Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 78 страниц)

Стрикленд был принят Генеральными штатами, и его миссия имела успех. Парламент вовремя получал известия из Голландии, а потому его флот перехватывал почти все суда с оружием и воинскими припасами, которые приобретали на свои средства королева, принц Оранский и частные лица; так что в Ньюкасл (единственную гавань, находившуюся тогда в руках короля) удавалось доставить лишь немногое.

С таким же успехом действовал парламентский агент в Брюсселе, добившийся расположения губернатора Фландрии дона Франсиско де Мелоса. К тому же испанцы, до крайности раздраженные союзом, который заключил король с Португалией, уже давно оказывали помощь деньгами и оружием ирландским мятежникам.

Еще усерднее охвативший три королевства пожар раздували французы. Кардинал Ришелье деятельно поощрял смуту в Шотландии, а его агенты находились в переписке и в связи с пуританской партией в Англии.

С открытием настоящего Парламента французский посол Лаферте вступил в тесные сношения с вождями Палат и при всякой возможности пытался умалить честь и достоинство английского короля, публично и официально обращаясь от имени своего государя непосредственно к Палатам. Так, он подал Парламенту жалобу, в которой клеветнически утверждал, что сэр Томас Роу (чрезвычайный посол Его Величества при императоре и германских князьях, коему было поручено хлопотать о возвращении Пфальца) якобы заявил о готовности короля вступить в наступательный и оборонительный союз с Австрийским домом. Лаферте желал знать, получал ли сэр Томас соответствующие полномочия от обеих Палат. Парламент же, польщенный тем, что его трактуют как верховную власть в Англии, заверил французского посла, что сэр Томас не имел подобных инструкций.

Против Его Величества выступили также французские гугеноты, оказывавшие тайную и открытую помощь тем, кто задался целью уничтожить Церковь. В продолжение всей смуты их враждебность оборачивалась громадным ущербом для короля и выгодой для его врагов. Объяснялась же она не только памятью о ларошельских событиях, но и убежденностью гугенотов в том, что Церковь Англии преследует их веру – мысль, к которой привели их, среди прочего, неблагоразумные меры самих же английских властей.

С началом Реформации в нашем королевстве многие жители Германии и Франции, где новая религия подвергалась жестоким гонениям, переселились с семьями и имуществом в Англию. Встретили их чрезвычайно гостеприимно, а мудрый и благочестивый король Эдуард VI предоставил им значительные льготы, вместе с правом иметь в Лондоне свои церкви и отправлять богослужение по собственным уставам. Королева Елизавета, приняв в расчет благие следствия подобных мер – рост торговли и усовершенствование ремесел – еще более расширила привилегии выходцев с континента, а кроме того, с великой пользой для интересов Англии использовала влияние их единоверцев во Франции и Нидерландах. В том же духе действовали миролюбивый король Яков и (в начале своего царствования) нынешний король.

Но за несколько лет до начала смуты, когда, по причине лености и недаровитости светских советников короля, влияние духовных лиц чрезвычайно усилилось, епископам стало казаться, что признанные государством особые права иноземных конгрегаций (сохранивших пресвитерианское церковное устройство и дисциплину) умаляют честь и достоинство епископальной системы и, чего доброго, могут внушить надежды на подобную же терпимость религиозным раскольникам в самой Англии. Вдобавок иные из членов этих общин, движимые личной враждой, доносили на собственных единоверцев, дабы выставить их намерения в дурном свете перед властями.

Епископы же, под тем предлогом, что конгрегации злоупотребляют своими правами, приняли ряд ограничительных мер, которые членами названных общин были сочтены покушением на их свободу совести и вызвали глубокое недовольство (особенно в Норидже, где против них яростно ополчился епископ д-р Рен), так что многие из них в конце концов покинули Англию. Подобные меры причинили ущерб не только английской торговле и ремеслу, но и внешней политике.

В прежние времена английские посланники в тех странах, где допускалось исповедание реформированной религии, поддерживали с реформатами теснейшие связи, посещали их церкви и получали от этих людей, часто весьма предприимчивых и деятельных, ценные тайные сведения. Теперь же все изменилось. Послам было указано воздерживаться от общения с реформатами, а лорд Скадамор, посол Англии в Париже, перестал посещать их церковь в Шарантоне и при всяком удобном случае заявлял, что Церковь Англии не считает гугенотов своими единоверцами.

