Текст книги ""Фантастика 2026-127". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

Примерно то же самое наша делегация озвучила лорду Сесилу, и к вечеру десятого дня он, постаревший за эти дни на несколько лет, продиктовал в протокол формулу, ради которой семь сотен лет проливали кровь борцы за свободу: правительство Его Величества признаёт независимость и суверенитет Ирландской Республики в границах всего острова, при условии вечного нейтралитета и невозможности размещения на нём вооружённых сил третьих стран. Прекращение огня с полуночи, вывод войск и окончательный договор – после мирной конференции.

Протокол принесли мне все трое сразу, ночью, и мы перечитывали его по очереди, вслух, как дети перечитывают письмо от Деда Мороза. Пирс был бледный и возбуждённый, Макдона глупо улыбался, Коннолли хмурился в усы, чтобы скрыть довольную улыбку.

– Однако, это ещё не договор, – сказал я, возвращая протокол Патрику. – Это только его обещание, стоящее не больше бумаги, на которой написано. Впереди конференция, и эти пройдохи будут пытаться всеми силами нас обмануть. Как раз на конференции.

– Пусть только попробуют, – проворчал Коннолли, стукнув тростью о паркет.

– В любом случае, это будет не сегодня, – улыбнулся Пирс и вытянул часы из пиджака. – Десять минут первого, джентльмены. Прекращение огня уже в силе.

Я подошёл к окну, за которым висела светлая ирландская ночь, непривычно тихая. А потом тишина вдруг взорвалась боем церковного колокола, одного, другого, на улицу стали выходить люди, кричать, обниматься, петь песни, плакать от радости, стрелять в воздух и праздновать победу. Шеймус внизу на радостях обнимался с часовым и рыдал в голос, нисколько этого не стесняясь. У меня у самого в зобу дыханье спёрло, и я отвернулся.

– Это победа, Майкл, – надтреснутым голосом произнёс Коннолли.

– Да, – ответил я. – Это победа.

Глава 25

Дублин после английской оккупации походил только на тень себя прежнего. Кругом развалины, остатки баррикад, выбитые стёкла, кучи мусора на улицах, люди, ютящиеся на руинах. Но жизнь продолжалась, и над уцелевшими крышами курился печной дым, лоточники торговали на улицах, мальчишки продавали газеты, тут и там вырастали строительные леса. Город упрямо возвращался к жизни.

По условиям подписанного протокола в Дублине теперь сосуществовали две армии, ИРА в западных предместьях и северных кварталах, британская армия заняла порт и казармы. Центр стал серой зоной, и эту ничейную полосу патрулировали смешанные дозоры – наши парни бок о бок с британцами, старательно не глядя друг на друга. Даже удивительно, ещё вчера эти парни сидели друг напротив друга в окопах, а теперь вместе разнимают пьяные драки.

Первым делом я прошёлся по местам боевой славы, постоял на набережной, где на старые опоры моста положили деревянный шаткий настил вместо взорванного и где мальчишки теперь удили рыбу. Заглянул к миссис Даффи, у которой снимал комнату, дом уцелел, только стёкла были новые. Хозяйка, увидев меня, взвизгнула так, словно увидала покойника, перекрестилась и потащила пить чай, торопливо рассказывая о своих невероятных злоключениях. Как в городе кончился хлеб и как английские солдаты искали кого-то у неё в комнатах, а она огрела одного из них сковородой. Я пил чай, кивал и думал, что миссис Даффи молодец. Что выжила и не утратила бодрости духа.

Перемирие держалось, бить сковородой больше никого не требовалось. Но держалось оно на самой тонкой ниточке, висело на волоске.

Кто-то очень не хотел этой конференции. Сперва в Корке обстреляли британский патруль, неизвестные люди в штатском, без убитых обошлось только чудом. Наши командиры клялись, что все их люди до единого не покидали расположения. Потом в Дублине загорелись склады с армейским барахлом, подготовленным к вывозу, и все английские газеты немедленно обвинили нас. Потом по Дублину и окрестным городкам прокатилась волна дерзких ограблений. Молодые люди в плащах и с трёхцветными повязками на рукавах чистили банки и ювелирные лавки, выкрикивая республиканские лозунги. Громко и напоказ.

