Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 78 страниц)

Еще в конце 1643 года король думал о том, как бы, вызвав возмущение в самой Шотландии, удержать шотландскую армию от вторжения в Англию, однако за неимением свободных войск, которые можно было бы выделить для поддержки подобного предприятия, дело тогда не пошло дальше разговоров с графом Монтрозом и ареста герцога Гамилтона. Однако граф Монтроз, побуждаемый своим бодрым и решительным духом, не оставил прежних замыслов. Сильнее всего он ненавидел и презирал маркиза Аргайла, одного из правителей Шотландии – человека хитрого, лицемерного, благодаря своей знатности и богатству чрезвычайно влиятельного, но совершенно лишенного воинской доблести и обладавшего лишь такого рода мужеством, какое выказывают, при полном отсутствии сопротивления, люди дерзкие и высокомерные.

Графу Монтрозу казалось, что благополучно добраться до Шотландии ему будет труднее, чем найти достаточное число соратников для борьбы с могущественным Аргайлом. В Оксфорде Монтроз свел знакомство с графом Антримом, замечательным лишь тем, что в свое время он женился на вдове великого герцога Бекингема. Пользуясь ее огромным состоянием, он вел при дворе пышный и расточительный образ жизни, пока не наделал больших долгов, отчего ему и пришлось возвратиться в свое ирландское поместье. Живой ум и приятный нрав жены, ее богатство и высокое положение в обществе (как наследницы дома Ретлендов, а также вдовы и матери герцогов Бекингемов) скрашивали скромные способности супруга (довольно, впрочем, красивого мужчины), и чета беззаботно жила в Ирландии вплоть до начала восстания. Затем супруга Антрима уехала в свою английскую усадьбу, а когда в Оксфорд прибыла королева, явилась к ней и была принята с большим уважением. Сам же граф, человек чрезвычайно гордый и тщеславный, но не отличавшийся глубиной и тонкостью ума, будучи теперь лишен разумных советов жены, не придумал ничего лучше, как отправиться к мятежникам. Он вообразил, что знатность и богатство доставят ему здесь верховную власть, каковую, впрочем, он намеревался употребить не во вред королю, но единственно для того, чтобы затмить своим блеском маркиза Ормонда, и это честолюбивое желание подтолкнуло Антрима ко многим безрассудным поступкам. Мятежники были рады видеть в своих рядах столь именитую особу, однако, не доверяя уму Антрима, не спешили делать его своим советником или военачальником, больше полагаясь в этом отношении на его брата, Александра Макдоннела, беззаветно преданного их партии и посвященного во все ее тайные замыслы.

Недовольный своим положением в лагере мятежных католиков, непостоянный граф перебрался на территорию, занятую протестантскими войсками, оттуда – в Англию, а затем и в Оксфорд, где находилась тогда его супруга и где его любезно принял король, еще не получивший известий о прежних связях Антрима с ирландскими бунтовщиками. Граф самоуверенно заявил,что он обладаете Ирландии огромным влиянием и, если ему предоставят необходимые полномочия, готов использовать свой авторитет во благо королю, дабы склонить ирландцев к миру -хотя сам король, слишком хорошо зная этого человека, не считал его способным справиться с подобной задачей. Действительно ли предки графа Антрима происходили из Шотландии, а предки маркиза Аргайла – из Ирландии, мы предоставляем решать людям, сведущим в генеалогии клана Макдоннелов, на главенство в котором оба претендовали; однако сам Антрим притязал на земли в Хайленде, пребывавшие тогда во владении Аргайла, большая часть его ирландских поместий находилась в Ольстере, его тамошние вассалы говорили на языке, близком языку шотландских горцев и, благодаря узости пролива, разделявшего Ирландию и Шотландию, постоянно с ними общались. Зная об этом, Монтроз загорелся идеей переправить ольстерских ирландцев в Шотландию, как ядро армии, которую он предполагал набрать, для осуществления своего давнего заветного плана, из шотландских горцев, известных своей преданностью королю и ненавистью к тирании Аргайла.Те и другие, будучи людьми крепкими, выносливыми и неприхотливыми, представляли собой великолепный боевой материал; созданное из них войско могло бы само обеспечить себя всем необходимым, и королю не пришлось бы думать, где взять для него оружие, деньги и провиант.

