Текст книги ""Фантастика 2026-127". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

Просто потому что народ видел, как ведут себя англичане, и что борьба продолжается.

Я порой встречался с командирами других отрядов, раз в несколько дней, меняя место встречи каждый раз. Предосторожность ещё никому не вредила, а я прекрасно понимал, что англичане готовы заплатить за мою голову очень хорошие деньги. На каждой встрече я первым делом интересовался, как дела у людей, потом уже переходил к целям и задачам. Под конец делился провизией или патронами, во-первых, чтобы создать напоследок благоприятное впечатление и запомниться щедрым, во-вторых, рука дающего не оскудеет. Командиры отрядов слушали меня внимательно, почти даже не оспаривая мои решения. Никаких голосований, никаких бурных дискуссий.

Военный совет собирался раз в неделю, чаще всего неполным составом, превратившись из органа принятия решений в дружеские посиделки. Пирс на таких встречах появлялся редко, а если и появлялся, то больше молчал и слушал. После той оплеухи он держался отстранённо и холодно, с достоинством оскорблённого поэта, но потом это прошло, хотя друзьями мы не стали. Но зато он перестал уходить в себя, и меня это полностью устраивало.

Коннолли шёл на поправку, отлежавшись в одном из католических монастырей на попечении своих идеологических противников, что изрядно веселило каждого из нас. Макдона учился действовать самостоятельно, без оглядки на авторитеты.

Больше всего меня беспокоил Планкетт.

И даже не потому, что я в чём-то его подозревал или просто недолюбливал. Джозеф Планкетт выглядел, как домашний кот, выброшенный в дикую природу к волкам и медведям.

Его здоровье, и без того слабое, пошатнулось ещё сильнее, чахотка высасывала из него остатки сил, заставляя регулярно заходиться в приступах кровавого кашля. Подкосило его даже не наше жалкое существование в глуши с ночёвками под открытым небом, а оставленный город и долгие пешие переходы. Наш доктор смотрел на него с таким видом, что сомнений не оставалось ни у кого. Сам Планкетт тоже всё это понимал. Трудно не понимать, когда каждое утро начинается с того, что ты кашляешь кровью на платок.

Случайный разговор у нас вышел… Случайно. Я обходил посты на рассвете, проверяя, всё ли в порядке у часовых, расставленных в секретах вокруг нашего ночного лагеря. На эту ночь нашим пристанищем стал заброшенный яблоневый сад на склоне холма. Планкетт сидел под одним из деревьев, завернувшись в старую шинель, и глядел на восток, где начинало светлеть небо. Над покинутой столицей. Я покосился на него, собрался пройти мимо, но он меня окликнул.

– О’Хара, – тихо позвал он.

Я остановился.

Планкетт, осунувшийся, тощий, бледный как саван покойника, молча показал мне на место рядом с собой. Я нахмурился, но всё-таки уселся на покрытую росой траву.

Некоторое время мы просто молчали, сидя рядом и глядя на светлеющий горизонт. Шелестела листва, яблони в цвету казались целиком белыми, словно покрытые снегом.

– Я был против тебя. С самого начала, – сказал Планкетт вдруг.

– Бывает, – пожал я плечами.

Зла на него я не держал. Я и сам даже не пытался это исправить. Хотя мог бы.

– И по большей части неправильно, – понуро сказал Планкетт. – Это… Это трудно признавать.

Я промолчал.

– Восстание должно было пойти по-другому, – продолжил он. – Красиво. Благородно. Я думал об этом годами. Представлял каждую деталь.

– Ожидание и реальность чаще всего не совпадают, – сказал я.

– Ну… Так и получилось, – слабо улыбнулся он. – А тут ещё ты, со своими грязными методами. Взрывами, стрельбой.

Обычно это звучало от него как упрёк. Но не в этот раз.

– Знаешь, что самое неприятное? Сработали именно они, – вздохнул Планкетт. – И поэтому мы сейчас здесь, а не в тюрьме или у расстрельного столба.

Он закашлялся, долго, лающе, в лёгких у него что-то хрипело и булькало. Я сидел и ждал, затаив дыхание.

– Проклятье… – выдохнул он, утирая губы платком. – Не думал, что скажу это тебе… Но… Извини. Я порой был не прав.

Я кивнул. Иногда это самое сложное – признать свою неправоту.

– И ты меня извини. Я порой тоже перегибал, – тихо ответил я.

Он протянул мне сухую тонкую ладонь, и я осторожно пожал её. Помолчали ещё немного, глядя на розовеющее небо.

