Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 78 страниц)

Глава XXI
(1646)

Из-за нехватки провианта и повозок для амуниции лорд Гоп-тон смог выступить из Лонстона лишь в пятницу 6 февраля. Он взял с собой только половину и без того скудных запасов и в надежде, что комиссары пришлют впоследствии остальное, двинулся к Торрингтону, где решил закрепиться и стоять до тех пор, пока ему не подвезут продовольствие и он не получит точных сведений о передвижениях и состоянии неприятельских войск. Гоптон не провел в Торрингтоне и пяти дней (успев, впрочем, за это время забаррикадировать города и возвести вокруг него небольшие укрепления), когда сэр Томас Ферфакс подошел к Чимли с 5000 пехоты, 3500 кавалерии и 500 драгун. О том, что неприятель так близко, Гоптон узнал от взятого в плен лейтенанта, которому случилось заниматься в тех местах грабежом – и это несмотря на все строгие приказы, данные отрядам охранения, один из которых находился (или должен был находиться) в двух милях от Чимли: столь нерадиво исполняли тогда свой долг как солдаты, так и офицеры.

Получив таким образом известия о численности и расположении неприятеля, лорд Гоптон мог теперь либо отойти в Корнуолл, либо ждать врага на месте. Первое решение (не говоря уже о скверном его действии на боевой дух солдат) могло, по-видимому, лишь отсрочить, но не предотвратить надвигающееся бедствие, ведь Гоптон понимал, что если он приведет эту массу кавалерии в Корнуолл, то немногие милиционеры, все еще остававшиеся под знаменами, немедленно разбегутся по домам; прочую же конницу и пехоту быстро уничтожит неприятель. А потому, несмотря на значительное превосходство неприятеля в пехоте, Гоптон решил ждать Ферфакса в Торрингтоне, ведь если бы враг попытался атаковать его на столь сильной позиции, то он имел бы более выгодные условия для обороны, чем где-либо еще. Итак, Гоптон выставил караулы, определил каждому его место, сосредоточил в городе столько кавалеристов, сколько посчитал нужным (и сколько смог собрать за столь краткое время), а остальной коннице приказал расположиться на пустоши к востоку от города. Однако из-за трусости пехотинцев неприятель овладел в одном пункте баррикадами, после чего находившиеся в Торрингтоне кавалеристы, выказав еще больше малодушия, пришли в такой ужас, что их нельзя уже было ни заставить атаковать, ни даже удержать на месте. Охваченные смятением, они обратились в бегство; их примеру последовала пехота на линии укреплений и на других позициях, предоставив своему главнокомандующему (а он был ранен пикой в лицо, и к тому же под ним убили лошадь) и еще нескольким джентльменам самим думать о своем спасении; а один офицер, полагая, вероятно, что солдаты удирают недостаточно быстро, объявил в всеуслышание, что своими глазами видел, как главнокомандующего насквозь пронзили пикой. Лорд Гоптон нашел себе другую лошадь, но, брошенный собственными солдатами, вынужден был отступить к границам Корнуолла; два или три дня он провел в Бодмине, пока к нему не явилось от тысячи до тысячи двухсот пехотинцев. Там же был поставлен на обсуждение вопрос: поскольку с такой пехотой сопротивление неприятелю немыслимо, а невозможность сколько-нибудь долго содержать в Корнуолле кавалерию вполне очевидна, то не следует ли этой последней прорываться к Оксфорду; однако, приняв в расчет крайнее изнурение кавалеристов, которые провели несколько суток в поле, а также силу развернувшегося в двух милях неприятеля, замысел этот сочли неосуществимым. Вдобавок в это же время явился курьер из Франции (сэр Д. Уайатт), твердо заверивший, что в ближайшие три недели, самое большее – месяц, оттуда прибудет четыре или пять тысяч человек пехоты; сам гонец заверял, что в момент его отъезда большая часть этого войска уже находилась в готовности; то же самое говорилось и в доставленных им письмах.