– Казённый почерк, – заявил Коллинз, бросая мне на стол несколько газет с новостями об ограблениях на первой полосе. – Настоящие жулики так не работают, они работают тихо. А эти стараются ради заголовков.

– Армейские? – предположил я.

– Вряд ли. Военная разведка, я полагаю. Для них мир что кость в горле. Да и вообще, хватает тех, чья карьера кончится вместе с войной. Вот и стараются, – сказал он.

И они старались. Каждый такой эпизод ложился на стол его высокоблагородию лорду Сесилу, вот, мол, полюбуйтесь, с кем вы собрались заключать договор. Раз за разом нам приходилось оправдываться, и это резко снижало любые наши шансы. Тот, кто оправдывается, изначально выглядит неправым, и договариваться с ним не о чем.

Поэтому мы начали ловить.

Парни Коллинза, наша доморощенная контрразведка, впахивали как проклятые. Через неделю взяли троих «грабителей» с поличным, и это оказались бывшие полицейские из Королевской ирландской полиции, а у одного из них нашлись и деньги в упаковке, в какой возили жалованье армейским частям. Спускать на тормозах эту историю мы не стали, наоборот, созвали газетчиков со всего Дублина, и наших, и иностранных, и даже тех, кто работал на британские новости. Скандал получился что надо, а американские газеты как следует прожарили английскую власть, соревнуясь в острословии на первых полосах. Провокации с ограблениями как ножом отрезало.

Вот только провокациями они не ограничились. Ударили исподтишка, и не по договору, а по тем, чьи подписи должны под ним стоять.

За четыре дня до начала конференции, после воскресной мессы, на ступенях собора. Патрик Пирс вышел на крыльцо, без охраны, приветствуя народ, в церковь он предпочитал ходить один, чтобы мордовороты с маузерами не маячили рядом и не пугали народ. Зря, лучше бы пугали. Нервный молодой человек в потёртом пиджаке шагнул вперёд, вытащил из кармана револьвер и выстрелил почти в упор, крикнув напоследок что-то про предательство Республики.

Спасло Пирса только то, что он в этот момент повернулся полубоком, к какой-то старухе, протянувшей ему Библию так, словно он был не президентом, а Папой Римским, и пуля, метившая в грудь, попала в плечо. Второй раз выстрелить не дали, навалились на стрелка всей толпой, и если бы не подоспевшие ребята из оцепления, толпа разорвала бы этого парнишку голыми руками. А так его лишь немного помяли и бросили под арест.

Я примчался в госпиталь сразу же, как узнал о покушении, и Пирс, серый от кровопотери, встретил меня слабой улыбкой.

– Успокойтесь, Майкл, доктор меня заштопал, – сказал он. – Даже кость цела, рука будет действовать. А мясо зарастёт, должен же и я получить боевое ранение на этой войне?

– Кто? – только и сумел выдавить я.

– Просто мальчишка… Он ведь действительно считает меня предателем, Майкл. Я видел его лицо, когда он стрелял, – вздохнул Пирс.

Несостоявшегося убийцу звали Майлз Хикок, девятнадцать лет, доброволец из Типперэри, дрался против англичан с самой Пасхи. Дрался храбро и честно, был ранен при отходе из Дублина. На допросе он даже не запирался, отвечал, что стрелял и что жалеет только о том, что не убил. Потому что Военный совет продал Ирландию, сначала кайзеру за винтовки, а теперь англичанам за пустую бумажку, пока настоящие патриоты сидят под арестом, как Оуэн Макнил, а предатели пьют чай с сассенах. Он повторял это раз за разом, как выученный урок, и мы с Коллинзом, послушав это, переглянулись и вышли, оба мрачнее тучи.

– Его готовили, – хмуро заметил Мик. – Как по-писаному шпарит.

– Копайте. Хоть все кишки ему вымотайте, но заказчиков надо найти, – распорядился я.