– Иди, – сказал вдруг Планкетт. – Посты сами себя не проверят.

Я посмотрел на него, понимая, что ему уже недолго осталось харкать кровью.

– Иди, это приказ члена Военного совета, – усмехнулся он.

– Говорят, смена климата помогает… И собачье мясо… – проговорил я, поднимаясь и отряхивая мокрые от росы брюки.

– Пошёл ты, О’Хара, – фыркнул он. – Мне уже ничего не поможет, я это понимаю. Так хоть умру на родной земле.

Я ничего не ответил. Джозеф Планкетт уже снова смотрел на рассвет, закутавшись поплотнее в шинель. С видом человека, который сделал последнее важное дело перед смертью. Я ушёл.

Следующим вечером, когда мы ужинали в амбаре одного из сочувствующих фермеров, к нам прибежал посыльный от Дейли. Значит, случилось что-то неординарное, и я напрягся, увидев на пороге запыхавшегося подростка и брошенный перед амбаром велосипед.

– Мистер О’Хара… Я от мистера Дейли… Срочно… На словах, – выдохнул он, ошалевшим взглядом разглядывая амбар и наш скромный ужин.

– Говори, – нахмурился я.

– Он говорит, это правда, то есть, он проверил это через двух разных людей, один из Корка, другой швейцарец, точно правда… – торопливо забормотал посыльный.

– Да что же⁈ – рыкнул я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение вместе с ледяным комком страха.

– Немцы взяли Верден, – сказал он.

Я замер, но остальные в амбаре, кажется, даже не поняли, что в этом такого, продолжая ужинать, перешучиваться и разговаривать.

– Взяли? – переспросил я.

– Так сказал мистер Дейли, – кивнул посыльный. – Прорвали фронт, французы отступают. Говорят, уже неделю как.

Я тихо выдохнул. Ну вот и всё. Бабочка в Дублине взмахнула крылом, в Лотарингии прорвали фронт, и вся история двадцатого века теперь пойдёт по-новому.

Глава 20

Верден, крохотная деревушка на просторах Франции, ставшая символом бесчеловечной бойни на истощение, теперь принадлежала кайзеру. Одна из самых страшных битв в истории человечества закончилась раньше, чем должна была, и совсем не так, как в той истории, откуда явился я. Верден должен был выстоять.

Но не выстоял.

Не потому, что кайзеровские войска вдруг проявили невероятную храбрость. А только потому, что мы, сидя в полях Килдэра, оттянули на себя значительную часть британских войск с континента. Ту часть, которой и не хватило Западному фронту. Самую малость не хватило, может, даже пары батальонов. Наше восстание позволило кайзеру победить под Верденом, и пусть во всём мире только я осознаю важность и невозможность этой победы, для нас это тоже хороший сигнал. Чем хуже для Англии, тем лучше для нас.

И в то же время, чем дороже мы обходимся короне, тем быстрее ей захочется покончить с нами одним решительным ударом, быстро и жестоко. Терпение у империи не бесконечное, и мы исчерпали его запас уже давным-давно.

– Значит, сейчас на нас навалятся всерьёз, – задумчиво произнёс я, когда посыльный вскочил на велосипед и уехал.

– А до этого было в шутку? – хмыкнул Шеймус.

– До этого было с расчётом на то, что мы сдадимся. Теперь будет на уничтожение, – сказал я. – Значит, надо действовать на упреждение.

Коллинз поднял голову от своих бумаг, прищурился, глядя на меня. Этот здоровяк с тяжёлой челюстью и хмурым взглядом оказался настоящим талантом в плане оперативной работы. Пока я воевал, Коллинз плёл паутину из осведомителей. Железнодорожные клерки, горничные в отелях, телеграфистки и телефонистки, официанты, даже проститутки и бродяги, сочувствующие делу Республики, снабжали нас информацией, порой даже не зная конечных адресатов.

– Предлагаешь открыть сезон охоты? – спросил он.

– Жечь колонны, конечно, хорошо, – сказал я. – Но мы рубим щупальца кракену, вместо того, чтобы отрубить ему башку.

– Какому кракену? Какую башку? – не понял один из наших сапёров.

– Английское руководство, болван, – проворчал его напарник. – Мистер О’Хара имеет в виду генералов и прочих важных шишек, так ведь?

– Точно так, – сказал я. – Офицеры. Судьи. Полицейские. Чиновники.

Я, помнится, уже предлагал развернуть революционный террор, и в тот момент моё предложение поддержки не встретило. Посмотрим, что скажут теперь.

– Среди них достаточно много ирландцев, – осторожно заметил Шеймус.