Неприятель двинулся к Страттону, а затем к Лонстону, где со своим полком милиции к нему присоединился м-р Эджком, всегда твердивший о своей верности королю. Лорд Гоптон отошел в Бодмин; кавалеристы его, как солдаты, так и офицеры, несмотря на все строгие приказы, совершенно не думали о выполнении своего долга, и, как жаловался впоследствии сам Гоптон, со времени принятия им командования и вплоть до роспуска армии не было, пожалуй, случая, чтобы какой-нибудь отряд или дозор явился в назначенное ему место хотя бы в половинном составе и не опоздав на два часа. Бригада Горинга, которая находилась в дозоре на возвышенности неподалеку от Бодмина, отступила без приказа, не потрудившись выслать разведчиков, так что большая часть армии мятежников успела средь бела дня приблизиться к Бодмину на расстояние трех миль, прежде чем стоявшая там пехота что-то заметила. В итоге лорд Гоптон вынужден был немедленно отвести свою пехоту и обоз на запад; эту холодную ночь (дело было 1 марта) он провел в чистом поле, и, однако, несмотря на все усердно рассылаемые им приказы, так и не смог к концу следующего дня собрать сколько-нибудь значительные силы конницы, ведь его кавалеристы выбирали себе места для постоя по всей округе, где сами хотели; многие устроились на квартирах в двадцати милях от Бодмина, многие перебежали к неприятелю, другие же нарочно не покидали своих квартир, дожидаясь прихода неприятеля.

Ввиду описанного выше полного расстройства и разложения армии Его Высочество убедили перенести свою резиденцию в Корнуолл, и 12 февраля он прибыл в Труро, где получил письмо от короля, адресованное четырем членам Совета, которые подписали письмо к Его Величеству из Тавистока. В письме короля, датированном 5 февраля и посланном из Оксфорда, говорилось следующее:

В вашем письма из Тавистока я нашел вполне удовлетворительное объяснение того, почему мои приказы об отъезде принца Карла на континент не были выполнены. Я также соглашаюсь с вашим мнением, что он должен отправиться в путь не прежде, чем это станет явным образом необходимым, и нахожу совершенно правильными меры, которые вы собираетесь принять на сей счет. Тем не менее, я еще раз повторяю вам мой приказ: принц должен уехать из Англии, как только для него возникнет очевидная опасность попасть в руки мятежников. Пока этого не произошло, я одобряю его пребывание во главе армии, еще и по той причине, что мною принято решение, о котором я сейчас вам и сообщу, и т. д.

Далее король рассказал о своем плане выступить вскоре в поход – плане, расстроенном впоследствии поражением лорда Астли и неудачами на западе.

Проведя в Труро несколько дней, принц отправился в Пенденнис, намереваясь поначалу лишь дать себе два-три дня отдыха и ускорить строительство укреплений, уже далеко продвинувшееся; на завершение этих работ Его Высочество и употреблял все средства, какие удавалось ему раздобыть. Но в то самое утро, когда он предполагал вернуться в Труро (его армия в тот момент отступала, а Ферфакс вышел уже к границам Корнуолла), лорд Гоптон и лорд Кейпл прислали известие, что каждый из них получил сведения о существовании замысла овладеть особой принца, к коему причастны многие видные люди графства. Тогда принц счел целесообразным остаться на месте и больше не возвращаться в Труро. Приближалась та самая «очевидная опасность», и если план захвата особы принца действительно существовал, то были веские причины думать, что и некоторые из его собственных слуг имеют к нему отношение. Лорды Кейпл и Гоптон находились в армии, и только сам принц, а также лорд Колпеппер и канцлер Казначейства знали, в чем состоит воля короля и что теперь следует делать. Правда, двое последних вовсе не были уверены, что им достанет собственного авторитета для осуществления задуманного, ведь граф Беркшир, как бы они его ни убеждали в противном, по-прежнему питал сильнейшие подозрения насчет наличия замысла увезти принца во Францию; комендант замка был человек старый, робкий и слишком нерешительный, чтобы на него можно было положиться; сын же его, доблестный джентльмен, заслуживавший всяческого доверия, не имел, однако, большого влияния на отца.