Монтроз познакомил со своим замыслом Антрима, и граф, чрезвычайно польщенный тем, что его считают особой достаточно влиятельной в Ирландии, чтобы оказать столь важную услугу королю, и в любой момент готовый пообещать все, что угодно, заверил Монтроза, что, получив необходимые полномочия, он наберет армию в Ольстере, перевезет ее в Шотландию, после чего к нему в Хайленде непременно присоединится весь клан Макдоннелов. О своей беседе с Антримом Монтроз рассказал лорду Дигби и попросил сообщить о ней королю. Кроме того, он изъявил готовность собрать своих соотечественников в Оксфорде, отправиться с ними в Шотландию и встретить в горах Антрима, который, по мнению Монтроза, вполне мог собрать и переправить через море самое меньшее две тысячи человек. Монтроз был убежден, что неожиданное выступление сторонников короля в Шотландии вынудит шотландскую армию спешно возвратиться на родину еще до начала кампании в Англии.

После личной беседы с обоими графами король решил оказать им всевозможную поддержку, иначе говоря, одобрить их план, ибо помочь Монтрозу и Антриму деньгами, оружием и амуницией он был просто не в состоянии. Однако на пути к осуществлению их замысла стояло важное препятствие – личная вражда между Антримом и лорд-лейтенантом маркизом Ормондом, который презирал графа как человека легкомысленного и непостоянного и едва ли принял бы всерьез его предложение. Сделать графа совершенно независимым от лорд-лейтенанта было невозможно, с другой стороны, любое ограничение полномочий не пришлось бы по вкусу Антриму. И хотя прибытие отряда из Ольстера принесло бы немалую пользу сторонникам короля в Шотландии и вдобавок уменьшило бы силы мятежников в Ирландии, даже самые близкие друзья Антрима, зная его неблагоразумие, не могли поручиться, что он не совершит каких-нибудь безрассудных поступков, которые, если он будет действовать от имени короля, бросят тень на Его Величество, чем не замедлят воспользоваться враги, давно обвиняющие короля в потворстве ирландским мятежникам.

Все эти затруднения дали ход интриге, которую, однако, долго не удавалось довести до успешного завершения. Дэниел О’Нил, проницательностью и умом превосходивший всех старых ирландцев, уже давно мечтал о должности постельничего Его Величества. Хорошо известный при дворе, где много лет подряд он проводил каждую зиму (летом отправляясь воевать в Нидерланды), богатый, ловкий, обходительный, тонко разбиравшийся в человеческих характерах и умевший располагать к себе, О’Нил был вхож в лучшие общества и пользовался отличной репутацией. С началом смуты в Шотландии он стал командиром кавалерийского эскадрона и показал себя храбрым и толковым офицером. И хотя от природы он был склонен к жизни роскошной и беззаботной, но, когда этого требовали его честь или личный интерес (о котором О’Нил никогда не забывал), он умел быть неутомимо деятельным.

Во время второй Шотландской войны он занимал в армии еще более высокий пост и пользовался доверием заклятых врагов графа Страффорда (против которого О’Нил имел предубеждение как ирландец), но когда Парламент повел себя слишком дерзко, перешел на сторону двора. Участники тогдашних интриг более всего заботились о себе, желая получить награду за риск, и королева то ли прямо пообещала, то ли внушила О’Нилу надежду на должность постельничего. Начало Гражданской войны застало О’Нила в Нидерландах, куда он бежал, переодевшись в женское платье, из Тауэра (Парламент обвинил его в государственной измене). О’Нил немедленно вернулся в Англию и поступил кавалерийским подполковником на службу к принцу Руперту. Принц, однако, упорно обходил его своими милостями, предпочитая повышать в звании офицеров, имевших, как полагал О’Нил, гораздо меньше заслуг. Надежды на должность постельничего, несмотря на ходатайства друзей и просьбы королевы,также не сбылись: король не мог простить О’Нилу его роль в деле Страффорда.