Англиканские духовные лица, совершившие столь грубые ошибки, и в мыслях, разумеется, не имели поощрения папизма (в чем их клеветнически обвиняли), но, чувствуя справедливую неприязнь к тем членам реформированных церквей, которые, прикрываясь красивыми словами о религии и свободе совести, нарушали мир в наших королевствах, почему-то вообразили, что известное обуздание подобного рода беспокойных особ сделает Церковь Англии более уважаемой и вдобавок собьет спесь с их общего врага – папистов, так что обе протестантские партии, оставив свои прежние жестокие споры по поводу отвлеченных религиозных мнений, сблизятся на почве общего понимания практических обязанностей христианина и подданного. Но в этих благих намерениях не были приняты в расчет обстоятельства политические, и потому Церковь Англии, прекратив поддержку протестантов за границей,тотчас же оказалась под угрозой у себя дома, а континентальные реформаты с радостью воспользовались возможностью обнаружить свою к ней враждебность и вступили в заговор против английской короны, чтобы нанести удар англиканской церкви.

Чрезвычайно прискорбно, что христианские государи больше пекутся не о соблюдении законов и поддержании порядка у себя дома, но о том, чтобы посеять смуту у соседей и малейшую искру недовольства раздуть в пламя открытого мятежа. А между тем им следовало бы уразуметь, что бунт подданных против законного государя, в какой бы стране он ни вспыхнул, есть покушение на верховную власть каждого из них и посягательство на самый принцип монархии. >

Но вернемся к нашей истории. После того, как все разговоры о мире и предложения на сей счет были на время забыты, а на смену им вновь пришли мечты о победе и полном торжестве над партией короля, мятежники столкнулись с затруднением, для них совершенно неожиданным – нехваткой денег. Крупные суммы, собранные на основании прежних биллей, утвержденных еще королем (для спасения Ирландии и выплаты долга шотландцам), равно как и немалые средства, полученные через государственные займы и пожертвования в виде серебра от частных лиц (а все это вместе принесло им громадные деньги), были полностью исчерпаны; между тем постоянные расходы Палат оставались столь значительными, что обычные поступления уже не могли удовлетворить их нужды. Парламент отлично понимал, что солдаты идут ему служить единственно ради денег, а вовсе не из преданности его делу; и что поддержать свою власть он сумеет лишь в том случае, если сама эта власть даст ему необходимые средства. Добровольных займов никто уже не предоставлял, государственные гарантии больше не считались надежным обеспечением; чем серьезнее становились нынешние затруднения, тем страшнее оказалась бы катастрофа, если бы Парламент не выдержал их тяжести – а значит, с тем большей энергией нужно было искать выход. В конце концов он решил в полной мере употребить всю свою деспотическую власть, дабы народ ясно уразумел, с кем имеет дело; и здесь мы должны последовательно описать его хитрости и уловки. Вначале Парламент распорядился учредить во всех графствах особые комитеты, коим надлежало ведать поставкой провианта и реквизицией лошадей для армии, а также собирать для нужд войска денежные займы и столовое серебро. Означенные комитеты (наделенные правом по собственному усмотрению устанавливать таксы и расценки на любого рода припасы) выдавали обывателям расписки, которые следовало представлять их казначею, и тот должен был возмещать стоимость взятого. Парламент тогда заявлял, что таким путем он будет получать помощь лишь от своих сторонников и иных благонамеренных особ, прочих же англичан – тех, кто не одобряет его действий или просто дорожит своим кошельком больше, чем свободой отечества – никто якобы и не думает принуждать к каким-либо пожертвованиям. Затем, однако, вышел новый приказ: если хозяин не желает добровольно вносить деньги или отдавать для нужд армии продовольствие, столовое серебро и лошадей под государственные гарантии, комитеты получают власть и полномочие – дабы не допустить разграбления и захвата означенного продовольствия, денег, серебра и лошадей бесчинствующими солдатами и предотвратить их попадание в руки неприятеля – посылать за продовольствием, серебром и лошадьми своих людей, брать упомянутое добро на свое хранение и назначать за него самую малую цену – каковую цену они указывают в расписке, которую вручают своему казначею, а тот – бывшему владельцу изъятого; когда же и каким образом ему по ней уплатят, должны будут решить обе Палаты Парламента.