К тому же эти двое не располагали ни одним пригодным к обнародованию письмом короля (хотя давно уже просили о таком письме и даже советовали, как его следует составить), в котором не содержались бы вещи, могущие быть истолкованными в ущерб Его Величеству – в особенности, если бы король вскорости оказался в Лондоне, о возможности чего с уверенностью заявляли некоторые особы, клявшиеся, что видели его в Аксбридже. А потому оба советника пришли к мысли, что отъезд принца должен выглядеть как мера, вызванная необходимостью, ставшая неизбежной ввиду явной угрозы безопасности его особы, и что королевские приказы на сей счет упоминать не следует. Они отлично знали мнение отсутствовавших лордов, но не решались это свое знание открыто обнаружить, чтобы не внушить тем самым еще больше подозрений. В конце концов, велев Болдуину Уэйку принять необходимые меры к тому, чтобы принадлежавший Хасдонку фрегат и другие суда находились в готовности к отплытию через час после соответствующего приказа, они предложили на заседании Совета, в присутствии лордов Беркшира и Бентфорда, послать м-ра Феншоу в армию, дабы выяснить мнение находившихся там лордов о том, что было бы всего лучше предпринять в отношении особы принца, и следует ли ставить принца в рискованное положение, оставляя его в Пенденнисе. Их светлости, как это и было между ними заранее условлено, ответили, что нельзя подвергать Его Высочество опасности в этом замке (который не только не способен стать надежной защитой для его особы, но, весьма вероятно, может быть потерян как раз из-за его пребывания там, тогда как благодаря его отсутствию Пенденнис мог бы успешно обороняться) и что принцу следует удалиться на Джерси или Силли. С этим мнением, как сообщил м-р Феншоу, единодушно согласился весь военный совет.

Но поскольку Джерси, по близости своей к Франции, мог бы внушить больше подозрений, а Силли являлся частью Корнуолла и все считали его неприступным, то официальное решение было принято в пользу Силли; но если бы корабль с принцем, уже выйдя в море, встретил противный ветер, то, при наличии попутного ветра в сторону Джерси, он мог бы взять курс туда. Об этом решении не сообщили в ту ночь никому, кроме тех, кому было совершенно необходимо о нем знать (мы всерьез опасались возмущения армии, графства и, наконец, гарнизона, во власти которого находился тогда принц); на следующее же утро, в понедельник 2 марта, когда при известии о том, что армия, энергично преследуемая неприятелем, отступает из Бодмина, все с достаточной ясностью уразумели нависшую над принцем угрозу, коменданта вместе с его сыном призвали в Совет и поставили в известность о решении принца в ту же ночь отплыть на Силли, так как этот остров есть часть Корнуолла и именно оттуда, воспользовавшись помощью и поддержкой, какие он надеется получить из Франции и других иностранных государств, ему было бы всего удобнее прийти на выручку Пенденнису. Соответственно, той же ночью, около десяти часов, принц взошел на корабль и в среду днем благополучно прибыл на Силли, откуда два дня спустя лорд Колпеппер был отправлен во Францию, дабы уведомить королеву о прибытии Его Высочества на Силли и о тех нуждах и неудобствах, которые он там испытывает, а также попросить о присылке солдат для обороны острова и денег на содержание его особы. На Совете же перед отплытием лорда Колпеппера во Францию решили, что если, при приближении парламентского флота или в случае какой-либо иной угрозы, Его Высочество найдет причины усомниться в том, что его особа находится здесь в безопасности (ведь имевшиеся на Силли укрепления совершенно не оправдали наших ожиданий и отнюдь не соответствовали молве о неприступности острова), то он немедленно сядет на тот же самый фрегат (остававшийся у берега) и отправится на Джерси.

Когда лорд Гоптон убедился, что не сможет обуздать вышедших из повиновения солдат, он созвал военный совет, дабы обсудить, что следует делать теперь. Но старшие кавалерийские офицеры были бесконечно далеки от мыслей о том, как восстановить порядок в войсках и поднять их дух для борьбы с врагом. Напротив, они без обиняков заявили Гоптону, что их солдат уже невозможно заставить драться, и прямо предложили вступить в переговоры с неприятелем; возразил лишь генерал-майор Уэб, всегдашний противник подобной меры. Лорд Гоптон ответил офицерам, что не может на это согласиться, не получив ясно выраженного разрешения от принца (находившегося тогда в Пенденнис-касле), к которому сейчас же отправит курьера. Он надеялся, воспользовавшись этой задержкой, образумить своих офицеров, или же рассчитывал, что наступление неприятеля само вынудит их сражаться. Но они по-прежнему стояли на своем, и в конце концов (несомненно, по совету их собственных подчиненных, ведь очень многие, как солдаты, так и офицеры, каждый день бывали в расположении врага) от сэра Томаса Ферфакса явился трубач с письмом, в котором выражалась готовность вступить в переговоры и содержались предложения солдатам и офицерам. Его светлость сообщил об этом письме лишь одному или двум лицам, пользовавшимся наибольшим его доверием, полагая, что при царившем вокруг полнейшем беспорядке и упадке духа обнародовать его было бы нецелесообразно. Тогда все старшие офицеры (кроме генерал-майора Уэба) собрались на сходку и, выразив крайнее недовольство тем, что им не показывают письмо, дерзко и категорически объявили лорду Гоптону, что если он не согласится на переговоры, то они начнут их сами. С этого момента они уже не выставляли караулов и не выполняли никаких обязанностей по службе, а их кавалеристы каждый день запросто встречались с неприятелями, без каких-либо враждебных действий с обеих сторон. Оказавшись в столь затруднительном положении, лорд Гоптон (а он уже успел отправить пехоту и боевые припасы в Пенденнис и Маунт) заявил, что не станет договариваться ни за себя, ни за гарнизоны, но кавалеристам разрешает вступить в переговоры. Затем были составлены статьи, предусматривавшие роспуск всех кавалерийских частей; лорд же Гоптон вместе с лордом Кейплом с первым же попутным ветром отплыли из Маунта на Сияли к Его Высочеству, который, как уже было сказано, прибыл туда из Пенденнис-касла, когда вся неприятельская армия вторглась в Корнуолл.

