременно и носом, и оскаленным ртом, наполняя ткани кислородом, пусть и не догадываясь об этом. Гарасим смотрел на нас обоих так, как хотелось бы в последнюю очередь. Как и проверять, кто из нас быстрее. Проверять кто сильнее дураков не было.

– Неплохо, княже, – впервые позволил себе упростить титул волхв, до сих пор официально называл. – Никак, Ярова наука?

– Да так, нахватался малость, по верхам, – с не вполне искренней лёгкостью отозвался Всеслав. – Мы ж не силой мериться собрались, Буривой. А вместе в будущее глядеть. Если я верно тебя понял. А ты – меня, – а вот продолжил он говорить уже без всякой лёгкости, размеренно и спокойно, даже чересчур. И глаза серо-зелёные вмиг стали вьюжными, колючими и холодными.

– А он хорош, Гарась, – страшный могучий дед-колдун вдруг улыбнулся своему ручному медведю-людоеду и кивнул на меня.

– Как по мне, дедко, так хитёр лишку, – пробурчал тот, принимаясь за давешний отложенный в сторону мосёл. С хрустом разгрызя кость, толщиной в два княжьих пальца.

– Есть такое, да. Едва сам себя не перехитрил. Или и вправду готовился сам и друга готовил? – острый глаз волхва впился в Гната, отчего тот задышал ещё глубже, поочерёдно прижимая чуть сильнее пальцы левой ладони к столешнице.

Этой штуки Всеслав не знал, я научил. Когда есть опасность подвергнуться внушению или панике, нужно сосредоточиться на знакомых ощущениях, и думать только о них. Вот стол. Он деревянный. По нему незаметно шагают пальцы, сперва с малого, обратно с большого начиная. Мозг фокусируется на оценке и привычных простых действиях, и на прочее уделяет меньше внимания. Иногда этой малости достаточно для того, чтобы не поддаться панике или индуцированному психозу в толпе, а продолжить думать своей головой.

– Готовил, вижу. Хитро́, хоть и просто. Удивил, княже. Или не княже? И где третий ваш, которого я, вроде как, тоже звал? – Буривой вернул мне взгляд вьюги. Его была холоднее. Гораздо.

– Ты велел с собой не более двух душ привезти. Всё по-твоему и сделали. Одна в Рыси, да две во мне, – просто, как о чём-то само собой разумеющемся, ответил Всеслав, помогая словам плавными спокойными мирными жестами. Указал правой рукой сперва на деда, потом на Гната, и уж после – на себя самого.

– Двоедушник! – здоровенный мужик взвился над лавкой стрелой, а в каждой руке из ниоткуда появилось по ножу. В наших с Рысью руках они вполне сошли бы за малые мечи. За стенами явственно раздался нездоровый нервный гомон и звук сгибавшихся луков.

– Цыц! – гавкнул вдруг дед так, что вздрогнули все, даже мы с Гнатом. – Вниз стрелы! Гарась, сидеть! И ножички прибери, некрасиво за столом-то так с гостями.

Первые команды Буривоя позволяли предполагать, что дружину он водил лет сто, не меньше. Здоровяк упал на лавку так, что, казалось, вся комната вздрогнула. Ножи исчезли из рук ещё до того, как застонала под его весом лавка. Будь он поменьше, раз этак впятеро, мог бы на торжищах выступать, наверное. Большого-то, конечно, издалека видно хорошо, но вот в пути между городами обожрёт скоморохов, это уж как пить дать. Всеслав неожиданно фыркнул, услышав эту мою совершенно лишнюю здесь и сейчас мысль. Но хоть чуть успокоился.

– Рассказывайте, – старик положил ладони на стол, не сводя глаза с князя.