Я задумчиво кивнул, в этом тоже своя правда есть. Хотя после стольких дней восстания иллюзий по поводу британских хозяев не должно остаться ни у кого. Честный человек таким хозяевам служить не будет.

– Пусть увольняются, – сказал я. – Или хотя бы саботируют свою работу. Если они ирландцы, а не западные британцы.

На том и порешили.

Составлением списка целей занялся Коллинз, в этом вопросе доверять ему можно было абсолютно. Я бы точно наломал дров, а вот он добавлял только тех, кто реально причинял вред Ирландии. Особо ретивый контрразведчик, выбивающий признания пытками, перебежчик из старых добровольцев, знающий в лицо практически каждого, судья, отправляющий на виселицу, даже не рассматривая дело, за одну только ирландскую фамилию, и так далее.

Работали аккуратно и тихо, парами или тройками, в штатском, проникая обратно в разорённый Дублин, опутанный сетью блокпостов и стиснутый в лапах оккупационного режима. Подходили к целям, делали дело и растворялись в толпе раньше, чем падало тело. Никаких криков о свободе или мести, на этом я акцентировал внимание особо. Пусть лучше гадают, чем запускают новый маховик репрессий.

Контрразведчика, к моему удивлению, отработали первым. Этот садист каждое воскресенье ходил в одну и ту же церковь одним и тем же маршрутом, в сопровождении одного только денщика, так что убрать его не составило никакого труда, прямо на крыльце собора. Шесть пуль прямо через свёрнутую газету, и англичанин делится опытом с чертями в аду.

Через неделю в Дублине застрелили судью, прямо на пороге суда, затем разобрались с перебежчиком. Мольбы о пощаде ещё долго стояли у меня в ушах, умирал он долго и мучительно. Сборщика налогов, который, по сути, грабил фермеров и простых рабочих, застрелили в его экипаже, в голову. Практически каждый день в Дублине лилась кровь, хотя англичане делали всё для поддержания хотя бы видимости порядка.

Я ожидал, что по всему острову прокатится новая волна карательных рейдов, но британцы сумели меня удивить. Рейдами они, конечно, ответили, но случилось кое-что ещё. Англичане перестали ходить в одиночку. Потом перестали ходить пешком. Потом стали выезжать из своих казарм и штабов только большими колоннами, с кучей охраны, прикрывшись бронёй.

А потом и колонны почти перестали выезжать.

Англичане всё сильнее укреплялись в пунктах постоянной дислокации. Закладывали окна кирпичом, закутывали казармы и заборы в колючую проволоку, обкладывались мешками с песком. Прятались, как улитки в раковине. Если раньше британский офицер мог вальяжно прогуливаться по набережной Лиффи с тросточкой в руках, полагая себя хозяином мира, то теперь он сидел за забором, боясь высунуть нос наружу. Выходили только большие и медленные конвои. Которые из-за своих размеров и неповоротливости становились прекрасной мишенью для засады.

Они сами загнали себя в угол, сами сели в осаду, понимая, что опасность может подстерегать их абсолютно везде. Город принадлежал им только в светлое время суток, и то не весь, а ночью город, несмотря на комендантский час, принадлежал нам. Этого я и хотел добиться.

Кларк и его люди тоже включились в работу, с удвоенным энтузиазмом неся отмщение за тех, кто не дожил до этого дня, а мы работали больше в полях, за пределами города. Британцы сами заперлись в своих лагерях, и мы теперь вновь стали хозяевами острова, свободно передвигаясь почти везде.

Собственно, только поэтому мы и нашли этот чёртов лагерь.

Мы что-то такое уже подозревали. Да и Коллинз получал какие-то обрывочные сведения, на уровне слухов. Что англичане свозят пленных куда-то в одно место, в район военного лагеря Куррах, и не только пленных, но и вообще всех, кого подозревали в сотрудничестве с повстанцами. Большой военный лагерь на окраине Килдэра англичане поставили чуть ли не в Средние века, во всяком случае, так говорили местные. Что даже старики не помнят, когда его там основали.

Посмотреть на Куррах я решил своими глазами, взял с собой Шеймуса и ещё пару человек в сопровождение.

И то, что я увидел там, лёжа в высокой траве на склоне холма, заставило всё моё нутро сжаться в ледяной комок.

Высокие заборы с колючкой, вышки, прожекторы, длинные дощатые бараки, грязь, сидящие на корточках измождённые скелеты в обрывках зелёной формы. Не хватало только надписи «Arbeit macht frei» над воротами. Концентрационный лагерь, как он есть. Собственно, англичане их и придумали, ещё в англо-бурскую, и пусть до немецкой машины по уничтожению людей этот лагерь не дотягивал, условия тут всё равно были нечеловеческими.

