Текст книги ""Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 89 (всего у книги 204 страниц)

Глава 18
Белая королева

Нашлось две дюжины лошадок, которых тут называли нормандскими курсье́. Что это означало, я не знал, самым близким словом в памяти всплыло неожиданное «курвуазье». Неплохой напиток, кстати, доводилось пробовать настоящий. Но с этим гнедым транспортом ничего общего у него не было.

На одну из спешно, очень спешно подогнанных кобылок, повинуясь резкому жесту Чародея, рыжий гонец с синей мордой взлетел мгновенно, так, будто ему сам Сатана улыбнулся призывно. Или Рысь. На остальные не особо медленнее вскочили вожди и воеводы. Пересели на свежих коней Филипп и Рауль, как раз вернувшиеся с объезда территории, приняв доклады от возвратившихся из рейдов франков. Пара десятков ещё гоняла оставшихся норманнов по перелескам, остальные прискакали обратно. Многие тянули на верёвках связанных пленников. Некоторых – по земле, лежачих. И, судя по состоянию доставленного груза, тащили их так прямо через леса, овраги, кусты, по камням и корням деревьев.

Рыжий, оказавшийся Ду́нканом, на диво быстро освоился на чужой кобыле, и вертелся в седле, явно пытаясь понять, что же такое задумал великий колдун и воин с Востока, и о чём шла речь на непонятном для него языке. Всеслав помог в меру наших общих познаний и сил, убедившись, что все остальные уже в сёдлах и готовы:

– Ингеборга! Фаст! Хэй!

Ду́нкан отрывисто кивнул и врезал пятками под рёбра конфискованному транспортному средству. И я впервые в жизни увидел, как лошадь срывается с места с пробуксовкой.

До первой публикации бессмертного романа того ипохондрика-малоросса оставалось ещё около восьми сотен лет. Но риторический вопрос «какой же русский не любит быстрой езды» нашёл неожиданный ответ на холмах Британии уже сейчас. Тот, который летит вслед за полоумным шотландцем на сумасшедшей нормандской лошади чёрт знает куда спасать дочь норвежского ярла чёрт знает от чего…

Эти курсье оказались роднёй драконам, птицам и, возможно, самому дьяволу. Скорость, которую они набрали и удерживали, скачки́, с которыми перемахивали неширокие речушки и болотистые участки в низинах, всё это побуждало присмотреться, а не ли появились ли позади всадников крылья? Серые, пушистые, как у филина. Или чёрные, кожистые, как у нетопыря. Но присматриваться по сторонам было некогда. Демоны неслись вскачь, и смотреть выходило только на то, чтоб не оставить на низко склонившихся ветвях глаза. Или не вылететь из седла целиком, пропустив очередной невероятный прыжок.

Рыжий умудрялся ещё, кажется, что-то не то напевать, не то орать, не то молиться, но очень громко и нараспев, странно попадая в такт с ударами копыт о землю. Наверное, только поэтому нас и не расстреляли на подступах и в само́м лагере. Дункан обернулся второй и последний раз перед тем, как вылететь из редколесья на открытое место. Но Всеслав снова мотнул головой. И скачка продолжилась. Озирался вестник, давая понять, что был риск не добраться до места на начавших выдыхаться курсье, многие из которых уже давно роняли хлопья пены.

В лагерь влетели под почти одинаковый хрип Дункана, сорвавшего голос, когда махал и вопил что-то лучникам на высоких вязах, и лошадок. Которых сберегли этой ночью Боги, но ненадолго. Не знаю, кто уж там отвечал за коневодство в местном пантеоне, но на таких зверях, пожалуй, не стыдно было бы прокатиться по небесам Яриле, а то и самим Стрибогу с Хорсом. Для колесниц Ильи Пророка или батьки Перуна они были не столь монументальны, конечно, но по скорости опережали всех, каких доводилось встречать Всеславу за целую жизнь. И задачу свою выполнили.

Дункан свалился с лошади, упавшей замертво первой, неловко перекатился через плечо и засипел что-то, указывая рукой на один из трёх больших белых шатров, правый. Великий князь по-военному прозрачный намёк понял, направляя своего коня туда. Рысь с Варом скакали по бокам. И все три их лошади па́ли одновременно.