Сделано это было лишь затем, чтобы показать, как они намерены впоследствии действовать по всей Англии, ведь пока еще такая система не способна была удовлетворить их нужды; попытка же тотчас ввести ее во многих графствах явилась бы шагом несвоевременным и едва ли осуществимым. Теперь мятежники должны были рассчитывать единственно лишь на помощь Лондона. А потому лондонцам было объявлено, что <«армия короля уже начала в нескольких графствах принудительный сбор средств на свое содержание и, если ее не остановить, она непременно разорит все королевство и уничтожит в нем религию, закон и свободу. Обуздать же эту армию в силах лишь другая армия – набранная властью Парламента, для чего, однако, требуются немалые суммы, сбор коих, хотя соответствующий парламентский акт не может быть формально утвержден королем, есть дело справедливое и необходимое. До сих пор парламентская армия содержалась преимущественно за счет добровольных пожертвований благонамеренных людей, тогда как другие особы, пользовавшиеся защитой той самой армии, уклонялись от расходов по ее содержанию или вносили меньше, чем позволяло их состояние – что несправедливо.

По этим причинам и на этом основании было объявлено, что Исаак Пеннингтон, лорд-мэр Лондона, а также некоторые олдермены и граждане получают от Парламента право и полномочие обязывать всех имущих людей, которые еще не сделали никаких пожертвований или внесли меньше, чем могли бы, к уплате денежных сумм сообразно своему состоянию (но не более 1/20 стоимости последнего), определять их размер и поручать их взимание особым лицам. > Если же кто-либо из обложенных этой податью откажется уплатить назначенную сумму, сборщики и оценщики, дабы ее выручить, имеют законное право описать и продать с торгов часть имущества ослушника. Буде же тот, на чье имущество наложен арест, попытается оказать сопротивление, сборщики и оценщики вправе призвать себе в помощь лондонскую милицию или любых других подданных Его Величества, каковые обязаны оказать им всяческую поддержку и содействие».

< Второй ордонанс, принятый в истолкование первого, предоставлял сборщикам право «при отсутствии у соответствующего лица достаточного имущества, могущего быть взятым в обеспечение причитающихся с него сумм, взимать таковые за счет тех денежных обязательств, в виде долгов или рентных платежей, которые имеют перед ним другие лица, а при невозможности получить деньги даже таким путем – заключать его под стражу на срок, определенный комитетом Палаты общин». >

В видах удобнейшего исполнения этого общего указа к нему был присовокуплен ряд дополнительных поясняющих распоряжений, каждое из коих заключало в себе статьи, чудовищные по своей жестокости и беззаконию; в довершение же всего мятежники постановили, что их, то есть членов обеих Палат, имущество оценивать для обложения этим налогом никто, кроме их самих, не вправе.

По правде говоря, короля этот ордонанс не слишком опечалил, так как он счел его диким и ни с чем не сообразным актом, который по этой самой причине принесет больше пользы ему, нежели тем, кто его издал: он рассчитывал, что столь ясное и неотразимое доказательство надвигающейся на страну тирании быстро откроет англичанам глаза на то, как изменилось теперь их положение. Тем не менее он приложил немалые усилия, чтобы, основательно разобрав содержание ордонанса, раскрыть своим подданным истинный его смысл, для чего обнародовал особую декларацию:

<  «Никто бы не поверил, что Ордонанс о милиции (неслыханная прежде попытка обратить, без Нашего согласия, ордонанс в закон), недопущение нас в Гулль, изъятие нашего оружия и боевых припасов могут каким-то образом затронуть собственность и свободу наших подданных; да и сам Парламент в своей декларации от 26 мая признал, что покушение на имущественные интересы подданных явилось бы с его стороны великим преступлением. Но роковая летаргия, объявшая наш добрый народ, не позволила ему вовремя понять, что отрицание наших законных прав неминуемо обернется угрозой для привилегий, преимуществ и собственности всех англичан – знати, дворянства и общин.