И вот теперь замысел Монтроза и Антрима – а посредником между ними и королем выступал в этом деле лорд Дигби, близкий друг О’Нила, – открыл для него новые возможности. Все знали, что О’Нил, благодаря родству, дружбе и давнему знакомству, обладает огромным влиянием на Антрима; и что, с другой стороны, О’Нила ценит и уважает маркиз Ормонд. Сославшись на эти обстоятельства, Дигби и предложил королю отправить в Ирландию вместе с Антримом О’Нила: последний, пользуясь своим безусловным авторитетом в глазах графа, удержит его от безрассудных поступков, уладит его ссору с Ормондом и заставит во всем повиноваться лорд-лейтенанту. Королю эта мысль понравилась, и тогда Дигби посоветовал Его Величеству лично поговорить на сей счет с О’Нилом, ведь он, Дигби, не уверенный в том, одобрит ли король его план, ничего пока О’Нилу не рассказывал.

Король призвал к себе О’Нила и спросил, что он думает о планах Антрима и Монтроза. О’Нил ответил, что граф Антрим и в самом деле обладает большим влиянием в Ирландии и способен собрать достаточное число стойких и храбрых солдат, однако осуществлению всего этого замысла могут помешать два важных препятствия – взаимная неприязнь между графом и лорд-лейтенантом, а также легкомыслие и тщеславие самого Антрима; о последнем обстоятельстве О’Нил говорил с неохотой, как бы превозмогая самого себя, ведь речь шла о человеке, за которого, уверял О’Нил, он готов был, не задумываясь, отдать собственную жизнь.

Удовлетворенный откровенностью собеседника, король сказал, что он и сам имел на сей счет серьезные опасения, но теперь знает, как можно все эти препятствия преодолеть – в Ирландию вместе с Антримом отправится О’Нил.Услыхав о подобном предложении, ловкий притворщик изобразил совершенное изумление и полнейшее замешательство. Он, разумеется, не посмеет ослушаться прямого приказа короля, но такое поручение, уверял О’Нил, станет для него великим несчастьем, ибо он не хочет покидать короля и ехать в Ирландию именно теперь, когда неминуемо приближается решающая битва в Англии, в которой он непременно желает принять личное участие. Король настаивал, утверждая, что от успеха этого предприятия зависит судьба его короны, О’Нил упрямился, ссылаясь на скромность своих способностей, несоразмерных столь трудной задаче, и в конце концов Его Величество велел О’Нилу поговорить с Дигби, который и сообщит ему о всех подробностях их плана.

Через несколько дней лорд Дигби сообщил королю, что Антрим рад тому, что Его Величество позволил рассказать об их плане О’Нилу, и будет чрезвычайно доволен, если король велит О’Нилу ехать вместе с ним, ведь мысль об отправке нескольких тысяч ирландских солдат в Шотландию может не понравиться вождям мятежников – здесь-то и понадобятся услуги Дэниела О’Нила, который наверняка убедит своего дядю Оуэна О’Нила, командующего войсками ирландцев в Ольстере, их отпустить. Затем Дигби рассказал, что О’Нил просит освободить его от этого поручения, ибо сильнее всего на свете желает сражаться за короля здесь, в Англии; что его, Дигби, уговоры и внушения не помогают сломить упрямство О’Нила, который намерен пасть к стопам короля и молить его отправить в Ирландию кого-нибудь другого. Единственный выход из положения, заключил Дигби, это дать О’Нилу прямой и строгий приказ отложить все сомнения и готовиться к скорому отъезду. Король последовал этому совету.

Несколько дней спустя Дигби вновь явился к его Величеству и сообщил, что у О’Нила есть одна смиренная просьба; что речь идет о должности постельничего (которую ему уже давно обещала королева); и что по его, Дигби, мнению, король поступит чрезвычайно разумно, оказав О’Нилу подобную милость, ибо столь очевидный знак благоволения Его Величества поднимет авторитет О’Нила в глазах соотечественников, а это, в свою очередь, поможет ему и Антриму привести в исполнение задуманный в Оксфорде план. В конце концов, красноречие и вкрадчивость Дигби сделали свое дело, и ему, хотя и с превеликим трудом, удалось уговорить короля.