– Меня, в порубе Киевском сидящего, один из Изяславовых людей копьём проткнул. Рана не опасна была, в мясо остриё попало, не в нутро. Да не иначе, как отравлено было оно. Помирать начал я. Гляжу будто сбоку на себя самого – лежу сам, сыны надо мной стоят, как взяться не знают. И тут смотрю – напротив меня лежащего другой я стою. Только голобородый, да стрижен не по-нашему. И знаю я откуда-то, что тот я, напротив который, лекарь великий. Помоги, говорю, в живых остаться, страсть как помирать не охота! А он мне в ответ – как же я тебе помогу, коли у меня и рук-то нету? А я ему – так бери мои! Руки, ноги, тулово бери, лишь бы жил! И тут как будто друг с другом нас закрутило, прижало дружка к дружке, да в нас лежачего и вернуло. Путано, может, говорю, да как получается. Выглядело-то это ещё непонятнее, – будто бы смутился в конце Всеслав.

– А тот, второй который, тоже говорить может? – впившийся будто бы точно в душу ледяной взгляд Буривоя ощущался прямо-таки физически, как шило или гвоздь. Очень холодные, и прямо в душе́, оба. Где она – по-прежнему было непонятно, но холодок по ней сквозил-студил ощутимый. Ох и силён дед.

– Могу, чего не мочь-то? – тем же самым голосом удивился князь, но «за рулём» уже был я, Всеслав словно назад отшагнул. И громко, на всю комнату сглотнул Гарасим. А Рысь проявил чудеса самообладания, не повторив этот шумный этюд лишь потому, что сегодня такое уже видел. Когда тот же самый человек говорит тем же самым голосом. Вот только это уже не тот человек, что был мгновение назад.

– А ты, гость дорогой, далёкий, что расскажешь? – если волхв и удивился, то заметно это не было ничуть. Ни мускула не дрогнуло ни на лице, ни на лежавших на столе ладонях.

– Я ехал с женой на рынок. На торг, то есть. Там по пути авария была, ДТП. Пострадала женщина беременная, я помог, выжили и она, и ребёнок. В рубашке малыш родился, прямо вот как Всеслав про себя рассказывал.

Глаза Гарасима на лице, на месте, не занятом волосами, помещались с видимым трудом. Рысь только хмурился, делая вид, что он такие штуки видел по десять раз на дню. Но жилка под правым нижним веком давала понять, что сил он на поддержание этого независимого вида тратил прилично.

– Потом с борта, ну, с телеги, брёвна посыпались, прямо на меня. Ими и убило. А потом там вспыхнуло всё. Так и сгорел, видимо. А дальше будто сон увидел: яма в земле, в яме трое, мужчина и два парня. Пригляделся: а мужчина-то – я сам! А потом, следом, всё шло, как князь рассказал. Только мне показалось, будто водоворот какой-то был, словно по реке плывёшь, а рядом с тобой вдруг воронка заворачивается, шелестит, булькает глухо внутри. И тебя затягивает.

– Попадал в такие? – глаз Буривоя раскрылся чуть шире.

– Плохо помню, но, вроде бы, маленьким когда был – да. Меня мать потом всё лето к реке не пускала, – пришли вдруг совершенно нежданные воспоминания.

Москва-река. Тогда в ней ещё можно было купаться, не рискуя отрастить лишнюю пару ног или жабры. И в камень с широкими ступенями она тогда не была одета. Откуда на ровном месте взялся тот водоворот, да на мелководье? Как утянул меня едва ли не на середину? Каким чудом батя успел нырнуть и выдернуть меня, не дав захлебнуться? И голос… Я, кажется, слышал голос… Уж не этот ли⁈

– Нет, лекарь, не я. Ладомир тогда в гостях у Яра был. Хворал Всеслав тяжко горлом, думали – не выживет. Вспомнил учитель мой, что есть шанс от кромки душу увести, если с другой её увязать крепко. Да только давно, сотни четыре лет, если не больше, никто не ладил такого. Они с Яром, вроде, управились. Тогда та свара, о которой вы с Всеславом так хорошо говорили, только разгоралась. Но Ладомир что по воде, что по облакам видел и Яру показывал: беде быть. Да страшной, небывалой. Чтоб на брата брат, на отца сын. Думали, успеют. Войдёт княжич, а потом и князь в силу, отвадит пакостников, сохранит лад да ряд. А оно вон как вывернуло-то…

Буривой выглядел постаревшим и расстроенным так, будто при нас родню хоронил.