< Прежде чем оставить принца на острове Сияли, мы должны упомянуть еще об одном событии. В предшествующей книге подробно описывались меры, принятые против герцога Гамилтона в Оксфорде, его арест и заключение в Пенденнис-касл. А поскольку впоследствии мы увидим его действующим на стороне короля, во главе большой армии, то было бы ни с чем не сообразным оставлять читателя в неведении о том, как герцог вновь оказался на свободе, которую с таким рвением употребил в интересах Его Величества и даже отдал жизнь на службе королю – что не только восстановило его репутацию в глазах многих честных людей, но и заставило их усомниться в справедливости и разумности прежних строгостей.

Когда принц впервые посетил Корнуолл (в конце июля по делам, касавшимся его доходов от этого герцогства), он провел несколько дней в Труро. Приглашенный на обед комендантом Пенденниса, он ответил согласием, рассчитывая, среди прочего, хорошенько осмотреть укрепления замка. Все знали, что там находится в заключении герцог Гамилтон, который непременно пожелает явиться к руке Его Высочества, а потому было решено, что принцу не следует допускать к своей особе человека, вызвавшего гнев его отца, и что никто из советников и слуг принца также не должен видеться с узником. Коменданту же посоветовали, на время пребывания принца в замке, перевести герцога из его комнаты в солдатские казармы, на что Гамилтон затем горько жаловался, уверяя, что очень хотел увидеть принца и поговорить с лордом Колпеппером или канцлером. Впоследствии он передал просьбу о встрече с ними через своего слугу м-ра Гамилтона, и когда канцлер в середине августа готовился посетить порты Падстоу, Маунт и Пенденнис (с тайной целью принять необходимые меры к возможному отъезду принца из Англии), Его Высочество позволил ему повидаться с герцогом.

Им устроили встречу. Обменявшись любезностями со старым знакомцем и пожаловавшись стоявшему рядом коменданту на строгое содержание и суровое обращение (хотя канцлер отлично знал, что узник заправляет комендантом, как хочет), герцог повел речь о своем положении и о постигшем его несчастье без всякой вины попасть в немилость к Его Величеству. Он сказал, что хочет сделать предложение, которое, как он убежден, послужит к пользе Его Величества, и попросил канцлера, если тот также найдет его разумным, довести его до сведения короля и сделать все, чтобы оно было принято. О происходящих в обоих королевствах событиях, продолжал герцог, он знает лишь то, что слышит от джентльменов, с которыми обедает в соседней комнате, однако полагает, что после неудачи при Незби дела Его Величества в Англии обстоят гораздо хуже, чем надеялись его сторонники, а потому королю следует как можно скорее завязать сношения с Шотландией; и если бы он, Гамилтон, находился сейчас на свободе,то, вне всякого сомнения, смог бы оказать Его Величеству важные услуги и побудил бы шотландцев либо взять на себя роль могущественных посредников, либо прямо выступить на стороне короля и объединиться с Монтрозом. Многие полагают, будто он мечтает лишь о мести Мотрозу, который и в самом деле нанес ему жестокие и беспричинные обиды, однако теперь, когда гибель грозит королю и монархии, он готов забыть личную вражду и, думая только об интересах страны, действовать с Монтрозом заодно. К тому же он признает, что, как бы несправедливо ни поступил Монтроз с ним самим, для короля он сделал многое. Принятие его предложения, заключил Гамилтон, ничем не может повредить королю, ведь он останется узником, освобожденным под честное слово, и если его усилия не принесут королю пользы (а сам он твердо убежден в обратном),то он немедленно возвратится в Пенденнис.