Кишки мотать не пришлось, как и вести допрос с пристрастием. Его в итоге даже пальцем не тронули. Но следователям удалось выяснить, что после ранения он остался в городе, но выйти на подполье не смог или не захотел, долго лечился, начал пить, тосковать. Тут и завелись новые друзья, которые утешали, подливали и поддакивали. Подсовывали газетку под названием «Кельтский крест», самиздатную, которая исходила ядом не только на Британию, но и на повстанцев.

Типографию нашли и проверили. Печаталась эта газетка на бумаге армейского образца, а редактор дважды в неделю ходил ужинать в дом на Меррион-стрит, где по счастливой случайности квартировал отставной майор английской разведки.

Вот так это и делается, элегантно и просто. Не надо платить убийце, если можно вырастить его, накормив пропагандой. Найди честного, раненого, растерянного мальчишку, правильно подай ему хорошо приготовленную ложь, и он сам пойдёт стрелять, искренне веря, что спасает Родину. А ты останешься не при делах, а ирландский мир сорвётся руками самих ирландцев. Красиво, как шахматная комбинация.

Но этим дело Майлза Хикока не кончилось. Как только Пирс оклемался, он потребовал встречи со стрелком, и они проговорили один на один больше часа, не знаю, о чём. Знаю только, что мальчишка после этого разговора рыдал взахлёб, а Патрик Пирс распорядился передать это дело в гражданский суд, с присяжными и защитником для Хикока, а сам письменно просил снисхождения для оступившегося мальчишки.

Все материалы мы аккуратно передали иностранным журналистам, и про «новых друзей», и про газетку, и про майора-разведчика. За день до конференции «Бостон Глоуб» и «Нью-Йорк Таймс» вышли с заголовками в духе «КТО ЗАРЯДИЛ РЕВОЛЬВЕР?» и лорду Сесилу пришлось начать переговоры с извинений. Неофициальных, сквозь зубы, но всё-таки.

Среди журналистов, аккредитованных на конференцию, оказалась и мисс Эбигейл О’Ши.

Я столкнулся с ней лицом к лицу в вестибюле гостиницы, в которой расположилась наша делегация, и на секунду моё сердце остановилось. Она почти не изменилась с момента нашей последней встречи, разве что морщинок на лице прибавилось, а взгляд стал холоднее и жёстче. Война никого не красит. Я и сам старался не смотреть в зеркало лишний раз, чтобы не замечать прибавившейся седины и жёстких линий поперёк лба.

– Мистер… Джексон? Если я не ошибаюсь, – будничным тоном произнесла она, и ни один мускул не дрогнул на её лице. Только в глазах плясали озорные чёртики.

– Мистер Джордан. Майкл Джордан, скромный секретарь делегации от Ирландской Республики, – поправил я.

По спискам я проходил именно так, во избежание неприятностей, и я обрастал новыми именами и фамилиями быстрее, чем щетиной на лице. Скоро будет как у Ильича, сто с лишним псевдонимов.

– Точно. Скромный секретарь, – она мимолётно улыбнулась, и я сам не сдержал ответной улыбки. – А я скромный корреспондент. И, как корреспондент, я бы очень хотела провести интервью с одним неизвестным призраком, о котором пишут все газеты и которого никто никогда не видел.

– Призраки не дают интервью, мисс О’Ши, – мягко ответил я.

– А вы спросите этого призрака, – она посмотрела мне в глаза. – Вдруг он соскучился.

Соскучился, чего уж там. Вечером следующего дня мы заперлись в одной из конспиративных квартир на северной окраине, и там состоялось самое долгое интервью в истории журналистики. Правда, блокнот Эбби так и пролежал нераскрытым где-то на столике в прихожей, рядом с моим револьвером.