Три воина, влетевшие в лагерь в сопровождении старшего от разведотряда, направленного к обречённым на верную смерть пришельцам с востока, вылетели из сёдел упавших замертво курсье и побежали дальше странными огромными скачка́ми, почти не снижая скорости. Околевшие кони, вытянув копыта в последних судорогах, лежали позади. И их становилось больше, потому что те, на которых добирались до центра стоянки скоттов остальные воины, спешившие следом за первой тройкой, падали рядом. И не все из всадников успевали соскочить так невероятно, по-чародейски ловко, как те, что уже скрылись в шатре королевы.

Пахло опиумом, крепким вином и немытым телом. А ещё воском, ладаном, мочой и кровью. Влетев в «палату», великий князь потянул носом и остановился, будто на стену налетел. «Давай, друже! Дальше сам. Дышит, вроде», – и контроль над телом перешёл ко мне.

Дышать глубоко тут было трудно и явно опасно даже для здоровых. А женщина, что металась на ложе, укрытая по грудь белым шёлковым пологом, на здоровую не походила совсем. И звуки, которые она издавала, на человеческие тоже похожи не были. И мы явно успели в последний момент. Осталось сделать всё возможное и ещё чуть-чуть для того, чтобы это не оказался момент для констатации времени наступления смерти. А были все шансы.

– Всех лишних вон. Им молока и тёртого угля. Стены вспороть, воздух и свет нужны. Вар, набор, – говорил я, подходя к ложу. Замечая красное пятно возле левой ноги женщины. Понимая, что говорить было уже совершенно некогда.

В шатёр вбегали наши. Олаф с порога начал что-то орать на своём, вроде бы тоже кому-то молиться и призывать на помощь предков. Стиганд гудел какие-то наверняка убедительные слова монахам, что замерли вдоль стен, не решаясь шевельнуться. В движение пришёл только крупный мужик с окладистой каштановой бородой, пышными усами, с прямым носом и глазами, подошедшими бы гораздо больше вусмерть пьяному. Или и вправду мёртвому. Бородач зарычал что-то, срываясь с места навстречу Рыси, который как раз направлялся к ближайшей стене с ножом в руках, намереваясь обеспечить затребованные великим князем свет и воздух. В руках крупного появился меч с богатой рукоятью. Они упали одновременно, бородатый и его оружие. А Гнат, будто прошедший сквозь рычавшего, а теперь молчавшего лёжа, невозмутимо с треском распарывал ткань. Единственного из тех, кого счёл возможной угрозой, он нейтрализовал ударом в челюсть, которого никто не заметил.

Но я этого не видел. Мне стало некогда смотреть по сторонам, едва сдёрнул в сторону покрывало с лежавшей королевы. Под ним на ложе растекалась алая лужа, и сколько времени это уже длилось, было неизвестно. Судя по комплекции, в норвежке могло быть литров пять крови. Сколько оставалось сейчас по её бледному лицу, на котором губы почти не выделялись оттенком, определить было невозможно. Но явно меньше нормы. Одним движением я перевернул женщину левой рукой на живот, а правой распорол подол платья сверху донизу. И в королевские покои будто заглянула никак не желавшая заканчиваться злая ночь князя-оборотня.

Фонтан крови разлетелся по шатру, раз, другой, третий. Судя по напору, я мог и напутать. Возможно, в королеве её оставалось больше, чем мне показалось на первый взгляд. Но вот только времени у меня от этого больше не становилось.

Жгут над коленом. Фонтан иссяк. Мешающие тряпки в сторону. В руке появилась холстина, Вар, умница, сработал на автомате. Убрав лишнюю кровь, стали ясны сразу две вещи. Во-первых, мы успели не то, что в последний, а в самый последний момент. А во-вторых то, что мысли об отсутствии УЗИ, КТ, рентгена, да хоть бы элементарного тонометра, были напрасны. Тут сложностей с постановкой диагноза не выпало. Ну, возможно, у кого-то с меньшим опытом они бы и возникли. Но я слишком долго жил и очень много работал в той жизни, чтобы пропустить или с чем-то перепутать разрыв аневризмы подколенной артерии. Оставалось надеяться на то, что инструментария, который мы успели сделать в этой жизни, хватит для спасения королевы.