Канцлер, немного подумав, ответил, что он не сомневается в способности Гамилтона, пользуясь своим влиянием на многих людей, сослужить королю добрую службу в обоих королевствах; что король, как он слышал, уже сделал какие-то предложения шотландской армии в Англии; и что Гамилтон сможет доказать свою преданность Его Величеству, если отправит послание своим друзьям и вассалам в шотландской армии под Герифордом, своим друзьям в самой Шотландии и, наконец, собственному брату, одному из могущественнейших противников Монтроза, и побудит их принять сторону короля или оказать ему какую-нибудь помощь, после чего король немедленно отдаст приказ о его освобождении.

Герцог ответил, что он и ожидал услышать нечто подобное, однако без личного присутствия, одними лишь письмами и посланиями, он ничего не сможет добиться, ибо все им написанное будет истолковано как следствие бедственного положения и жестокого принуждения, а отнюдь не преданности и здравого размышления. К тому же, сказал герцог, он возбудил ненависть шотландцев своей ревностной службой королю, и в его заключении они видят Божью кару, по справедливости постигшую его за то, что он не пожелал встать на их сторону. Что же до его брата, который, как он слышал, пользуется в Шотландии огромным влиянием, то у него, герцога, нет причин доверять ему сейчас, находясь в заключении, ибо, не говоря уже о его бегстве из Оксфорда, которое навлекло подозрения на него самого и причинило ему столько вреда, и которое он никогда не простит брату, тот, вероятно, не имел бы ничего против, если бы он, наследник дома Гамилтонов, состарился и умер в тюрьме – тогда как, находясь на свободе, среди самих шотландцев, он, действуя где любовью, а где и страхом, наверняка сумел бы привлечь многих на свою сторону и втолковать даже самым яростным из нынешних противников короля, что поддержка справедливых прав Его Величества прямо соответствует их собственным интересам. На этом их разговор в тот вечер и закончился.

На следующий день герцог повел те же речи, настойчиво упрашивая канцлера помочь его освобождению. Канцлер же ответил, что, будучи плохим придворным, не станет скрывать, что доводы герцога его не убедили, и не может не думать, что, даже находясь в заключении, герцог мог бы доказать свою преданность королю, повлияв на своих союзников и вассалов. Канцлер также рассказал, что когда на совете обсуждалось дело Гамилтона,он подал голос за его арест, так как его верность показалась ему сомнительной, ведь если бы герцог и его брат решительно выступили на стороне короля (а они имели полную возможность это сделать), то мятеж был бы легко подавлен в зародыше; они же не оказали ни малейшего сопротивления смутьянам и даже потворствовали им, ведь прокламация с призывом к всеобщему восстанию была издана от имени Его Величества и скреплена королевской печатью, которая находилась у брата герцога, графа Ланарка, тогдашнего государственного секретаря. Те же, кто выступали тогда главными обвинителями против герцога, утверждая при этом, что, пока он на свободе, они не смогут ничего сделать в интересах короля, впоследствии, обладая ничуть не большим влиянием, чем герцог, и начав действовать в чрезвычайно неблагоприятных условиях, когда враг уже успел завладеть всей Шотландией, сумели, однако, вновь привести к повиновению королю большую часть страны – а потому он, канцлер, не может, без ведома и согласия Монтроза, и не получив от герцога новых доказательств его верности, дать королю совет касательно его освобождения.