После недавних ордонанса и декларации Палат даже самому недалекому человеку должно быть ясно, что эти нарушители общественного мира не замышляют ничего, кроме всеобщей смуты, и что под их юрисдикцией в Англии уже невозможны закон, свобода и гарантия прав собственности. Ибо власть, отнявшая у англичан двадцатую часть их имущества, тем самым присвоила себе право лишить их, как только сочтет нужным, и остальных девятнадцати. Этот чудовищный акт тирании уничтожает право подданных владеть своим имуществом – право, которое так ревностно оберегали их предки и которое так надежно обеспечили мы, защитив его от любых возможных посягательств со стороны короны.

Дорога ли англичанам их свобода, которая отличает подданных от рабов и составляет преимущество нашей свободнорожденной нации перед прочими христианскими народами? Теперь их будут заключать под стражу, в любом месте и на любой срок, назначенный Комитетом Палаты общин по проверке. Но ведь Палата общин никогда не притязала на судебную власть, и у нее не больше прав приводить к присяге (без чего невозможно установить истину), чем рубить головы нашим подданным. Сверх того, названный комитет, лишая законно избранных членов права заседать в Палате, совершает чудовищное покушение на парламентские привилегии и целиком уничтожает наше государственное устройство, ибо жизнь, свобода и собственность всего английского народа ставятся теперь в зависимость от произвола нескольких особ, презирающих любые правила и законы.

Дороги ли англичанам их друзья, жены и дети? Теперь они будут с ними разлучены, ибо их приказано выслать за пределы Лондона и близлежащих графств, а как далеко простираются эти близлежащие графства, неведомо никому. Отныне англичанам оставлено одно право – бунтовать и убивать. Но только ли внешние блага – мир, свобода и собственность – отняты у наших подданных? Разве поджигатели мятежа не покушаются и на их совесть? Ведь все эти жестокие кары обрушены на них лишь за то, что они не пожелали преступить долг верности, обязывающий их защищать нашу особу и наши законные права.

Сколько знатных и достойных людей лишены теперь свободы единственно по подозрению в их недостаточной преданности Палатам! Сколько уважаемых и состоятельных лондонских граждан опорочено, ограблено, взято под стражу без всякого суда! – а в это время анабаптисты и браунисты, открытые орудия самозваной власти, врываются в их дома и учиняют там обыски. Сколько ученых и благочестивых служителей церкви клеветнически обвинено в симпатиях к папизму и брошено в тюрьму лишь за то, что они учили народ правилам религии и законного повиновения! – а в это время невежественные раскольники, заполонившие храмы и кафедры, подстрекают паству к убийствам и мятежам.

Те же, кто, полагаясь на обещания Палат, ссужают Парламенту деньги в надежде получить их обратно, выказывают поразительную расточительность. Ибо возвращение займов может быть обеспечено лишь государством, то есть королем, лордами и общинами; только такая гарантия не нуждается в судебном исполнителе и никогда не утратит силы,тогда как постановление одной или даже обеих Палат является надежным обеспечением не в большей мере, чем Комитет по проверке – Высшим судом Парламента.

Но чем же эти люди тщатся оправдать свои безумства? О каких-либо фундаментальных законах, санкционирующих нововведения, мы не слышим. Они, вероятно, скажут, что не могут довести до конца свое великое предприятие без такого рода чрезвычайных мер. Мы тоже так думаем. Но отсюда следует лишь то, что они предприняли нечто такое, чего не вправе были предпринимать, а отнюдь не то, что их действия законны. Мы уже не раз вспоминали превосходную речь м-ра Пима.Только закон, – говорил некогда м-р Пим, – устанавливает границу между добром и злом, между справедливостью и несправедливостью; если же его уничтожить, воцарится всеобщий хаос, отдельный человек станет законом для самого себя, а поскольку людская природа испорчена, то похоть, зависть, алчность и властолюбие каждого превратятся в закон, что повлечет за собой самые печальные последствия.