До самого утра мы не сомкнули глаз, наслаждаясь обществом друг друга, и мир словно бы съёжился до размеров маленькой комнатки с выцветшими обоями, а всё остальное перестало существовать. Потом долго разговаривали, лёжа в обнимку, пока она гладила мой живот, а я теребил её волосы. Говорили не о войне, наоборот, этой темы мы избегали по молчаливому обоюдному соглашению. Говорили о всякой ерунде. О её детстве, о редакторе-тиране, о том, куда можно уехать и где хотелось бы побывать, и кончится ли всё это вокруг. Она задавала вопросы, я отвечал, задавал свои, деликатно, без нажима, как на минном поле. У нас обоих было достаточно скелетов в шкафу, которым ещё рано вылезать наружу.

– А это правда, что ты застрелил генерала Лоу? – спросила она в какой-то момент. – Говорят, там было почти полмили.

– Врут. Там было меньше. Метров триста… Я хотел сказать, ярдов триста, – быстро поправился я.

– Так я и думала, – загадочно улыбнулась она. – Знаешь, когда мы встретились у Либерти-холла, я подумала, что ты просто обычный наглец и хам, каких на улицах тысячи. А потом читала сводки и думала, пыталась совместить, этот наглец – человек, за которым гоняется вся британская армия.

– Я наглец и хам, так и есть, – усмехнулся я. – И уже не поменяюсь.

Она засмеялась и шлёпнула меня ладошкой по груди.

– А я ведь почти разгадала тебя, Майкл-из-Килмаканога, – сказала она. – Думала, что разгадала.

– И что именно? – хмыкнул я.

– Ты… Глупо прозвучит, наверное… Но ты словно, не знаю, откуда-то из совсем далёких краёв. И всю жизнь занимался не тем, что бил кувалдой по гайкам, а тем, что делаешь сейчас, – неопределённо помахав рукой, сказала она, и я похолодел внутри от того, насколько близко она подобралась к истине.

– Кувалдой бьют по заклёпкам, – сказал я. – Горелкой их греют докрасна, а потом…

– Неважно! – фыркнула Эбби. – Я говорю о…

Я притянул её к себе и нежно поцеловал. Иногда это лучший способ заставить женщину замолчать. А ещё через пару мгновений, кажущихся вечностью, ей стало не до расспросов.

Конференция открылась в Круглом зале Мэншн-хауса, официальной резиденции лорда-мэра, под вспышки фотокамер и скрип журналистских карандашей. Я на конференции, разумеется, не присутствовал. Всё тот же призрак, всё та же комната с занавеской, всё те же вечерние доклады делегации.

Англичане пытались теперь отыграть то, что проиграли в Мейнуте. Про независимость и речи не было, спорили теперь о её цене. Лорд Сесил выставил счёт, дескать, Ирландия, как бывшая часть империи, должна принять на себя ещё и соразмерную часть имперского государственного долга. Астрономическая сумма, неподъёмная для молодой республики, и это больше смахивало на требование контрибуции, несмотря на то, что мы не были проигравшими.

По моей подсказке делегаты выкатили Сесилу встречный счёт. За семьсот лет оккупации, за Великий Голод, за резню Кромвеля, за сожжённые во время боевых действий посёлки и фермы. В итоге сошлись на том, что обе бумаги отправились в корзину.

Потом пошёл торг за порты и морские базы. Лондон требовал «временного» сохранения за собой баз в Квинстауне, Лондондерри и на острове Холбоулин. Тут я велел стоять насмерть, нет ничего более вечного, чем «временное», а чужая база на твоей земле – это поводок, за который они будут регулярно дёргать. От этого требования отбились, разменяв на право приоритетного обслуживания британских судов в наших портах.

Под конец переговоров лорд Сесил попытался провернуть ещё один фокус, предложив включить в договор пункт о «защите интересов протестантского населения». Главой англиканской церкви был король, и под предлогом заботы об ольстерских протестантах Лондон хотел вечно совать нос в наши дела.

Изящное решение предложил Коннолли, и мы ответили Сесилу, что всем гражданам Республики будут гарантированы равные гражданские и религиозные права. Это вписали в договор, не как гарантии перед короной, а как гарантии перед собственным народом. Конституция, всеобщие выборы, представительство для всех общин, независимо от вероисповедания и происхождения. Будь ты хоть негр преклонных годов. Защита со стороны не потребуется, Республика в состоянии сама защитить всех своих граждан. Сесил так и не нашёл, к чему здесь придраться, и вынужден был уступить, этот пункт вошёл в договор в нашей редакции.