Поблагодарив канцлера за откровенность, герцог попытался оправдать тогдашнее свое поведение ссылками на то, что при сложившихся в ту пору обстоятельствах он был бессилен предотвратить случившееся, а сделав подобную попытку, лишь погубил бы себя самого без всякой пользы для Его Величества; и что если бы ему по прибытии в Оксфорд предоставили возможность поговорить с королем, то он доказал бы свою правоту и невиновность, а затем, получив необходимые полномочия и возвратившись в Шотландию, сумел бы оказать королю важные услуги. Что же до Монтроза, то хотя он и получил в самом начале своего предприятия серьезную помощь из Ирландии, последующие его деяния нельзя не признать истинным чудом, но поскольку до полного успеха еще далеко, то и его, герцога, содействие было бы теперь не лишним. Герцог и канцлер еще не раз встречались и беседовали, не сказав, однако, друг другу ничего нового: один настаивал на своем немедленном освобождении, другой требовал от него письма к друзьям. Впрочем, канцлер решил при первой же удобной возможности довести его просьбу и предложение до сведения короля, что и сделал вскоре в письме к лорду Дигби.

При первых же известиях о поражении при Незби стало ясно, что принцу, вероятно, самому придется искать убежища в Пенденнисе; присутствие же в замке герцога, имевшего к тому же полную власть над комендантом, внушало опасения насчет возможной измены, почему многие с большой настойчивостью добивались перевода узника в другое место. В сентябре поступило соответствующее распоряжение короля, и герцогу, жаловавшемуся на каменную болезнь, которая якобы не позволяет ему ездить верхом, пришлось сесть на лошадь и отправиться в Маунт в сопровождении его коменданта сэра Артура Бассета; впрочем, поездку эту он перенес вполне благополучно.

После потери Дартмута некоторые особы, пользовавшиеся доверием принца, вновь заговорили о необходимости освободить герцога в надежде, что он сможет оказать королю важные услуги в шотландских делах. Один из лордов Совета, вместе с личным врачом принца д-ром Фрейзером, посетил герцога в Маунте и убедил его немедленно послать слугу с письмом в шотландскую армию в Англии, дабы склонить ее к соглашению с королем, а также отправить Чарльза Мюрри в Шотландию к своему брату Ланрику и его партии, с приказом присоединиться к Монтрозу. Впрочем, как уверял д-р Фрейзер, герцог лишь уступил настойчивым требованиям упомянутого лорда, нисколько не веря в успех подобного предприятия и по-прежнему доказывая, что делу поможет лишь его освобождение. При этом он выдвинул новый довод, противоречивший тому, что он сам говорил канцлеру: шотландцы-де настолько возмущены его заключением (которому, если верить прежним его словам, они были искренне рады), что никогда не согласятся на переговоры с королем, пока он, герцог, не выйдет на волю. Инструктируя же Чарльза Мюрри касательно того, что ему следует говорить его брату и друзьям, склоняя их к выступлению в пользу короля, герцог в то же самое время пытался внушить Мюрри, что предпринимаемая им ныне поездка, из-за принятых в Шотландии законов, может оказаться весьма опасной для него самого.

Эти обстоятельства (а также основательное знакомство с характером герцога и отсутствие полной веры в его искренность) заставили членов Совета отказаться от всякой мысли вести с ним переговоры или ходатайствовать о его освобождении; к тому же они полагали, что Гамилтон сможет принести больше пользы королю, если его освободит неприятель. В крайней же спешке и суматохе, коими сопровождался отъезд принца из Пенденниса на Силли, перевести куда-либо Гамилтона не было никакой возможности,так что после сдачи Маунта (капитулировавшего так скоро по его совету, хотя замок мог бы продержаться несколько месяцев) герцог получил свободу и, больше не жалуясь на камни (которые, как уверял он еще недавно, непременно сведут его в могилу, если не удалить их в течение года), прибыл в Лондон – верхом и очень быстро. >

Мы оставили короля в Оксфорде свободным от тревог и волнений тех бесконечных и трудных маршей, которые совершал он несколько месяцев кряду, и наконец-то избавленным от грубых и дерзких выходок. Теперь он находился среди искренних и преданных советников и слуг, которых любовь и верность побудили явиться к нему на службу с самого начала и остаться с ним до конца, и которые, хотя и не могли помочь ему остановить мощный поток, грозивший поглотить его и их самих, по-прежнему оказывали ему должное почтение и, пусть даже бессильные его утешить по крайней мере не причиняли ему душевных терзаний. Король все еще располагал несколькими гарнизонами, способными, по всей видимости, отразить в продолжение зимы любые атаки неприятеля. Однако если бы король встретил весну без полевой армии, то судьбу этих немногочисленных крепостей было бы нетрудно предсказать. Но где следует эту армию набирать и как вообще можно ее теперь создать, было выше понимания даже самых мудрых людей. И все же, чем труднее казалась задача, тем с большей энергией следовало браться за ее решение. Вустер, как находившийся по соседству с Уэльсом, представлял более всего свободы и пространства для маневра; парламентская же партия, поскольку она вообще имела в тех краях какую-то опору, вела себя с такой дерзостью и жестокостью, что даже люди, в свое время ее к себе призвавшие, испытывали теперь крайнее недовольство и готовы были вступить в любой союз, только бы с ней покончить. В расчете на это и получив оттуда обнадеживающие вести, король послал в Вустер лорда Астли (которого, еще находясь в Кардиффе, назначил комендантом вместо лорда Джерарда) с приказом, действуя так, как он сам найдет возможным, собрать к началу весны отряд кавалерии, взяв для него людей из оставшихся гарнизонов, а также из Уэльса; каких успехов добился в этом деле лорд Астли, мы вскоре узнаем.