Но поверят ли потомки, что при том самом Парламенте, который с восторгом внимал подобным поучениям, который принял особые меры против взятия людей под стражу без объявления причин и гарантировал им право на немедленное освобождение на поруки, наших подданных будут подвергать произвольным арестам? Что короля, который обвинил в государственной измене сэра Джона Готэма, силой оружия не допустившего его в Гулль и нанесшего ему оскорбление, назовут нарушителем парламентских привилегий, поскольку-де ни один член Парламента не может быть обвинен без согласия соответствующей Палаты – но при этом тюремному заключению будут подвергнуты граф Миддлсекс, пэр королевства, и лорд Банкхерст, член Палаты общин? Что измена – деяние, имеющее понятное для всех определение – перестанет считаться преступлением, зато никому не ведомое «малигнантство» явится основанием для лишения свободы? Что один и тот же Парламент сначала запретит взимание потонного и пофунтового сборов без надлежащего парламентского акта, а затем без нашей санкции, то есть незаконно, прикажет его взимать?

Однако наши добрые подданные уже не могут видеть в этих мерах действия Парламента, ибо из пятисот членов Палаты общин заседания посещают не более восьмидесяти, а из всей Палаты лордов – едва ли пятая часть. А многие из оставшихся, устрашенные армией и толпой, против собственной воли соглашаются с предложениями кучки смутьянов. Эти же последние, вступив в союз с лондонскими анабаптистами и браунистами, подчинили себе столицу, а теперь, опираясь на могущество и гордыню Лондона, вознамерились погубить все королевство. Лорд-мэр, обвиненный в государственной измене, поносит и запрещает Книгу общих молитв, по собственному произволу грабит и заключает в тюрьму и вместе с верной ему буйной чернью диктует свою волю Палатам, дерзко заявляя: «Мы не желаем мира!»; а члены Парламента, например, сэр Сидней Монтегю, исключаются из Палаты или берутся под стражу за отказ дать клятву в том, что они «готовы жить и умереть с графом Эссексом». Эти самые люди берут на себя смелость отправлять послов в иностранные государства; они же призывают наших шотландских подданных выступить против нас и ввести в Англию армию – они-то и приняли недавний ордонанс, уничтоживший в нашей стране закон, свободу и право собственности.

Какие еще полномочия присвоят себе эти люди, нам не известно. Мы же не притязаем на что-либо подобное. Тяготы и лишения, какие терпят ныне наши добрые подданные, вызывают у нас сердечную скорбь. Но мы далеки от мысли потребовать от наших подданных двадцатую часть имущества, хотя сами, ради их спасения, уже продали или заложили свои драгоценности, пустили в переплавку столовое серебро и намерены продать коронные земли. Но мы не сомневаемся, что наши добрые подданные, приняв в соображение наши обстоятельства и собственный долг, изъявят добровольную готовность помочь нам частью своего состояния, дабы сохранить прочее свое имущество, а главное – защитить истинную религию, законы страны и собственную свободу.

Наконец, нам угодно и мы требуем, чтобы все наши подданные, помыслив о том, что им предстоит держать ответ перед Богом, перед нами и перед потомками, не подчинялись этому чудовищному ордонансу и не оказывали помощи мятежникам – в противном случае их ждет суровая кара закона и вечный позор в глазах всех честных людей». >

Но что бы ни говорили англичане друг другу против этого ордонанса, и что бы ни говорил им всем против него король, мера эта обеспечила мятежников огромными денежными суммами и дала удобный способ кредитования на будущее, так что они вновь вывели из Лондона свою армию, хотя и недалеко – на зимние квартиры в двадцати милях от города. Граф Эссекс перенес свою главную квартиру в Виндзор, дабы стеснить королевский гарнизон, недавно занявший Ридинг; и разослал еще дальше сильные отряды, которые захватили столько территории, сколько можно было от них ожидать в это время года – иначе говоря, привели к полному повиновению Парламенту соседние графства, которые в противном случае по крайней мере сохранили бы нейтралитет. Мятежники с прежним усердием внушали народу, что их конечный успех близок, что королевские войска будут уничтожены уже в самом скором времени; не проходило и дня без громких реляций о новой крупной победе или о взятии еще одного города, тогда как на самом деле каждая из сторон благоразумно воздерживалась от любых попыток чем-либо обеспокоить другую. Между тем главным, если не единственным источником средств мятежникам по-прежнему служил Лондон, ибо хотя изданные ими указы формально распространялись на все королевство, обеспечить их действительное исполнение они могли только в столице, так как испытывать преданность народа, со всей строгостью употребляя свою власть на всех подчиненных ему территориях, Парламент находил преждевременным.