И теперь я смотрел на это, чувствуя, как чья-то когтистая лапа сжимает сердце, и я ничего не могу с этим поделать. Не сейчас, не вчетвером.

За проволочным ограждением ходили люди. Тени людей, худые, в лохмотьях, с пустыми взглядами, разительно отличающиеся от лощёных сытых рож на вышках и у ворот. Заключённых тут было несколько сотен, по примерным подсчётам, а бараки могли бы вместить добрую тысячу. Их выводили на работы, простейшие, но тяжёлые, копать, таскать, дробить камень, и охрана не стеснялась ни в выражениях, ни в применении физического воздействия.

– Сволочи… – прошипел рядом Шеймус, кривясь от отвращения.

– Запоминай всё, – тихо сказал я. – Вышки, пулемёты, маршруты караула. Мы их вытащим, клянусь тебе, вытащим.

Подготовка заняла четыре дня в самом бешеном темпе. Хотелось покончить с этим как можно скорее, но я понимал, что спешка может привести к тому, что мы сами окажемся гостями этого славного местечка.

Я стянул к Курраху все доступные силы, свой отряд, парней Дейли, часть ИГА, отряд Макдоны, больше сотни человек в сумме, и это создавало опасность, что генерал Максвелл прихлопнет нас одним ударом. Но дело того стоило.

Ударили глубокой ночью, в предрассветный час, когда даже самый бдительный часовой вынужден бороться со сном изо всех сил.

Сначала сняли дальние посты, без шума и пыли, нашлись среди нас бывалые охотники, которые могли подкрасться хоть к трепетной лани. Потом пулемёты вдарили по вышкам, лишая их возможности выкосить нас ответным огнём, и мы рванули к воротам.

– Сбивайте замок! – заорал я на бегу.

Ворота пришлось открывать зарядом взрывчатки, благо, у сапёров было всё готово.

Англичане даже не поняли, что произошло. Они привыкли, что они тут властвуют безраздельно, что пленные не могут даже ответить на злобный окрик. А теперь, когда из темноты на них выскочила вооружённая толпа, охранники растерялись. Часть пристрелили сразу же, часть заперли в одном из бараков, пригрозив спалить всё к чёртовой матери, чтобы они там сидели смирно. Кто-то из охранников пытался отстреливаться, нескольких наших даже ранило в суматохе боя, но в целом англичане не смогли ничего противопоставить решительному натиску.

– Открывайте бараки! – приказал я.

Замки сбивали кувалдами и прикладами, вышибали двери, и оттуда, из темноты, пошатываясь, выходили люди, не верящие своим глазам. Худые, грязные, порой даже плачущие от избытка эмоций. Откуда-то поблизости доносился истерический смех, и этот безумный хохот в темноте пугал даже больше, чем любые рыдания.

Один старик, вернее, даже не старик, а просто мужчина, резко постаревший от нечеловеческих условий лагеря, схватил меня за рукав.

– Я знал! Я знал, что вы придёте! – вновь и вновь бормотал он.

Среди освобождённых находились и знакомые лица, те, кого мы считали погибшими или пропавшими без вести. Некоторые сразу хватали трофейные винтовки и вставали в строй, трое ещё крепких мужчин направились к бараку, в котором мы заперли охрану.

Я не препятствовал. Заключённые поменялись местами со своими мучителями, и теперь жаждали расплатиться за всё. Даже если бы я попытался их остановить, меня бы просто не поняли. И даже если бы винтовок им не досталось, охрану лагеря порвали бы голыми руками.

Из лагеря выгребли всё, что могло пригодиться, оружие, боеприпасы, медикаменты, документацию. Даже униформу и обувь. Я лично проследил, чтобы из административного корпуса вынесли всё, приказы, списки, телеграммы, с Коллинзом потом ознакомимся на досуге. Что не смогли унести – сожгли. Зарево от горящих бараков видно было, наверное, даже из Дублина.

Уходили быстро, вновь разбиваясь на мелкие группы и растворяясь в предрассветных сумерках. Тех, кто не мог идти сам, тащили на себе. К рассвету от лагеря Куррах остались только пепелище и покорёженные ворота.

Дублинский замок, штаб британской королевской армии

Генерал Джон Гренфелл Максвелл плеснул в стакан виски. Шотландский, не местный. Местному он не доверял. Виски становился его постоянным спутником и лучшим другом, как только день заканчивался, настолько, что засыпал генерал теперь только после двух стаканов. Это его злило, даже больше, чем донесения от бестолковых идиотов, по какому-то случайному совпадению дослужившихся до больших званий и ставших его подчинёнными.