Вид у стоявших над ней мужиков был ошарашенный. Казалось, что увиденное только что поразило их больше, чем все ужасы Кентерберийской бойни. И их вполне можно было понять. Там шли убивать и умирать воины, готовые к этому, рождённые для битв и сражений. Здесь исходила кровью женщина. Не в ро́дах, не от ран. Просто так. И это на самом деле было страшно.

– Холстину на пол. Перенесём её, нечего ей в луже лежать. Эх, стола нашего нет, Вар. Придётся на карачках, – воодушевлённым тоном сказал я.

– Надо так надо, – привычно безэмоционально отозвался он, расстилая прожаренную холстину, упакованную в условно герметичный тубус из бересты. И подавая сразу помыться. Золотой парень, просто золотой.

– Что нам делать, брат? – с третьего раза совладал с голосом и губами Олаф. Хаген и Крут только кивнули. Стиганд и Свен заблокировали широкими плечами выход, гудя наружу что-то, видимо, одновременно угрожающее и душеспасительное. Вроде того, что тем, кто внутрь не полезет, спасение души ещё может выйти. Тем же, кто сунется, и сам Христос не поможет. Судя по тому, что лишних в шатре не появлялось – доходчиво вещали, убедительно.

– Крут с Яробоем – за плечи, Вы с Хагеном – за ноги. С левой осторожно, жгут не потревожьте. Поднимаете на счёт три. Раз, два, три!

Сколько времени длилась операция никто, разумеется, не знал и не отметил. Да и не на чем было отмечать. Ингеборга раза два или три приходила в сознание, и каждый раз очень некстати. Ну, то есть с одной стороны меня, как врача, не могло не радовать то, что пациент совершенно точно был пока жив. А с другой катастрофически не хватало Дарёны и Леси, чтоб работать без перерывов на то, чтоб дождаться, пока бедная женщина перестанет биться и орать давно сорванным голосом, когда вновь потеряет сознание от того, что Гнат пережимал ей сонные артерии. Это было тоже очень рискованным способом наркоза, но других под рукой не было ни единого. Ясно, что гипоксия мозга – не самая, мягко говоря, полезная для здоровья вещь, особенно в сочетании с гиповолемическим и болевым шоком. Но я продолжал работать с тем, что было. А было немало.

Аневризма нашлась сразу, там сложно было промахнуться. Сверху и снизу наложил лигатуры, велев снять на некоторое время жгут. Сине-багровая нога с раной на голени медленно приобретала нормальный оттенок. Ну ладно, чуть более нормальный, чем кусок сырого мяса. Но удалить мешок аневризмы и зашить всё как было стало бы равным тому, чтоб просто зарезать кузину Олафа прямо тут. Он что-то монотонно бубнил ей на ухо, утирая пот с мраморно-белого лба. И плакал, не замечая этого.

Второй разрез, над коленом, по задней поверхности бедра, позволил добраться до бедренной вены. Из неё иссёк участок сантиметров семь длиной, наложив анастомоз пораженной артерии ниже. Сосуды на бедре пережимали железные пальцы Рыси, который до сих пор женщин за такие места, может, и хватал, но не так, не таких и не за тем. Его бледное, покрытое по́том, лицо с закушенной губой говорило об этом, никаких сомнений не допуская. А потом я долго шил бедную королеву, которая больше в сознание не приходила. Но дышала сама, когда Вар убрал меха́ с маской от её лица, с помощью которых выступал причудливой смесью кузнеца и аппарата ИВЛ. И пульс был в пределах нормы. Нормы для того, кто потерял уйму крови и пережил сложную операцию практически без наркоза.

Бородач, очухавшийся через некоторое время, отполз к стене шатра, не сводя с жены глаз, в которых проявились одновременно боль, страх и здравый смысл. Да, Рысь, как оказалось, поднёс самому́ Малкольму Третьему, королю Шотландии. Но тот, кажется, не был в претензии. Хотя он и в себе-то вряд ли был. Пару раз порывался было кинуться на помощь своей королеве, которую обступили, трогали и резали живьём какие-то незнакомые хмурые люди, но снова выручал Гнат. Он, видимо, с одного удара установил с их величеством некоторую прямую ментальную связь, и теперь ему хватало взгляда или лёгкого покачивания головой для того, чтобы лидер, политик и вождь, переставал возиться под здоровенной прорехой в стене шатра и замирал.