Когда же, по самом зрелом размышлении, был подведен итогам всем надеждам, какие еще можно было питать на сколько-нибудь разумных основаниях, общее положение показалось столь отчаянным и безвыходным, что сочли нужным прибегнуть в старому средству (как свидетельствовал прежний опыт, совершенно негодному) – вновь обратиться к Парламенту с предложением о переговорах, хотя даже те, кто это советовал, не могли привести в пользу подобной меры других доводов, кроме своей неспособности предложить какой-либо иной образ действий. Оставив Ферфакса на Западе, Кромвель с отборным отрядом осадил Безинг и, когда его грозный ультиматум был отвергнут, взял усадьбу штурмом, перебив большую часть ее защитников; несколько ранее, на довольно выгодных условиях, сдался Винчестер. На Севере каждый день капитулировал какой-нибудь из более мелких гарнизонов, до сих пор державшихся; а шотландская армия, которая успела дойти до самой границы, была отозвана обратно и получила приказ обложить Ньюарк. А потому ни единый из тех, кто считал, что посылать мирные предложения Парламенту (до крайности возгордившемуся после стольких побед) совершенно бесполезно, не способен был ответить, какие же другие меры могли бы теперь оказаться более удачными. Это одно убедило короля, который и сам явно склонялся к подобной мысли, предоставить членам Совета полное право выбрать любое средство, которое, по их разумению, обещает успех с большей вероятностью, и подготовить для него любое послание, которое они затем могли бы рекомендовать отправить Парламенту. Обдумав этот вопрос и просмотрев два послания, ранее отправленных королем и оставшихся без ответа, они нашли их вполне достаточными и, не представляя, что еще можно было бы теперь к ним прибавить, заключили, что новое послание не должно содержать в себе ничего, кроме возмущения отсутствием ответа на прежнее послание Его Величества, отправленное Парламенту по поводу мирных переговоров, и требования этот ответ дать.

Послание это было встречено точно так же, как и прежние. Его получили, заслушали и отложили в сторону без всякого обсуждения, предложить каковое не рискнули, по недостатку мужества или влияния, даже те, кто его одобрял; эти последние, однако, нашли способ передать королю в Оксфорд совет не оставлять попыток к примирению. Те же, кто не питал особых надежд на их успех в будущем тем не менее полагали, что Парламент, пренебрегая милостивыми предложениями Его Величества о мире, сделается вскоре столь ненавистным, что уже не сможет вести себя с прежним упрямством. Шотландцы горевали и приходили в ярость, видя, что их идола – пресвитерианство – в Англии совершенно не ценят и трактуют с презрением, ибо (не говоря уже о росте могущества индепендентов в Сити) даже их любимая Ассамблея духовенства с каждым днем теряла прежнее свое влияние и авторитет и, уже не способная этого идола поддержать, не требовала ничего, кроме переговоров о мире; и даже многие из тех, кто всего более потрудился ради уничтожения могущества короля, теперь больше страшились шотландской армии, чем когда-либо прежде – власти Его Величества, и полагали, что если только переговоры начнутся, то помешать их успешному завершению не смогут даже самые яростные их противники. Эти и прочие свои мысли они доводили до сведения некоторых особ из окружения короля, выдавая их за общее мнение всех, кто желал ему добра. Иные из них даже взяли на себя смелость указать королю, какой должна быть суть его послания и в какие выражения ее следует облечь, дабы послание имело успех; и Его Величеству пришлось милостиво принять их совет, хотя их слогу он подражать не стал.