А потому несколько самых богатых и именитых лондонских граждан, видя, что все вокруг смело пользуются правом подавать Палатам петиции; что многочисленность петиционеров придает их мнениям особый вес; и что эта многочисленность и этот вес оборачиваются для граждан Сити позорным клеймом противников мира, собрались и подготовили собственную, весьма скромную и умеренную петицию, в коей просили Палаты «направить Его Величеству такие предложения и обращения, какие король мог бы принять без ущерба для своей чести, что содействовало бы счастливому восстановлению мира в государстве». Эту петицию, подписанную многими тысячами граждан, они уже готовы были представить, но Палата общин ее отвергла, по той единственной – заявленной публично – причине, что данное прошение готовила-де целая толпа людей. Вдобавок против главнейших его авторов выдвинули обвинение в делинквентстве, так что им пришлось покинуть Лондон, а прочие их сторонники на время пали духом. Тогда же сходную петицию подготовили жители Вестминстера, Сент-Мартина и Ковент-Гардена (коим всегда ставили на вид симпатии к королю) – их встретили теми же упреками и настрого запретили приближаться к зданию Парламента более чем вшестером.

Столь явная несправедливость не прибавила доброй славы мятежникам, и они быстро сообразили, что подобные настроения, если не дать им никакого выхода, могут вырваться наружу с гораздо большей силой. А потому Парламент вновь заговорил о своем искреннем стремлении к миру и назначил особый комитет, коему поручено было подготовить и направить королю соответствующие предложения.

< Но для всего этого требовалось время, пока же, чтобы удовлетворить тех, кто домогался немедленных шагов в пользу мира, и дать понять, что Сити желает мира на тех же самых условиях, что и Парламент, Палаты, действуя через своих агентов, добились избрания такого Общинного совета, который мог бы стать верным орудием их замыслов. Исполняя их волю, Исаак Пеннингтон склонил Совет к принятию покорной петиции к королю, в которой лорд-мэр, олдермены и общины лондонского Сити, «удрученные долгими раздорами между Его Величеством и обеими Палатами и их кровавыми последствиями, и еще более уязвленные сомнениями, которые Его Величество, очевидно, питает на счет любви и преданности Сити, заверяли короля, что он может без всякой опасности для своей особы вернуться в Лондон, устранив тем самым злосчастную преграду на пути к всеобщему примирению.

Смиренно преклонив колена, петиционеры умоляли Его Величество возвратиться к Парламенту (в сопровождении свиты царственной, но не воинской), дабы надежно защитить религию, законы и свободу, исправить все подлежащее исправлению в церкви и государстве и обеспечить таким образом мир, счастье и благополучие для себя, своего потомства и всех своих верных подданных».

Хотя действительный смысл петиции заключался в предъявленных королю требованиях – распустить армию и отдать себя в полную власть Парламента – и все разумные люди понимали, что это никак не приблизит желанный мир, однако народ был уже настолько одурачен, что согласился на еще.одно (как его уверяли – последнее) пожертвование деньгами и серебром в пользу парламентской армии – якобы для того, чтобы ее солдаты не остались без причитающегося им жалованья и не учинили бесчинств и грабежей, когда их распустят по домам.

Петиция была вручена королю 10 января 1642/1643 года прибывшими в Оксфорд несколькими олдерменами и членами Общинного Совета. Его Величеству пришлось всерьез задуматься над ответом, ибо хотя из содержания петиции явствовало, что лукавые ее авторы нисколько не помышляют о мире, она была исполнена самых пылких уверений в верности монарху, способных подействовать на умы простого народа. А потому король охотно воспользовался возможностью прямо обратиться к Сити, главному оплоту Парламента, чтобы убедить его граждан (от коих тщательно скрывали все его прежние декларации и прокламации) в правоте своего дела. В ответе короля было сказано, что

«Его Величество не сомневается в любви и преданности Лондона и по-прежнему желает иметь этот город главным своим местопребыванием. Он полагает, что большинство граждан Сити верны своему долгу, и что в беспорядках, вынудивших Его Величество покинуть столицу, участвовали главным образом жители предместий и окрестных городов, в свою очередь, обманутые коварными и злобными подстрекателями.