– Размываемся. Дальше как Боги управят. Мы свою работу сделали хорошо и вовремя, – глубоко вдохнув и выдохнув сказал я. Отступая от «пульта управлением великим князем» после того, как ещё раз выслушал пульс и проверил реакцию зрачка на свет. Она была, что воодушевляло несказанно.

Малкольм крутил головой, вглядываясь в незнакомые лица, явно пытаясь понять хоть что-нибудь. Глядя на то, как с рук высокого воина с усталыми серо-зелёными глазами стекает на землю, смытая водой, что лил другой воин, жилистый и ощутимо опасный, кровь его жены. Ещё один, светловолосый, с глазами, как у горной кошки, осторожно перевязывал ей ногу. Зашитую в двух местах, как обычные кожаные штаны.

– Стиганд! Помоги объясниться с хозяином. А то влетели, как черти, по морде дали, жену хватали. Но некогда было. Теперь есть когда, – позвал Всеслав.

Архиепископ Кентерберийский Стиганд, ранее известный как Секира, и, как ночью выяснилось, совершенно заслуженно, начал спокойно что-то говорить королю. Которому предварительно вполне вежливо поклонился. Но тот, кажется, на поклон не обратил внимания.

Значительно больше интереса к нашим персонам он проявил после того, как в пояснениях святого отца начали проскакивать знакомые слова: Всеслав Вайз, Олаф Харальдсон, Свен Эстридсон и Вильгельм Бастард. Хаген с Крутом если и расстроились, что архиепископ их не упомянул, то виду не подали совершенно. Руянский князь, пошарив в одном из сундуков, подал богатое и, главное, чистое и целое женское платье. А шведский ярл – вышитое покрывало. Которым мы и накрыли королеву, предварительно перенеся её бережно на другую лежанку. То, с какими скоростью и лёгкостью они нашли необходимое в чужих сундуках, выдавало богатые навыки и опыт.

– Пусть кликнет каких-нибудь баб, служанок там или подружек, – попросил Всеслав, когда архиепископ гудеть уже закончил, а король ещё не начал. И на всякий случай пояснил, – Помыть целиком и переодеть болезную надо. Нам-то не с руки, вроде как.

Лютые воины и вожди воинственных народов отводили глаза, то бледнея, то краснея, пока удерживали бившуюся на полу Ингеборгу. Кроме нас с Гнатом и Варом. Те давно усвоили, что Врачу, как и любому лекарю, никакого дела нет до того, кого он пользует – мужика ли, бабу, девку красную или, к примеру, королеву заморскую. Союзники такого опыта не имели, потому и робели отчаянно, отводя глаза от перемазанного кровью норвежского филея.

Бородач кивнул, поднялся, приняв предложенную святым отцом руку помощи и духовной поддержки, и подошёл к выходу.

Церемония знакомства, протокольного представления и вручения верительных грамот, или чего там полагалось вручать, была, конечно, здо́рово смазана общей суматохой. И Рысью, да. Но, к чести короля Малкольма, собрался он очень быстро. И то, что здешней браги в нём с утра было залито по самую нижнюю губу, только запах и выдавал. Двигался, смотрел и говорил он абсолютно трезво. Пережитый стресс явно пережёг в нём вместе с адреналином весь алкоголь. Ну, или у Гнатки рука лёгкая оказалась внезапно.

Бородач проревел что-то, представляя, видимо, архиепископа, судя по тому, как брякнулись на колени многие. Те, что были в серых и коричневых балахонах – поголовно. Стиганд осенил толпу воинов крестным знамением профессионально, авторитетно, весомо. И начал вещать, поочерёдно показывая на делегатов, прискакавших на мёртвых конях. Которые так и валялись кучей там, где упали. И народу возле них стояло пожиже, чем везде. Опасались, наверное.

По взмаху ладони старого викинга, слыша свои имена, поочерёдно кивали головами будущий король франков с отчимом, конунг Дании, ярл Швеции и князь руянский. Олафа Норвежского, судя по возросшему гулу, тут тоже знали многие. А когда кивнул Всеслав – стало как-то неожиданно очень тихо. И в этой тишине гудели слова, произнесённые бархатным басом. Среди которых мы с князем различали только некоторые знакомые, вроде Дувра, Кентербери, Одо Байо и Вильгельма Бастарда. По распахнутым глазам и ртам горцев можно было предположить, что Стиганд резал всю правду-матку, рассказывая о том, чему сам стал свидетелем за прошедшие несколько дней.