За окном кровавым багрянцем по небу разливался закат. Город лежал внизу, обманчиво тихий, и эта тишина казалась генералу предвестником бури. Максвелл знал, что как только зайдёт солнце, улицы вновь будут наводнены бандитами и убийцами, охотящимися исключительно за британскими офицерами. Он и сам не покидал замок после заката. Даже кабинета не покидал, ночуя прямо на рабочем месте, объясняя это рабочей необходимостью, а не страхом за свою жизнь.

Стопка донесений на столе за его спиной росла и множилась с каждым днём, и генералу нужно было доложить наверх хоть что-то хорошее, но ничего позитивного отыскать не удавалось. Лагерь Куррах сожгли, и теперь сотни мятежников расползлись по острову, как тараканы, вместе с захваченным оружием, боеприпасами и лагерной документацией. Убитые офицеры и гражданские из числа лоялистов. Каждую ночь убитых становилось всё больше, и среди солдат ползли нехорошие слухи про террор, который прекратится только тогда, когда последний британский солдат погрузится на корабль и отчалит от ирландского берега. Чиновники отказывались теперь выезжать без вооружённого конвоя, гарнизоны, которым он лично приказал предпринять все меры предосторожности, теперь походили на осаждённые крепости.

Ещё и эти взгляды местных… Прислуги, обычных горожан, даже некоторых солдат. Вслух никто ничего не осмеливался сказать, но генерал порой ловил жгучую ненависть во взглядах.

Это была не та война, которую Максвелл умел вести. Он бил дикарей в Египте и Судане, дрался с бурами. И пусть ирландцы – такие же дикари, дрались они отчаянно, даже генерал это признал. Здесь не было линии фронта в привычном понимании, это была неправильная война, нечестная. Он привык к врагу, которого видно, который носит форму со знаками различия, а здесь врагом мог оказаться любой молочник или газетчик. Здесь нельзя было выиграть сражение, потому что не было больше сражений, были только трупы его офицеров и дым над горизонтом.

Телефон на столе зазвонил внезапно, особый телефон, и от резкого звука у генерала пот выступил на спине. Прежде он не звонил ни разу.

Генерал провёл рукой по лицу, облизнул пересохшие губы. Неловким движением уронил полупустой стакан с подоконника, чертыхнулся. Снял трубку, вытирая мокрые от виски руки полами кителя.

– Генерал Максвелл, слушаю, – выдавил он.

В трубке что-то потрескивало и шипело, длинная линия тянулась через всё Ирландское море, но голос он всё равно узнал без труда, пусть даже и слышал всего два раза в жизни, на торжественных приёмах. Генерал, сам того не осознавая, вытянулся по стойке смирно.

Голос говорил тихо и медленно, и это казалось страшнее, чем если бы с той стороны летели проклятия и оскорбления. Словно генерал разговаривал не с человеком, а с живой машиной, всесильнойи безжалостной, способной одним словом разрушить карьеру и жизнь.

Речь шла о престиже империи, о прорыве фронта, о падении Вердена и том, что ситуация требует немедленного разрешения. Батальоны нужны во Фландрии. Генерал внимательно ловил каждое слово, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот, его тошнило, голова кружилась от выпитого виски. Он молчал, не в силах выдавить ни слова, а его собеседник принял это за почтительность и готовность слушать приказы.

– Весь мир смотрит на вас, генерал. И я понимаю всю трудность вашего положения, но с этим восстанием необходимо покончить. Немедленно, – тихо произнёс голос. – Либо принять условия мятежников, что грозит непредсказуемыми последствиями для всего государства. Надеюсь, вы примете верное решение и поступите как джентльмен. Вы поняли меня, генерал?

– Так точно, – просипел Максвелл, и его взгляд наткнулся на револьвер «Уэбли», лежащий на столе рядом с документами.

Телефонная трубка щёлкнула и замолчала. Разговор окончен.

Ещё какое-то время генерал стоял в пустом кабинете с трубкой в руке, затем прошёл к карте острова, утыканной флажками. Чужих флажков на ней было в разы больше, и он понимал – будет ещё хуже.

– Немедленно… – хмыкнул он себе под нос.

Поискал взглядом стакан, выругался, заметив осколки на полу. А затем приложился прямо к бутылке виски, глотая его, как воду, чтобы унять липкий страх, подтачивающий его изнутри.