Одновременно с этой интригой велась и другая, в пользу графа Антрима. Об этом последнем король имел самое невысокое мнение, но его супругу герцогиню Бекингем, даму умную и приятную, искренне уважал – среди прочего еще и потому, что хранил благодарную память о ее первом муже (которого, как ему казалось, она слишком быстро забыла). И вот, перед самым отъездом Антрима герцогиня пожаловалась королю на то, что ее супруга обходят при дворе милостями, между тем в Ирландии, куда он должен отправиться с важным поручением, репутация любого вельможи в глазах его вассалов и держателей прямо зависит от степени монаршего к нему благоволения, и именно теперь бесспорное свидетельство милости короля совершенно необходимо ее мужу. Слова герцогини не слишком понравились королю, но он не счел возможным отказать ей в просьбе, и граф Антрим стал маркизом.

Антрим и О’Нил, добившиеся своего и чрезвычайно довольные, отправились в Ирландию, а граф Монтроз не без трудностей и приключений прибыл в шотландский Хайленд.Там, в заранее условленном месте, он дождался обещанного Антримом отряда – 1500 отличных солдат под начальством Александра Макдоннела, после чего, присоединив к ним своих шотландских сторонников, поднял восстание в пользу короля, одержал немало славных побед и едва не подчинил себе все королевство. Поразительные деяния Монтроза, как и трагический его конец, достойны служить предметом отдельной истории (которую уже написал на латинском языке один ученый шотландский прелат); мы же сочли необходимым предпослать ей нечто вроде введения, рассказав о событиях, происходивших при дворе и известных до сих пор лишь немногим. >

Королю теперь стало ясно, что несмотря на все разногласия в Палатах и раздоры в Сити, парламентская армия сможет выступить в поход прежде, чем он окажется в состоянии дать ей должный отпор; по этой причине он все сильнее желал, чтобы принц поскорее покинул Оксфорд и отправился в Бристоль, что тот и сделал через две недели после окончания переговоров в Аксбридже. А поскольку король уже принял решение (которое по его воле хранили в тайне, ибо народу внушались совсем другие мысли), что принц уедет на запад только для того, чтобы не оставаться более вместе с отцом, и будет лишь держать там свой двор, но не участвовать в военных действиях и даже не находиться при какой-либо армии, то было бы очень хорошо, а по мнению проницательных людей, чрезвычайно желательно, чтобы и свой собственный двор король перевел на запад – в Бристоль или, еще лучше, в Эксетер.

Как Ридинг, так и Абингдон были уже в руках неприятеля, что превращало Оксфорд в передовую квартиру и неподходящее место для дальнейшего пребывания в нем двора, и хотя выгодное местоположение и наличие сильного пояса фортификаций позволяли надеяться на успешную оборону, однако из-за великого множества находившихся в городе дам и знатных особ отразить вражеский удар было бы едва ли возможно. Равным образом решиться на осаду Оксфорда, еще не добившись полного успеха в других местах, неприятель мог бы только в том случае, если бы полагал, что его обитатели не захотят долго терпеть сколько-нибудь серьезные бедствия и лишения. И если бы в Оксфорде оставили тогда сильный гарнизон, а двор и вельмож перевели вместе с принцем на запад, то королю, вероятно, удалось бы вскоре захватить близлежащие укрепленные пункты, пополнить до весны свою армию и к тому моменту, который он счел бы подходящим для открытия кампании, назначить Оксфорд местом сбора для всех своих войск. Препятствие, однако, заключалось в том, что не только дамы (чей голос много значил при обсуждении вопросов государственной важности), но и множество иных особ всякого звания и состояния, превосходно устроившихся в оксфордских колледжах, наверняка громко возроптали бы против переезда туда, где им не удалось бы найти для себя столь же удобные жилища. Кроме того, сам король, питая августейшую любовь к университету, достойному, как он полагал, высокой чести служить его местопребыванием, твердо решил, что он не попадет в руки варваров и не подвергнется военным невзгодам прежде, чем будут приняты все необходимые меры, дабы спасти это древнее и почтенное учреждение от грабежа, святотатства и разрушения.