Следом заговорил Малкольм. В его тарабарщине понятно было ещё меньше. Но зацепило знакомое слово: «Альба». Я откуда-то вспомнил, что это означало «Белый». Чуть больше ясности, хоть и крайне неожиданной, внёс архиепископ, повернувшись к нам:

– Король Альбы Малкольм Третий рад встрече с родичами своей дорогой жены, рад знакомству с могущественными и легендарными властителями далёких земель, о которых премного наслышан. И он готов принести вассальную присягу королю русов Всеславу Мудрому, если Ингеборга будет жить.

Да, видимо, брагой от бородатого не только попахивало, поторопились мы с оценкой…

Глава 19
А это-то куда девать⁈

Тишина над полем, шатрами и палатками разлетелась вдребезги от громового ора горцев. И если мы со Всеславом ещё не вконец перестали понимать происходящее, в чём были, надо признаться, определённые сомнения, то крики были радостными!

– А здо́рово ты ему вделал, – негромко произнёс великий князь, точно зная, что стоявший за спиной Гнат услышит.

– Да чего сразу я-то⁈ – тут же донёсся еле слышный шёпот, в котором чувствовались негодование и что-то очень похожее на истерику, для воеводы не характерную.

– Ну а кто ему последний непропитый ум за разум загнал, я что ли? – ухмыляясь одним углом рта в бороду, продолжал шептать другим Чародей. – Вот оставлю тебя тут за старшего, будешь знать, как королям по голове стучать!

– Не надо, Слав! – шёпот за спиной стал даже каким-то жалобным, – У них тут девки с конскими мордами! И языка я не знаю!

– Ничего, на пальцах покажешь. У тебя вон как ловко и доходчиво получается вручную объяснять, – но издевательства над лучшим другом прервала богато одетая баба, выбежавшая из шатра с криками.

– Королева пришла в себя, мужа кличет и брата. И великого друида Старых Богов, что на руках душу её из ледяного плена вынес, – перевёл Стиганд, глядя на Всеслава необычно. С благоговением.

Малкольма, что замер, прижав широкие ладони к сердцу, потащили за собой под локти, как фанерного – ноги короля слушаться отказывались. И возле ложа жены он осе́л кулём, вцепившись в её бледную ладонь, шепча что-то, для посторонних ушей явно не предназначенное. Мы делали вид, что вдумчиво и с интересом изучаем оригинальный узор стен и потолка шатра, оставленный недавним артериальным кровотечением. Хотя оригинального в нём ровным счётом ничего и не было. Особенно после картин прошедшей ночи.

А потом заговорила она сама, хотя я был почти уверен в том, что после случившегося ей предстояло спать не меньше суток, и что связкам её речь вряд ли будет под силу. Но королева продолжала удивлять. То, с каким лицом Стиганд Секира переводил еле слышные хрипы, перемежавшиеся долгими паузами, давало понять, что удивлялись тут не только мы со Всеславом.

– Чёрные во́роны Морриган несли её душу в царство вечного мрака, холода и страданий, к ужасной Хель, владычице мира мёртвых. Но путь им заступил сам Дагда, верховный Бог и всемудрейший Отец Богов. Его волшебная палица, поднимавшая мёртвых и убивавшая живых, не могла помочь, потому что королева не была ни живой, ни мёртвой. И он призвал Лу́га, повелителя света, искусного во всех ремёслах. Луг сказал отцу, что там, на земле, мчатся во весь опор кони великого воина и лекаря, что пришёл с востока на помощь добрым кельтам, скоттам, бриттам и пиктам. Боги вдвоём удерживали её, отгоняя во́ронов.

Звучала вся эта ахинея, которую задыхаясь сдавленно басил архиепископ, довольно тревожно и невероятно. Тревожно от того, что гипоксия, кажется, не прошла стороной, хоть Гнат и следил за вентиляцией лёгких. Невероятно – по всем остальным причинам.

– Тот, в ком живут две души́, спустился к рубежам царства мёртвых, как делал не единожды. Луг приветствовал его, как сына, а Дагда – как внука, и даже дал отпить из своего чудесного неиссякающего котла. Но в питье не было знаний или храбрости – потому что в них не было нужды у воина-лекаря. Там были лишь благословение и удача. И он спас меня, действуя одновременно там, во тьме, и здесь, среди живых.