– Яр при Всеславе остался. И знаниями делился, и воспитывал, и кой-чему из нашего обучал. Неплохо обучал, видать – ловко вы это пальцами-то. А для чего Рысь стол давил? – научный интерес в волхве поломал ожидаемый ход беседы.

Я объяснил, как, по моему мнению, можно было противостоять гипнозу и панике. Дед кивал, и глаз его пылал интересом, как никогда сегодня.

– Мы, Буривой, можем часто видеться, если захочешь. Я многое расскажу. Память такой стала, будто не восемьдесят лет почти, а восемнадцать, – прервал я старика, когда он начал задавать профильные вопросы. Для психиатра и невропатолога профильные. И тревожные.

– А каким ты лекарем был… тогда? – оригинально оформил он не вполне корректное «при жизни».

– У вас, вроде, резальниками таких зовут. Когда хворь из тела железом убирают. Ну, вот как я, к примеру, инородное тело из груди извлёк, – вроде бы вполне понятно объяснил я.

– Кого? – нахмурился дед. И Всеслав будто бы «отобрал руль» обратно.

– Да копья того наконечник ядовитый, что проткнуло меня. Он с Глебки, сына, лунницу снял, да давай жевать её. Я думал – умом повредился лекарь! А он самый краешек сплюснул, да так, что тот острым стал. Как языка не лишился только? Пальцами пощупал, прижал одной ладонью, да другой рукой как полоснёт! Лунницу в рот, чтоб в грязи не потерять, а пальцами – в прорезь ту, что на груди у нас. Пошерудил там, да вот такую деревяху и вынул, в крови всю.

Всеслав в рыбака играть не стал, как Рома в бане, и длину изобразил двумя пальцами, к оригиналу очень близкую.

– И как много лекари да знахари в твою пору умеют? – Буривой был не из тех, кого легко было сбить или отвлечь.

– Много! Он говорил, безногих на ноги ставят! Такие дела творят – страх! – с энтузиазмом продолжил было князь, но волхв только рукой рубанул:

– Сам пусть говорит!

И «руль» снова оказался у меня. А Гарасим снова сглотнул. Но уже тише.

– Многое, Буривой, очень многое. Мы недавно с Антонием говорили, он оказался вроде как коллега мой, ну, соратник, в той же должности. Я тоже часто был… главным над лекарями в целом районе. Вот с ним и порешили, как сделать, чтоб младенцы не умирали в первые дни, да чтоб им знающие люди на свет появляться помогали, а не дуры со скалками да мясом сырым, – задетый за живое, за работу, я мог говорить долго и убедительно.

– Зрение мне вернуть можешь? – перебил меня дед.

– Нет, – честно ответил я. – Если бы бельмо было – подумал бы, может, и вышло чего. Тут хрусталик поражён, это линза такая в глазу. Можно попробовать выточить такую, но…

– За правду ещё раз благодарю, лекарь. Другой бы наплёл семь вёрст, да всё лесом, лишь бы не отказать, да врага не нажить, – снова прервал меня Буривой.

– Я точно знаю, что могу, и ещё точнее знаю, чего не могу. Слишком много раз за жизнь это чувствовал. Когда ты до противного точно знаешь, что помочь ничем не сможешь, – серьёзно ответил я.

– Про лекарские дела – ясно. Что думаешь дальше делать? – дед был не похож на пациента, только что утратившего надежду на выздоровление. И интерес его был со слепым глазом не связан. Он, кажется, и с одним видел намного лучше и больше, чем остальные с двумя.

– Мы со Всеславом очень похожи. Мы каждую ночь словно за столом сидим и друг другу истории из жизни рассказываем и показываем. Ему многое в моей не понятно, мне – в его. Но она у нас теперь одна. И беречь её мы будем оба. Недавно очень неплохо получилось, – вспомнился бой с Йоргеном.

– Рысь, расскажи, что ты заметил? – внезапно переключился Буривой.

– Говорить Славка меньше стал. Будто сам с собой внутри советуется, прежде чем сказать что, – отозвался друг после кивка с моей стороны. – Быстрее стал, двигается по-другому. Безоружному бою я бы у него сам поучился – с одного удара падлу ту кончил.