<  Таким образом, планы отъезда двора на запад, так и не ставшие, впрочем, предметом публичного обсуждения, были отложены в сторону. Мало того, двое влиятельных вельмож, герцог Ричмонд и граф Саутгемптон, назначенные членами совета, долженствовавшего состоять при особе принца, попросили у короля дозволения остаться с ним в Оксфорде: первый, верно служивший Его Величеству, когда столь многие его покинули, счел теперь обидной для своей репутации необходимость жить вдали от короля; второй сослался на то, что он недавно вступил в брак и не может, без больших для себя неудобств, ни оставить семью в Оксфорде, ни взять ее с собой в Бристоль. Король не стал упорствовать и принял их оправдания. Но уже тогда можно было предвидеть, что тем членам совета, которые отправились с принцем на запад, будет очень трудно, если события примут неблагоприятный оборот, добиться должного повиновения приказам Его Высочества.

Около этого времени заседавшие в Вестминстере особы послужили орудием божественной справедливости. Мы уже не раз упоминали о сэре Джоне Готэме, который перед самым началом войны запер перед королем ворота Гулля и отказался впустить его в город. Что еще поразительнее, этот безрассудный поступок совершил потомок древнего рода, человек, обладавший крупным состоянием, неизменно преданный королю и церкви и не обуреваемый безумными религиозными мечтаниями. Но личная вражда к графу Страффорду, тщеславие и честолюбие заставили его присоединиться к людям, которых он не уважал и чьи замыслы были ему ненавистны. Впрочем, принимая от Парламента должность гулльского коменданта, сэр Джон не мог и подумать, что станет участником мятежа: он рассчитывал, что король вскоре примирится с Палатами, а нынешний пост поможет его дальнейшему возвышению. Обнаружив, что дело зашло дальше, чем он предполагал, Готэм попытался выпутаться из затруднительного положения, в которое сам себя поставил. Палаты заподозрили неладное и бдительно следили за действиями сэра Джона, в том числе и с помощью его сына, не ладившего с отцом и в то время пользовавшегося полным их доверием. Впоследствии, однако, поведение Готэма-младшего изменилось: человек гордый и упрямый, он не пожелал повиноваться приказам лорда Ферфакса и вступил в тайную переписку с маркизом Ньюкаслом. Проведав о его сношениях с неприятелем, Парламент велел немедленно арестовать обоих Готэмов.

Обвиненные в государственной измене и посаженные в Тауэр, отец и сын Готэмы, хотя против них уже имелось достаточное количество улик, так и не предстали тогда перед судом – до времени их спасало покровительство многочисленных друзей в обеих Палатах. Затем, однако, верх в Парламенте взяла партия, вознамерившаяся преобразовать армию; чтобы преподать своим сторонникам суровый и страшный урок и навсегда отбить у них охоту к измене, она решительно потребовала привлечь Готэмов к военному суду за предательство, а прежние их заступники, утратившие ныне свое влияние, уже ничем не могли им помочь. Отца обвиняли прежде всего в том, что он позволил бежать лорду Дигби; главной же уликой против сына явилось его письмо к маркизу Ньюкаслу, представленное суду предателем-слугой. Отчаянно цепляясь за жизнь, оба прибегли к самым подлым и низким средствам, до которых редко опускаются христиане, но военный трибунал признал их виновными и приговорил к смерти.

Утром того самого дня, когда предстояло умереть сэру Джону Готэму (казнь его сына назначили на следующий день), Палата пэров распорядилась отложить его казнь на трое суток – но общины, взбешенные дерзостью лордов, тут же постановили, что любые отсрочки приведения приговоров в исполнение, предоставленные Верхней палатой без согласия Нижней, не могут иметь силы. Из-за этого происшествия сын был казнен на день раньше отца. Смерть свою он встретил мужественно, обвинив Парламент в продолжении войны и отказавшись признать собственную вину. На другой день на эшафот взошел Готэм-старший. Действительно ли Питерс, как многие тогда полагали, обещал сэру Джону, что его лишь покажут толпе, а затем вновь отправят в Тауэр, или, что вероятнее, отчаяние сломило его дух, но когда Готэм понял, что враги не дадут ему прожить еще два дня, дарованные пэрами, он, совершенно подавленный, едва сумел выговорить на эшафоте несколько слов и позволил своему нечестивому исповеднику Питерсу объявить народу, что преступник открыл ему свои грехи и признал вину перед Парламентом. Страшная судьба, постигшая двух несчастных джентльменов, была связана с таким множеством необыкновенных обстоятельств, что люди, хорошо знавшие характеры, настроения и поступки Готэмов, не могли не признать во всем этом деле прямое вмешательство Всемогущего Господа. >