Слышать от выходивших из наркоза или лежавших без сознания мне доводилось всякое. Но такое – впервые. Ингеборга говорила медленно, трудно, но как-то удивительно складно и убедительно для бредившей. Короли и вожди, военные и духовные лидеры этого времени слушали хрипевшую женщину так, будто её устами с ними говорили Те, о ком она рассказывала, не шевелясь и, кажется, даже не моргая.

– Ей выпала редкая удача, достойная саг. Вернуться от Хель смогли считанные единицы, и многие из них живут рядом с воином-лекарем. Луг и Дагда говорили, что за ним правда. Та старая исконная правда, о которой всё чаще забывают люди, печаля Их. Но пока живы те, кто верит и живёт так, как великий друид с востока, им есть, на что надеяться. Их есть, кому позабавить под Небесами.

– Пусть нагреют молока с мёдом и коровьим маслом, – сказал Всеслав архиепископу, подглядев мои мысли. Королева говорила хуже, чем только что интубированная, и слушать её было больно.

Стиганд Секира, человек с таким прошлым, которого хватило бы с запасом на пятерых, склонился почтительно и забубнил что-то на ухо той бабе, что позвала нас к очнувшейся. А я подошёл к Ингеборге, качнул ладонью и приложил палец к губам, останавливая её попытки подняться и что-то сказать. Послушал пульс, заглянул в глаза. Пророчества древней крови Севера, разговоры с Богами и прочая чепуха удивляли меня значительно меньше её состояния. Видимо, в этом времени экология и впрямь была значительно лучше нашей. Больше никаких объяснений этому я не видел. Ну, разве что чудо?

Стол накрыли богатый. Всего один, но метров на тридцать, наверное. За ним сидели только лучшие из лучших: короли, вожди и старейшины кланов и племён, сотники и десятники из самых первых. Всё войско горцев расположилось вокруг на пледах и каких-то коврах-подстилках, поминутно поглядывая на любимую королеву. Будто переживая, чтобы какие-нибудь демоны снова не утащили её в преисподнюю, готовые снова по первой просьбе прийти на помощь. Тем более что теперь, с наличием в друзьях-соратниках великого друида, воина и лекаря из далёкой страны русов, на это было значительно больше шансов.

Ингеборга Финнсдоттир помирать, как ни странно, не собиралась. Для недавно прооперированной выглядела вполне сносно, внимательно слушала, переспрашивала, и, что, как меня уверяли сказки, совсем не свойственно было королевам, слушалась. Поэтому я, скрепя сердце, допустил её до банкета. Со строгим запретом на резкие и любые какие бы то ни было движения, громкие высказывания, волнение, переедание, недоедание и вообще практически на всё. Запугал, словом, бедную бабу, к такому обращению вряд ли привыкшую, обещав, что если что не так – лично провожу к старухе Хель обратно и велю той подобрать особенно паршивое местечко. Наверное, очень убедительно врал, потому что белая королева возлежала на подушках с поднятой под покрывалом левой ногой, как упавшая набок мраморная статуя без весла. И время от времени позволяла себе приветствовать электорат и выражать солидарность с присутствующими лёгким и плавным покачиванием ладони. Мне этот жест отчаянно напомнил Брежнева, Устинова и Черненко на мавзолее, только эта была горизонтальная и без норковой шапки.

Говорили обо всём вообще. Нет, сперва, понятное дело, слушали и многозначительно кивали в нужных местах, когда вызванные королём разведчики докладывали, сбиваясь, потея и косясь на президиум, об увиденном. Потом коротенечко изложили свою версию. Да, мол, было дело. Изловили дома ядовитую падлу, потянули за хвост – и приплыли к вам. Да, Рибе и Шлезвига больше нет, есть Янсхольм и Юрьев Северный. Надумаете торговать – милости просим. Да, пришли в Кентербери и сожгли собор дотла. Но они первые начали! Да, Дувра тоже больше нет. Ну, то есть технически он есть, почти весь даже, но теперь он – Аннарю́с. Почему? В честь тёти и мамы вон того паренька, будущего короля франков, Филиппа, мировой, кстати парень! А старое название было скучное и короткое. Да, Вилли Бастард пригнал под стены чёртову гору засранцев, они начали чего-то гавкать по-своему и взяли моду кидаться стрелами в живых людей. А ну, если б в глаз кому попали? Да, вышли и наваляли им всем. Ямы? Ангелы? Ну так мы ж русские, братцы, с нами не шути. Мы когда плясать начинаем или драться – или рядом стой, или уходи с дороги. Вот ангелы и те, другие, из-под земли которые, тоже встали рядом постоять. А Вильгельмовы ушли с дороги. Ну, кто успел, конечно. Александрова Падь? А кто спрашивает? От кого, говоришь, слыхал? Да, было дело. Да, курган нарядный вышел, торговцы латинские до сих пор до слёз умиляются, мимо проплывая. Тут такой же наладим, поможете?