Потом договорились об амнистии, с обеих сторон, обоюдная и полная, и под неё попали не только ирландцы, сидящие в британских тюрьмах, но и наши заключённые. И Майлз Хикок, и даже Оуэн Макнил, которому мягко, но настойчиво предложили эмигрировать в САСШ, в Бостон, где ему дали профессорскую кафедру. Пусть лучше читает лекции там, это у него получается лучше, чем плести заговоры или управлять штабом.

Седьмого числа договор подписали. Своими глазами я этого не видел, наблюдал из окна за площадью перед Мэншн-хаусом. Толпа на площади вдруг качнулась, загудела и взорвалась торжествующим рёвом, от которого задрожали стёкла. Всё. Подписано. Ирландия свободна, и не в наших мечтах, не в стихах Пирса, а официально, по договору с бывшими хозяевами. С печатями и подписями.

Вечером делегация в полном составе ввалилась ко мне, Пирс с рукой на перевязи, Макдона в офицерском кителе, Коннолли с тяжёлой тростью в руке, сияющие, немного поддатые. Пирс с видом триумфатора положил на стол папку с подписанным договором. Коннолли выудил из кармана бутылку виски, нашего, из Талламора, откупорил и разлил по стаканам на четверых. А я подумал, что для такого повода одной будет мало.

– Просто прочтите, – попросил Пирс. – Вслух не надо, мы его уже читали.

Я начал читать. Они смотрели на меня и молчали, наблюдая за мой реакцией. И пусть я старался держать лицо, где-то на середине, на положении о выводе войск, я почувствовал, как к горлу подкатывает комок.

– Даже не верится, чёрт побери, – выдавил я, возвращая папку.

– Это точно, не верится, – улыбнулся Пирс. – Но это факт. Документально подтверждённый. Ирландия свободна. Мы сделали это.

– Точно… Сделали, – ухмыльнулся я.

Глава 26

Официальное признание из Берлина пришло через полторы недели после подписания договора, и привёз его всё тот же граф фон Ведерн, но уже не под покровом ночи, в трюме рыбацкого баркаса, а официально, с помпой, при полном параде, в автомобиле под имперским штандартом. Независимая Ирландия была теперь признанным государством, а не кучкой бунтовщиков, так что можно было заходить через парадный вход. Вслед за ним признание республики прислали Вена и София, чуть позже – Стамбул, а за ними потянулись нейтральные государства вроде Швеции и Швейцарии.

Церемонию встречи устроили в том же Круглом зале Мэншн-хауса. Патрик Пирс, всё ещё с рукой на перевязи, принимал послов так, словно всю жизнь только этим и занимался, и только я, стоя в задних рядах, видел, как у него дрожат пальцы здоровой руки. Рядом с ним маячил Роджер Кейсмент, наш новый министр иностранных дел, и лучшей кандидатуры на эту роль трудно было сыскать. Бывший британский консул, рыцарь, насмотревшийся на зверства метрополии в Африке, говорил с послами на их языке, как равный с равными.

Я смотрел на флаги, на вспышки фотокамер, на дипломатов во фраках. И думал, что мы только что вписали Ирландию в новый мир, тот, которого в моих учебниках не было. Мир, в котором побеждает кайзер, где Антанта разваливается под ударами германской военной машины, где Америка осталась нейтральной, а вместо Лиги Наций, скорее всего, родится германская Миттельевропа. Я приложил к этому свою руку, нить прежней истории оборвалась, и мне теперь предстояло жить дальше в мире, который я сам и создал. Может, он будет лучше прежнего, может, нет. Можно было только гадать.

Жить, не зная, что будет дальше, было странным образом одновременно и легко, и сложно.

Англичане потихоньку грузились на корабли в Дун-Лэаре, который уже переименовали из Кингстауна, вернув ему древнее ирландское название. Хотя многие вывески и указатели ещё не поменяли.