Так как последнее действие по отношению к армии короля, совершенное графом Эссексом в должности главнокомандующего перед тем, как он возвратил свой генеральский патент Парламенту, имело место еще до конца этого года, то, принимая в расчет сам этот поступок и связанные с ним обстоятельства, будет правильно упомянуть о нем именно здесь. Речь идет о письме, подписанном графом Эссексом и посланном через трубача принцу Руперту, но составленном комитетом Парламента и оглашенном в обеих Палатах прежде, чем под ним поставил свою подпись главнокомандующий, который во всех отправляемых им официальных бумагах имел обыкновение строго соблюдать формальности и приличия. Это было чрезвычайно возмутительное письмо, написанное по столь же возмутительному поводу. Несколькими месяцами ранее Парламент принял ордонанс, запрещавший давать пощаду любым ирландцам, взятым в плен на море или на суше. Тогда на него не обратили должного внимания, а точнее, король долгое время вообще ничего о нем не знал, хотя граф Уорвик и офицеры его флота, захватывая ирландские фрегаты или каперские суда, каждый раз приказывали вязать спина к спине и бросать за борт всех пленных моряков этой нации, без разбора их звания и состояния – лишь бы это были ирландцы. Каждый день столь жестокой смертью погибало множество несчастных; когда же об этом стало известно всем, король по-прежнему молчал, ведь ни один из них не состоял у него на службе, и, несмотря на все бесчеловечие подобных действий, если бы Его Величество выразил свое возмущение ими, то немедленно подвергся бы обвинениям в том, что он заботится о судьбе ирландских мятежников и благоволит к ним.

Но совсем недавно, когда в одном бою на суше в плен попали королевские солдаты, те из них, кого признали ирландцами – десять или двенадцать человек – были на этом основании повешены. Услыхав об этом варварском деянии, принц Руперт (а он как раз захватил в плен точно такое же число вражеских солдат) велел повесить их на ближайшем дереве. Парламент же назвал его поступок актом вопиющего беззакония и жестокости и поручил графу Эссексу выразить принцу чрезвычайно резкий протест, для чего и было составлено упомянутое выше письмо, к коему прилагалась копия парламентского ордонанса, также сопровождавшаяся весьма суровыми упреками Руперту, который, пытаясь оправдать собственную бесчеловечность, имеет-де наглость ссылаться на ордонанс Палат. Именно тогда король и узнал о существовании этой декларации, имевшей отношение к войне в Англии; впрочем, с самого ее начала о подобных случаях ничего не было слышно. Вполне обоснованный ответ (раздраженной резкостью тона не уступавший вызывающей дерзости парламентского послания) принц отправил Эссексу, и граф, получив письмо Руперта на другой день после того, как сам подал в отставку, немедленно переслал его Палатам, которых оно привело в совершенную ярость.

4 марта принц Уэльский расстался с отцом и примерно неделю спустя прибыл в Бристоль, где ему предстояло теперь действовать самостоятельно, сообразуясь с обстоятельствами – или скорее сидеть тихо, не предпринимая никаких действий. Ведь единственной целью его удаления из Оксфорда, как уже говорилось выше, было добиться того, чтобы в дальнейшем принц и король никогда не могли подвергнуться одной и той же опасности одновременно, и, согласно этому плану, принц не должен был ни собирать какие-либо войска, кроме безусловно необходимых для защиты его особы, ни перемещаться на запад далее Бристоля. Но успел принц провести на новом месте и трех дней, как были перехвачены письма, раскрывшие план Уоллера, который, уклонившись от встречи с Горингом и освободив от осады Таунтон, рассчитывал на обратном пути захватить внезапной атакой Бристоль. Несколько сообщников Уоллера тотчас бежали из города, прочие же, совершенно обескураженные разоблачением их замысла, соглашались теперь со всеми предложениями королевских властей. В общем, лорд Гоптон навел в Бристоле порядок и подготовил город к обороне, так что никаких причин опасаться Уоллера более не существовало; к тому же самого Уоллера вскоре вызвали в Лондон, где, в соответствии с Ордонансом о самоотречении, ему предстояло подать в отставку.

Этими событиями завершился 1644 год, ими же мы закончим и настоящую книгу нашей истории.