Рысь устал хмыкать и фыркать, глядя, как совершенно обалдевшие слушатели аж еду мимо рта проносили и элем обливались неоднократно, внимая нашей кристально правдивой версии событий. Авторитет славян и северян, до этой поры немного однобокий – дескать, дикари некультурные, до драки жадные и большие в ней мастера́ – укрепился намертво. Но в ходе дальнейших обсуждений оброс деталями и подробностями.

Нет, верить в кого-то конкретного никто никого заставлять не собирается, Боги сами разберутся промеж собой, а вам и так есть, чем заняться. Норманны столько времени разоряли ваши дома, пора навести порядок. Тем более, что мешать больше некому. Матильда? Вдова Вильгельма? Соболезнуем утрате. Может отправиться ближайшим рейсом к родне в Нормандию. Франки и ребята из Фландрии подвезут бесплатно, движение по проливу теперь контролируют они. Будет капризничать и мешаться под ногами – отправится вслед за мужем в Ад, у нас с этим быстро.

Нет, податей в пользу Русской Православной церкви, святых и угодников, голодающих детей Поднепровья и на ремонт Провала собирать не станем, и так нема́ куда гро́ши девать. Шутка. Про Провал и нема́ куда. Про то, что лишних сборов не будет – чистая правда.

Да, франки вполне хорошо себя чувствуют на своей половине пролива, и тут пока никуда дальше окру́ги Аннарюса не собираются. А если вы начнёте свозить им товары для обмена и торговли прямо туда – вряд ли соберутся вообще, они народ ленивый. Нет, Рауль, ты не ленивый, ты честный труженик и граф, мы помним.

Да, есть ребята в Дувре, то есть тьфу ты, Аннарю́се, которые умеют строить причалы и портовые краны почти так же хорошо, как наши. Ну, или скоро научатся. И вам построят вдоль берега, не вижу проблемы. А Свен и Олаф дадут толковых кормчих, что покажут, в какой стороне устье Эйдера. Через него и к ним, и к нам быстрее выходит. Откуда знаем? Да два чёрта секрет подарили перед смертью, Рудольф и Гаспар, тут его как Джаспера знава́ли. Что с чертями теми случилось? Так домой ушли. Ну, как ушли… Один улетел в разные стороны, быстро, а второй по колу́ сполз, медленно.

Нет, нам правда не нужно заставлять вас в кого-то верить и собирать за это деньги. Ну вот так, не хотим мы, ленивые, как франки. Шучу, Рауль, шучу! Да, мы научим строить всякие занимательные штуки, расскажем, как лучше обороняться от тех, кто пока не в курсе, что мы дружим дома́ми. А маршруты и договорённости с портами франков, норвегов, датчан, шведов и нашими подарим. Да, бесплатно. Да, прям совсем-совсем даром. Да, это та самая исконная наша правда, которая в том, что в Ирий с собой ни единой монетки не забрать, поэтому больше па́сти не откусишь, а шире жо… Не надо нам лишнего, короче, и всё!