Я приехал на это посмотреть, не из злорадства, а потому что хотел своими глазами убедиться, что это взаправду.

Уходили они красиво, этого не отнять. По-военному, стройными колоннами, под оркестр, наигрывающий что-то бравурное и бодрое, вопреки общему настроению. Большая часть этих солдат отправится затыкать дыры на падающем Западном фронте, и перспектива сражаться против германских цеппелинов и крупнокалиберной артиллерии пугала даже тех, кто выжил в боях за Дублин.

Скрипели лебёдки, ржали упрямые лошади, не желающие подниматься по сходням. Грузовики с военным имуществом тарахтели моторами в длинной очереди, пока на корабли грузили пушки, те самые, что обстреливали город. На рейде так и маячил крейсер, готовясь охранять транспорты и доказывая, что сам по себе флот ничего не может сделать, а царицей полей всё ещё остаётся пехота.

У одного из трапов я заметил немолодого офицера, тоскливо смотрящего на зелёные холмы на горизонте, и я узнал в нём майора Мёрфи, того самого парламентёра, что приходил к нам в один из первых дней войны. Ирландец на британской службе, честный вояка в армии чужой страны. Теперь чужой. Он постоял, снял фуражку, провёл рукой по волосам, распрямился, и поднялся на борт корабля, не оборачиваясь. Даже интересно, вернётся ли. Таких, как он, по всей империи разбросаны десятки тысяч, и впервые за много лет у всех них появилась родина, куда можно вернуться. Собственная страна.

Последний транспорт отчалил в пять часов вечера, на флагштоке порта пополз вниз «Юнион-Джек», резво и торопливо, как сдёргивают половую тряпку, а на его место медленно и торжественно пополз ирландский триколор, и когда морской бриз развернул зелёно-оранжево-белое полотнище, над портом Дун-Лэари грянуло такое «ура», какого не слыхивали здесь со времён легендарных героев. Люди обнимались, плакали, бросали в воздух кепки. Шеймус, никого уже не стесняясь, ревел в голос, и я отвернулся, чувствуя, что и на меня накатывает эта волна.

В толпе я приметил несколько знакомых лиц, например, сына фермера Армстронга, приютившего нас в своё время и вышедшего с одной двустволкой против роты британцев, видел ветеранов-фениев, добровольцев, молодых и старых, работяг и белых воротничков. Нация сплотилась, чтобы прогнать захватчиков, и этот день станет всеобщим праздником на долгие годы вперёд.

Вот так, семь сотен лет оккупации. И шагом марш на пароходы под звук оркестра.

Потом началась работа, рутинная, бесконечная и скучная. Та, о которой в книжках не пишут и революционные песни о которой не складывают.

Мы провели обещанные выборы, всеобщие, без имущественного или другого ценза, голосовали все жители острова старше шестнадцати лет. Фермеры, докеры, батраки, лавочники, протестанты, католики, коммунисты, анархисты, мужчины и женщины, старики и сопливые подростки. Каждый голос записывался и подсчитывался.

Кое-где на севере было неспокойно, местами юнионисты бойкотировали выборы, местами поначалу даже громили избирательные участки, но на охрану вышли добровольные народные дружины из числа ветеранов ИРА, и дело пошло на лад. Удалось донести до каждого, что время оружия кончилось, теперь настало время решать всё более цивилизованными способами.

Я мотался по всей стране, не для того, чтобы агитировать за какую-либо партию, а для того, чтобы контролировать работу участков и комиссий. Чтобы подсчёт был честным и прозрачным, чтобы никто не подсунул лишнюю пачку бюллетеней и не поджёг случайно ящик с уже посчитанными голосами. Нужно было с самого начала организовать всё правильно, чтобы все будущие голосования проходили по этому образцу. Заложить для молодой Республики прочный фундамент.