Однако Его Величество просит своих добрых лондонских подданных рассудить, может ли он рассчитывать на безопасность в городе, где открыто попираются законы страны, где собираются деньги на содержание воюющей с ним армии, а магистраты, во главе с мнимым лорд-мэром Пеннингтоном, и их приспешники Вен, Фоулк и Мэнверинг, повинные в государственной измене, поносят, оскорбляют, грабят тех подданных Его Величества, которые сохранили верность королю и из сострадания к своему истекающему кровью отечеству искренне желают мира?

Его Величеству угодно знать, в самом ли деле петиционеры думают, что поношение и изъятие из богослужения Книги общих молитв, аресты ученых и благочестивых проповедников, поощрение анабаптистов, браунистов и иных раскольников суть верные способы защиты истинной реформированной протестантской религии? Что повиновение и содействие людям, распространяющим клевету на Его Величество и пытающихся лишить его жизни, означают исполнение верноподданнического долга и защиту особы короля? Что произвольное взятие под стражу и безжалостное разорение, коим новая власть подвергает тех, кто отказывается бунтовать против Его Величества, равнозначны защите законных прав и свобод подданных? Если же они мыслят об этих деяниях иначе, то разве им не известно, что виновны в них названные выше лица? Или, быть может, лондонцы уповают, что Господь будет хранить их город от гибели, пока подобные особы творят в нем свои беззакония?

Но Его Величество далек оттого, чтобы из-за преступлений отдельных лиц гневаться на весь город; он желает вернуться к лондонцам и взять их под свою защиту, дабы их торговля, богатство и слава, потерпевшие немалый ущерб из-за нынешних раздоров, вновь стали предметом зависти для чужеземцев. Он готов даровать прощение всем жителям Лондона, Вестминстера и предместий (кроме лиц, уже исключенных им из амнистии) – при условии, что они вспомнят о своем долге верности, станут повиноваться единственно лишь законам королевства и возьмут под стражу названных выше особ, повинных в государственной измене, дабы впоследствии Его Величество мог предать их суду. Тогда Его Величество не замедлит возвратиться в Лондон и сделает все, чтобы его жители могли наслаждаться благами мира.

Если же, несмотря на все здесь сказанное, хитрость этих порочных людей возьмет верх, и жители Сити принесут свои будущие надежды в жертву гордыне, ярости и злобе врагов короля, то Его Величество должен их предупредить: всякий, кто без Его дозволения возьмет в руки оружие, или даст деньги на содержание армии графа Эссекса, или уплатит потонный и пофунтовый сборы, будет в свое время наказан по всей строгости закона; пока же Его Величество считает себя вправе завладеть любой частью имущества ослушника и обратить ее на нужды армии, набранной им для защиты своей особы, законов и королевства.

Впрочем, Его Величество не сомневается, что его добрые лондонские подданные вспомнят о славных деяниях предков, хранивших непоколебимую верность своим государям, и помыслят о вечном бесчестье, которое падет на них самих и на их детей, если они позволят жалкой горстке мятежников извратить порядок управления, подорвать торговлю и уничтожить благосостояние своего процветающего города; король уверен, что лондонцам достанет мужества и решимости, чтобы объединиться с ним для защиты религии, закона и свободы».

Желая, чтобы этот ответ был обнародован, король решил отправить его с собственным слугой > [капитаном Генри Херном], < а не через представителей Сити – против чего те не возражали, а, напротив, обещали добиться созыва общего собрания граждан в Коммон-холле (самом вместительном здании города). Палаты же, успевшие узнать содержание ответа, попытались задержать его оглашение.

Когда же день собрания был наконец назначен, отправили в Коммон-холл комитет лордов и общин. Как только посланный Его Величеством джентльмен закончил чтение ответа, слово взял граф Манчестер. Он заявил, что Парламент высоко ценит преданность Сити и сделает все, чтобы защитить жизнь и имущество его граждан, а сказанное в королевском ответе о лорд-мэре и трех других магистратах граф назвал клеветой.