Королеву давно унесли на постаменте, внимательно следя, чтоб не вперёд ногами – вот никогда не подумал бы, что примета настолько древняя и повсеместная. Бородач Малкольм сперва постоянно ходил проведать, пока она сама не прогнала его посидеть с мальчишками, чтоб не мешал спать. Вразрез с первым впечатлением, на эль и брагу он не налегал, а к разговору подтягивал старейшин, которые начинали задавать вполне предметные вопросы, будучи, видимо, кем-то вроде министров или советников при короле. Один старик с лицом прожжённого жулика долго ругался через архиепископа со Всеславом. Князь сперва опасался, а потом уже и надеялся на то, что святой отец отоварит прохиндея по-своему, по-пастырски, но ошибся. Приняв вид смиренный и насквозь альтруистический, старый викинг сообщил, что здесь, в Альбе, тоже чтят древние Честь и Правду, поэтому за каждый построенный порт заплатят столько-то золота. А за почётную возможность размещать на причалах, маяках и воротах крупных городов рядом с королевским щитом ещё один, со знаком воина-друида из-за моря, будут отправлять на Русь вот столько-то. Я в здешней метрической системе не ориентировался совершенно, князь тоже, но переть против зарождавшейся взаимовыгодной дружбы народов на базе государственно-частного партнёрства с участием ведущей конфессии мы на всякий случай не стали. Только велели изложить всё подробно на бумаге. Нет бумаги? На шкуре тогда. Только разборчиво чтоб, крупными буквами и лучше на датском. Почему? Его Глеб хорошо знает. Кто такой Глеб? Узнаете, как торговать начнём. Кто тут у вас, к примеру, по шерсти главный? А по селёдке? Что, соль тоже есть? И серебро? Ну, соли-то у нас своей завались, а вот серебро – вещь полезная. Только катать её через полмира на лодьях долго и рискованно. А вы знали, что если шерсть спрясти, а потом с неё связать или соткать, к примеру, вот такой половик в весёлую клеточку, то он в семь концов дороже продастся? Не знали? Ну ничего, Глеб научит. Да-да, тот самый, сын мой родной, он у нас по торговле голова!

Ти́товы, что прискакали на местных коняшках-пони, излазили всю округу, обнюхали каждый куст и только после этого завалились спать. Поэтому к тому времени, как подошёл к концу наш саммит объединённых наций, затянувшийся сильно за́полночь, были свежи, бодры и полны сил. То, как по крику козодоя, который издал Гнат, они появились из темноты и почти тут же пропали в ней, вызвало у местных бурю эмоций. В которых превалировал страх, тщательно выдаваемый за одобрение и восхищение талантами союзных войск. И благодарность Богам за то, что эти войска оказались и вправду союзными. Повторять судьбу Бастардова воинства здесь явно никому не хотелось.

Выспались отменно. Даже Рысь, который привычно спал вполглаза везде, кроме родных стен и лесов, и той местности, которую временно, в силу необходимости и обстоятельств считал ими. Наутро я первым делом, до завтрака ещё, осмотрел Ингеборгу. Температура если и была повышена, то не критично. Аппетит и прочее давали понять, что пищеварение, а значит и способность к усвоению полезных веществ и микроэлементов в королеве работали как надо. Новый шатёр развернули ещё вчера, старый, кажется, пустили на запчасти, хотя как по мне, так из оставшихся незапятнанными кровью стен можно было выкроить максимум пару портянок. Ну, или две пары. Прослушав привычные послеоперационные жалобы о том, что на одной ноге гораздо неудобнее, чем на двух, я покивал и вышел. Гнат кликнул одного из Ти́товых, Власа по прозвищу Топор. Кличку он получил за любимое оружие, его без двух топоров за поясом, кажется, вообще никто никогда не видел. И с деревом он был на «ты», и с Кондратом, нашим чудо-плотником дружбу водил. Через него, кстати, и «нитяной пилой» разжился, а они и в Киеве и в Полоцке пока были жутким дефицитом. Влас послушал, что требовалось, посмотрел внимательно на чертёж в блокноте, который, как и чудо-палочка с серым кончиком, выводившая чёткие линии, заинтересовал многих. Кивнул и, как у них, нетопырей, принято, пропал, всполошив горцев. А к обеду, когда мы уже собирались в обратный путь, прикатил аккуратное креслице на колёсиках, с подушкой на сиденье. Съёмной, чтоб можно было снизу ведром пользоваться. И с длинным вроде как подлокотником, только для ноги, и спинкой с сильным наклоном, чтоб заднюю поверхность бедра не тянуть сверх меры. Подлокотник для левой ноги был хитрым: в тех местах, где располагались швы, не сплошной, а с выемками, чтоб можно было смотреть за состоянием, просто приподняв подол. И вентиляция опять же.