Победил Пирс. Вполне ожидаемо, его популярность в народе после победы и ещё больше – после неудачного покушения превосходила всех остальных на порядок. Его партия, умеренные националисты, большей частью перешедшие из «Шинн Фейн», набрали больше половины всех голосов, и он остался президентом Республики, теперь законно избранным, а не самопровозглашённым. Народ сделал свой выбор.

Второе место взял Коннолли со своими рабочими и социалистами, заметно меньше, но тоже прилично, вторая сила в парламенте, крепкая оппозиция. И не та оппозиция, что стреляет из-под свернутых газет и через карман, а та, что обличает с трибуны и не даёт протащить нечестные законы.

Третье место взяли остатки «Шинн Фейн» Артура Гриффита, который в восстании не участвовал и отсиживался где-то в глуши, а после того, как боевые действия прекратились, выскочил, как чёрт из табакерки, яростно критикуя всё, что мы делали. За ними следом шли уже все прочие партии вроде ольстерских юнионистов, социал-демократов, либеральных демократов и тому подобные. Даже от «Союза женщин» в парламент вошли две представительницы. А я не удержался и основал шуточную «партию любителей пива», только для того, чтобы меня перестали зазывать в свои партии, особенно Коннолли.

Он пришёл ко мне после оглашения результатов, мрачный, с тростью в руке.

– Народ выбрал не меня, – хмуро произнёс он.

– Ошибаешься, – сказал я. – Почти все рабочие, кого я знаю, голосовали за социалистов. Только ты забыл, что народ это не только рабочие. Демократия так и работает, нельзя опираться на один только пролетариат, иначе это будет диктатура.

Он хмыкнул и подёргал себя за усы.

– Вступай ко мне в партию, – в очередной раз предложил он. – К следующим выборам мы…

– Я тебе уже отвечал, Джеймс, и отвечу снова, нет, – перебил я. – А к следующим выборам твои социалисты покажут себя и наберут ещё больше. Если будете работать на благо всей Ирландии, а не только рабочего класса. У тебя есть трибуна, есть голоса, есть все шансы, нужно только работать. Это и называется республика.

Коннолли подумал, хмыкнул и крепко пожал мне руку. Раскол, который так и остался расколом, уже не перерастёт в Гражданскую войну, а останется цивилизованной политической борьбой. На словах, а не на штыках. Уже только ради этого стоило затевать выборы.

Остальные разобрали министерские портфели. Том Кларк, отсидевший пятнадцать лет по британским тюрьмам, стал хранителем Большой печати, должность скорее символическая, синекура, обозначающая преемственность традиций борьбы за независимость. Том Макдона занял пост министра просвещения, блистательная карьера для бывшего учителя. Кейсмент возглавил МИД, другие кандидатуры даже не рассматривались, Коннолли, при всей своей оппозиционности, занял место министра труда. О’Рахилли забрал министерство финансов. Майкл Коллинз занялся тем, что у него получалось лучше всего, внутренними делами и контрразведкой. Каждому нашлось занятие по душе.

А потом дошло и до меня.

Президент вызвал меня к себе, уже под вечер, и это означало, что разговор планировался долгим. Он сидел в рабочем кабинете, в бывшей резиденции вице-короля в Феникс-парке, и долго мялся, прежде чем перейти к делу.

– Майкл… – сказал он наконец. – Я снова предлагаю вам официальную должность. Какой это уже раз, третий? Бог любит троицу, и вы эту должность заслужили сполна. Я хочу, чтобы вы возглавили министерство обороны. Армия и так слушается только вас, так что давайте просто узаконим сложившийся порядок.

– Нет, – ответил я.

Он вздохнул и запустил пятерню в волосы, среди которых начала поблескивать седина. Кажется, он ждал как раз такого ответа.

– Почему? – спросил он. – Республика ни с кем больше не воюет, но армия никуда не делась. С вашим опытом… Мне нужен человек, способный навести в ней порядок. Уйти от революционной анархии.

– Вот именно. Республика больше не воюет, и вряд ли станет воевать, – сказал я. – Командиры не нужны, нужны администраторы, да и министерская должность, маршальский жезл… Это работа интенданта, снабженца, а не генерала. Да и министр… Он у всех на виду, а я привык держаться в тени, мистер Пирс.

Ответ его не убедил.

– Я не хочу, чтобы мои портреты висели на стенах и печатались в учебниках. На таких людей точат ножи все, кто мечтает занять их место, министров преследуют скандалы и интриги. Я предпочитаю работу, которую не видно, – сказал я. – Знаете, есть такая должность… Секретарь. Тот, кто ведёт протоколы, готовит заседания, подбирает людей, согласует бумаги. Скучная и незаметная работа. Дайте мне её.

Пирс посмотрел на меня с искренним недоумением.

– После всего, что было? Секретарь? Тот, кто выиграл войну, хочет перекладывать бумажки? – фыркнул он.

– Именно, – ответил я. – Учредите пост, скажем, генерального секретаря правительства, или центрального комитета, называйте как хотите. Чтобы я следил за порядком в бумагах, за кадрами, за тем, чтобы решения исполнялись. Никакой официальной власти, никакого блеска. Скромный технический работник.

Пирс пожал плечами, но, как мне показалось, с облегчением. Ему приятно было узнать, что у меня нет амбиций сместить его с места лидера, в отличие, например, от Коннолли.

– Как вам будет угодно, Майкл, – сказал он. – По-моему, вы зарываете талант в землю, но если вам так спокойнее, то пусть будет секретарь. Только… Это так… Незначительно.

– Вот именно, Патрик. Незначительно, – улыбнулся я.

Он так и не понял, и слава Богу. А я слишком хорошо знал, что бывает с теми, кто берёт себе незначительную, скромную должность технического работника, того, кто решает, какую бумагу подписать, какую подать первой, кого куда назначить, кто будет на следующем заседании, а кого тихо вычеркнуть. Я знал это по учебникам, которые никогда уже не будут написаны, но всё равно помнил человека, который начинал ровно с этого же самого, а закончил, держа в стальном кулаке половину земного шара.

Я не собирался держать в кулаке полмира, я собирался просто немного присмотреть за молодой республикой, чтобы её не растащили и не предали те самые поэты и идеалисты, которые складно говорят, но которым бы я не доверил и кулёк семечек. Кто-то должен держать руку на пульсе, тихо, из-за кулис, без портретов в газетах и на стенах. И я обещал себе, что этот инструмент в моих руках не превратится в то, во что он превратился там.

Министерство обороны же, от которого я отказался, досталось Имону Де Валере, неплохо показавшему себя в боях за Дублин, да и в партизанской войне тоже. Упрямый, жёсткий, он жаждал власти на виду, официальной и признанной, как раз того, чего избегал я. Пусть лучше он станет лицом этой армии, а я постою в тени. В тени больше места, чем на вершине славы, дышится легче и работается лучше.

С Эбигейл О’Ши всё вышло немного иначе, чем я представлял.

Я нашёл её в Либерти-холле, восстановленном после обстрела, в редакции, с печатной машинкой и толстой пачкой писем.

– Мистер Джордан? – она изящно изогнула бровь. – Или, простите, Джексон? Или всё-таки ко мне заглянул Майкл О’Хара?

– Собственной персоной, – улыбнулся я.

Всю дорогу, пока я шёл до Либерти-холла, я подбирал слова, а теперь они все вылетели из головы, как испуганные воробьи. Так что я брякнул прямо то, что вертелось на языке.

– Эбби, помнишь, после боя на Дорсет-стрит… Я сказал тебе, что после победы на тебе женюсь? – произнёс я.

– Я тогда влепила тебе пощёчину, – сказала она, и взгляд её стал очень-очень внимательным. – Я решила, что ты просто молол чушь.

– Я и молол, как всегда, – кивнул я. – Но иногда получается правда. Победа есть. Дело за второй частью.

И я сказал то, ради чего пришёл. Без красивых и громких слов, без кольца и букета, но честно и искренне, что хочу, чтобы она стала моей женой.

Я ждал чего угодно. Насмешки, пощёчины, колкости, испуга. А она долго молчала, глядя мне в глаза.